Пятнадцать первых поцелуев

Когда Дазай стал Исполнителем, он получил свой личный кабинет. Действительно большой и находящийся двумя этажами ниже обиталища Мори, он включал в себя саму рабочую зону, личную спальню, ванную комнату и гардеробную. Напротив входа в кабинет всегда стоял дубовый рабочий стол со стационарным компьютером и двумя мониторами. Был шкаф с многочисленными папками, кожаный диван прямо у окна с кофейным столиком, живой папоротник, за которым ухаживала Гин, потому что уборщиц Дазай к себе не пускал. Пусть стильная, но всё же малообжитая спальня создавала атмосферу склепа, судя по тому, что постель всегда была идеально заправлена, а на прикроватной мебели лежал слой пыли — Осаму никогда на ней не спал. В полках ванной он хранил бинты, скромный набор принадлежностей и мыльных средств, а в самом низу, где на одной из небольших дверцей был замок, стояла шкатулка с чистыми лезвиями. Гардеробная, пусть и большая, пустовала — только несколько одинаковых костюмов и рубашек, пара спортивных штанов с футболкой, бельё да сменные туфли. Большую часть времени Дазай проводил вне кабинета, словно искренне его ненавидел и пытался реже вспоминать, что он существует. Прежде он обитал в жилой зоне со всеми юнитами, где небольшая комнатка да дырка слива в полу вместо нормальной душевой кабины были его постоянным местом присутствия. Точно такая же была и всё ещё оставалась у Чуи в момент назначения Дазая на пост члена Исполкома. Более того — они, по сути, соседствовали. Порой, пытаясь уснуть, Накахара слышал, как за стенкой скребётся одна надоедливая забинтованная мышь. Потом мышь принималась настукивать азбукой Морзе всякие оскорбления, на которые Чуя со временем начал отвечать. Когда Дазая официально перевели в новый кабинет, и он перестал ночевать в старой комнате, у Чуи начался затяжной период бессонницы. Пока однажды ночью, спустя всего неделю, в его стену не постучалась мышь. Прошло чуть больше месяца, когда Мори решил, что его идеальному дуэту необходимо работать сообща не только в поле, но и в бумажной среде. Стол Дазая сдвинулся вбок, рядом с ним появился точно такой же. В кабинете стало чаще пахнуть сигаретами, полки заняли мелкие сувениры из командировок, порой было слышно, как за дверью негромко играет какая-то инди-музыка. Они работали вместе и не выносили это от слова совсем. Ругались пуще прежнего, порой Чуя швырялся вещами и единожды даже разбил статуэткой окно. Была зима, и пока кабинет не привели в порядок, находиться там было ужасно холодно. Накахара пил горячий чай, сидел в пальто и тёплой шапке, хлюпал носом и постоянно оскальзывался пальцами по клавиатуре из-за защитного крема на руках, которым посоветовала мазаться сестрица. Дазай, сидящий слева, кажется, вовсе не беспокоился из-за жуткого непогодья, но его выдавал нездоровый румянец на лице и тихое хриплое покашливание. Никто из них так и не ушёл из кабинета и не стал работать в другом месте, дожидаясь, когда сменят окно. Чуя неизменно возвращался спать в жилую зону: кровать-то в кабинете Исполнителя была одна. И каждую ночь слышал Морзе и засыпал под него. Когда Дазай ушёл, Мори окончательно перевёл Чую в кабинет. Убрали лишний стол и компьютер, стало намного тише. Накахара лично избавился от кровати, висящих в гардеробе одинаковых костюмов и рубашек. Как смог, сменил там всё, что могло напоминать о присутствии Осаму — оказалось, сделать это несложно, потому что больше всего отпечатков было в рабочей зоне. Вечером того же дня Чуя взломал замок на нижней дверце в ванной, бессонной ночью — закопал собственноручно лезвия под скамейкой в небольшом парке рядом со штабом, где когда-то часто курил с Дазаем. Дезориентированный перебросом, всё ещё чувствующий привкус персикового мороженого на губах, он делает шаг назад и едва не спотыкается о собственный плащ. Чуя глубоко вдыхает, сорвано выдыхает и повторяет снова, пока кислород в груди не перестаёт полыхать, как вспыхнувший фосфор. Два стола, диван, полка с безделушками, папоротник в углу. Большое окно с тёмными гардинами, дверь в спальню, за которой ещё одна — в ванную комнату. Только на одну секунду он поверил, что получилось, что этот Дазай действительно смог отправить его в правильный мир. Но уже больше четырёх лет здесь должен стоять только один стол. — Прошлое? — шёпотом произносит Чуя и медленно обходит кабинет, разглядывая полки. Он точно помнит, что вот эту хрустальную рыбу привёз из Нагасаки после того, как ему исполнилось восемнадцать. Лёгкая дрожь в груди, оставшаяся после поцелуя, быстро пропадает, вытесняемая нарастающей тревогой. Он ведь так и не знает, как именно работает этот кошмар с мирами, может ли быть так, что сдвиг его перемещений отбросил Чую в реальность, но на много лет назад? Это даже хуже прошлых предположений. Переживать заново всё, начиная с вторжения Гильдии и заканчивая вампирским вирусом Стокера, даже близко не похоже на приятное времяпровождение. В спальне старая кровать с идеальными пыльными простынями, в гардеробной — одинаковые чёрные костюмы. Погружённый в изучение, Чуя далеко не сразу понимает, что чувствует себя странно. Тело будто стало легче и двигается нескоординировано, словно он разучился нормально ходить и держать спину прямо. Списав это на ошеломление после переброса, Накахара приближается к двери в ванную — если на полке окажутся лезвия, вопрос можно считать частично закрытым. Он в прошлом, и это очень, просто чертовски плохо. Дверь поддаётся легко, он по памяти нащупывает переключатель. — Какого… хуя… Всего на одну секунду Чуя правда надеется, что ему померещилось. Мало ли какие психотравмы можно себе нанести, если начнёшь бегать по мирам в попытке поцеловаться с Дазаем. Но предательское изображение в зеркале никуда не исчезает. — Блять! Ладно, в этом есть плюс: он не в прошлом. Не в своём. Из очевидных минусов — из зеркала на него глядит широко распахнутыми глазами девица с лицом Накахары, его волосами, его шляпой, его… всем. Абсолютно идентичная, весьма миловидная дамочка, которая повторяет за ним жест, когда Чуя нервно прикладывает ладонь к собственному лицу. А потом она точно так же вопит благим матом и отшатывается назад, спотыкаясь о порог ванной, и чудом удерживается на машинально активированной Смутной Печали. — Сука! — прокуренный, но однозначно женский голос повышается на несколько октав, когда Чуя кидается назад к зеркалу и ощупывает холодную поверхность пальцами. Леди в зеркале повторяет за ним и выглядит ошеломлённой. Чуя её понимает — он бы тоже охренел. — Вашу мать! Вселенная с хитровыебаным лисом? Мир, где он шатается по школе и тесно контактирует с матерью Дазая, которая выглядит абсолютно как он? Да ладно, там ему хотя бы пол не сменили! Сучья Книга, какому отшибленному пришла в голову идея написать вселенную, в которой он чёртова женщина?! Тело в зеркале всё больше теряет признаки шока и всё сильнее становится алым от ярости. Просто вспыхивает до корней волос, чем ещё больше злит, потому что на ебаной дамочке это выражение лица Чуи выглядит чертовски убого. Она приоткрывает губы, покрытые лёгким блеском, шире, распахивает подведённые голубые глаза, алеет очаровательным, чтоб его, румянцем, и выглядит не как готовая убивать, а как героиня самого дешёвого и тупого сериала. — Я размалёванная баба, — хрипит Накахара и пытается потереть пальцем чёрный лайнер под глазом, но тот остаётся на месте, как прибитый гвоздями. — О, блять, нет. Ладно. Так. Могло быть и хуже, верно? Всегда может быть хуже, это просто другой мир, это просто очередная тупая вселенная, и, если она похожа на его, значит, Дазай в мафии, значит, его можно найти и покончить с этим очень быстро. — А Дазаю тоже пол сменили? — вырывается рефлекторное, а потом где-то в мозгах защёлкивает, и у девчонки в зеркале начинают дрожать губы. Чуя с ужасом понимает, что это его собственный рот сейчас почти истерично хлопает и предвещает близость срыва. — Так, сучка, не реви. Он обращается к леди в отражении, и та открывает рот вместе с ним, отдавая ответный приказ прекратить развозить сопли. Господи, каков пиздец. Сперва Чуя бросается назад в кабинет и шарит в полках стола Дазая, потому что точно помнит, что там спрятано за ворохом всякого мусора. Безошибочно находит початую бутылку Чиваса и гранённый стакан, в который щедро плещет виски и залпом выпивает. Терпкий горьковатый алкоголь прокатывается по горлу, оседает привкусом на языке и теплеет в груди. Глубоко вздохнув, Чуя наливает ещё и снова опрокидывает хайболл, бормоча: — Хуйня. Это хуйня. Ничего критичного. Ну стал женщиной, с кем не бывает. Могло быть и хуже. Женщины такие же, как мужчины. Ничего особенного… Господи, у меня же нет месячных, правда?.. Страшная и унылая мысль заставляет выпить третий бокал и вернуться назад в ванную, где Чуя хватается за пуговицы на жилете и замирает. Под несколькими слоями ткани он отчётливо ощущает выпуклость, которой у него на самом деле нет. Две выпуклости. — У меня сиськи… — растерянно сообщает он дамочке в зеркале. Та выглядит не менее удивлённой. — Пиздец. Вообще-то ничего в груди плохого, конечно, нет. В женской груди — тем более, и Чуя за свою жизнь немало их повидал и вполне себе участвовал в процессе, где обнажённые леди — непосредственная его часть. Трахался, грубо говоря, и никогда не думал о том, что в этом есть нечто странное. Но одно дело видеть голые сиськи на другом человеке и совершенно другое — понимать, что теперь они есть у тебя. Насколько будет нормальным раздеться и, ну… Посмотреть на себя со стороны? Технически, это его тело, фактически — альтернативной версии, которая как бы девушка, и не значит ли это, что он воспользуется положением?.. Боже, лишь бы ему не приспичило в туалет за время, пока будет искать Дазая. Опыт, конечно, уникальный. В своё время кто-то из мелких оперативников, с которыми Чуя часто зависал и проводил им тренировки, выдал простой в своей гениальности вопрос. — Что бы вы сделали, став на один день женщиной? — спросил он тогда у отряда. Послышались невнятные смешки, кто-то честно признался, что попробовал бы переспать с другой девушкой. На уточнение, и в чём тогда разница, сомневающийся в гендерной идентичности сообщил, что «это другое». Предположений и вариантов была масса, в основном шутки сводились к сексу или хотя бы мастурбации, мол, у девушек же всё по-другому, интересно, что они там испытывают. Чуя на обращённый уже к нему вопрос промолчал и отправил бежать по залу круги: нечего хрень городить в разгар тренировки. Да и как-то неинтересно было: с девушками что в мафии, что за её пределами он обходился хорошо, в постели никто не жаловался, а если бы какой-то одарённый рискнул поменять весьма специфическим даром его пол… Что ж, пришлось бы пережить три тысячи отвратительных шуток Дазая, пока тот бы не обнулил будущий труп. А теперь вот это. Женское тело правда ощущается иначе: ноги сами собой по привычке выписывают ровную походку по линии, явно выправленную местной Озаки, сам вес уменьшился, даже мышцы не так сильно ощущаются, хотя всё ещё на месте. Убрав руки подальше от груди, Чуя пробует сделать круг по кабинету, легко подпрыгивает, активировав Смутную Печаль, из-за чего едва не врезается в потолок головой — ну конечно, он-то привык к собственной массе и тому, как она работает с даром. Хочется материть самого себя, да только это как-то неправильно в подобной ситуации. Из прострации, в которой Чуя искренне старался не думать о том, что там у него в штанах и под рубашкой, его выводит вибрация. Телефон в кармане брюк сотрясается от беззвучного входящего звонка. Приходится пошариться по собственному бедру и вспыхнуть от понимания, что они стали шире и круглее. — Чуя-кун? — слава яйцам, голос Мори не звучит как женский. У Чуи вырывается невольно облегчённый выдох и становится немного спокойнее на душе: слышать вновь Огая — как привет из реального мира. — Зайди в мой кабинет. Это срочно. Он отключается быстрее, чем Накахара успевает ответить что-то. Да и Чуя не уверен, что способен выдавливать из себя слова и не обращать внимание, насколько иначе звучит — может, стоит говорить постоянно шёпотом, чтобы не дёргаться? Несмотря ни на что, снова вернуться в штаб действительно здорово. Знакомый до последнего блика на окнах коридор с длинной тёмно-красной дорожкой ковра, в котором совсем немного пахнет пылью. На улице солнце достаточно высоко, зелёная зона вокруг реки пышет свежестью — либо уже поздняя весна, либо началось лето. Судя по тому, что полоса огибающего шоссе полностью заполнена машинами, Чую забросило в довольно-таки раннее утро. Ему почти жаль, что между его кабинетом и Мори — всего два этажа на обособленном лифте: так и подмывает пройтись по остальной части здания, увидеть Коё, Хироцу или Акутагаву. То, что его преследовало омерзительным чувством в прошлом мире, теперь возможно. Посмотреть им всем в лица, убедить себя, что все живы. Пусть это пока не настолько сильно ощущается, но на фоне тревоги тоска по родному и привычному миру всё нарастает. Ничего не изменилось — по бокам от больших двустворчатых дверей замерла охрана с одинаково постными лицами и Фамасами наперевес. Они молча расступаются в стороны, стоит Чуе приблизиться, коротко постучать и произнести этим кошмарным девичьим голосом: — Я вхожу, босс. Весь кабинет погружён в мрачную темноту. Гигантские панорамные стёкла завешены механическими ставнями, не пропуская дневного света. Горят только немногочисленные лампы, которые высвечивают фигуру Мори Огая, сидящего за своим письменным столом. Чуя невольно напрягается. Даже Элизы не видно поблизости, а вся атмосфера так и кричит о том, что разговор будет неприятным и серьёзным. Мысли о женственности собственного тела полностью исчезают, когда Мори поднимает голову от документов и щурится. — Проходи, — кивает он и, когда Накахара приближается, произносит без улыбки: — Я решил, что не стоит сообщать такие новости по телефону, поэтому прошу прощения, что прервал твою миссию. Передай данные, которые ты смогла собрать, Хироцу-сану, его отряд продолжит расследование. Почему-то эти слова кажутся знакомыми, но Чуя в упор не может вспомнить, когда и при каких обстоятельствах их слышал. Хуже всего, что рационально думать просто не выходит — он упорно скатывается в расслабленное облегчение, несмотря на общее настроение в кабинете. Мори буквально первый близкий человек, которого он увидел в параллельных мирах, и выглядит он абсолютно так же, как и всегда — лишь немного моложе. — Хорошо, — выдавливает он, напоминая себе, что нельзя показывать внутреннего раздрая. Мори медленно кивает, не отрывая от него взгляда. Сканирующий, внимательный — это так сильно похоже на то, как на него смотрел Осаму. Будто пытается препарировать и определить, что творится на душе. Только зачем Огаю так пристально анализировать его эмоции прямо сейчас? Он пока ничего критичного не сказал. Видимо, поняв что-то для себя, Мори произносит: — Прежде, чем я скажу это, напоминаю: любые твои несанкционированные действия будут расценены как нарушение моего прямого приказа. Это понятно? — Да, — как можно ровнее отвечает он, хмурясь всё больше. Где он слышал этот диалог прежде? Или это не его мысли, а какие-то воспоминания этой версии Накахары и сейчас ему передаётся всё как дежа вю? — Конечно, босс. Да что ж он так тянет? Как будто думает, что стоит сказать следующую фразу — и Чуя взбесится, начав крушить всё вокруг. — Нет смысла скрывать это дальше, — продолжая смотреть ему прямо в глаза, говорит Мори. — Дазай-кун покинула мафию и теперь считается предательницей. Но лишь номинально. Её не будут преследовать как нарушителя. Ах. Так вот почему это всё так знакомо. Атмосфера в кабинете, слова Мори — это всё уже происходило в те самые восемнадцать. Теперь он вспомнил. Тогда, незадолго до случившегося, его отправили в Саппоро на переговоры, которые были лишь прикрытием для расследования. Местная группировка, желающая заключить договор с Портовой мафией Йокогамы, уже избавилась от своего лидера. Тогдашний новый управленец желал видеть на встрече самого Огая и Осаму — босса и его правую руку, которых должны были казнить люди, не согласные с политикой сотрудничества. Конечно, сам Мори не собирался появляться в Саппоро — когда агенты Порта в городе сообщили, что есть весомые доказательства смерти прошлого главы, стало понятно: им готовят ловушку. Обязанностью Чуи было разобраться в правдивости данных и, если они подтвердятся, обезглавить во время переговоров враждебно настроенный отряд. Всё растянулось более, чем на месяц. Большинство доказательств оказались поддельными, пришлось выискивать и тех, кто их распространил, дознаваться о целях фабрикации, искать самому новые. Дазай не выходил на связь, расспросить его о мыслях насчёт всего этого бреда не было возможности. Расследование закончилось ничем: Чую выдернули буквально за несколько дней до переговоров, которые Мори официальным письмом предложил перенести из-за «непредвиденных обстоятельств». Возвращаясь в Йокогаму, Накахара не мог взять в толк, что Огай собирается делать с этим и почему ему не дали закончить всё — явно проблем было бы меньше. Однако уже в кабинете ранним утром нового дня его поставили перед фактом: Дазай исчез, считается предателем, но приказа о его преследовании не будет. Тогда жизнь Чуи разделилась буквально на «до» и «после». Мори не стал его посвящать в детали, лишь уточнил, что это напрямую связано с делом об организации Мимик, и, если будет желание, Накахара может сам проверить документацию. Он даже не сказал, жив ли Осаму, ограничился тем самым «покинул мафию» и добавил, что использование Порчи отныне под строжайшим запретом, а Чуя — полноправный и единственный владелец некогда общего кабинета, с которым он может делать что угодно. Первые несколько дней после этого прошли как в тумане. Чуя работал, как и раньше, переоборудовал оставленные комнаты, забрал часть незаконченных дел Дазая. Со стороны могло показаться, что он едва ли изменился, и только Коё и Мори были в курсе того, как беспробудно он пил по ночам. Не засыпая, не отвечая на звонки, методично напивался, чтобы в голове перестало бешено стучать невнятной болью. Было паршиво, отвратительно, хотелось то рвать и метать, то растянуться на полу и невидяще таращиться в потолок. Это было несправедливо — то, что он даже не заслужил хоть какого-то сообщения. Записки. Намёка. Чего угодно. То, что Дазай сбежал, отошло на второй план, когда Чуя понял, что его номер стал недоступен. Мыслей, что именно он собирался говорить, не было никаких — было желание убедиться, что придурок всё ещё жив. В документах о Мимике была очень сухая информация, оборванная на коротких фразах, зато в ней читалось самое главное — Ода Сакуноске погиб во время миссии, героически сразившись за Порт, чем принёс мафии разрешение на ведение дел одарёнными. Не было никаких сомнений, что он стал причиной побега Осаму. Чуя прекрасно знал, насколько повязаны эти двое. Сам Накахара лишался друзей и близких, своих отрядов, но оставался жить несмотря ни на что. Но Дазай… Дазай был другим. Когда у него появился тот, кто действительно был похож на друга, Чуя вздохнул с облегчением — не только потому, что в кои-то веки Осаму стал действительно живым, но и потому, что он меньше околачивался возле самого Чуи. «Сложные чувства», появившиеся ещё до этого, перестали так сильно отзываться в груди. И только одна мысль преследовала его, не давая уснуть. Что, если Дазай сделал то, к чему так стремился? Придурок мог находиться где угодно, лишь бы не появлялся на глазах. Лишь бы был при этом жив. Когда алкогольный морок закончился после длительных бесед с Мори и сестрицей, Чуя получил разрешение провести собственные поиски. — Я клянусь, что не сделаю ему ничего, — сказал он тогда, глядя Огаю в глаза. — Чёрт, я в курсе, что он нужен Вам живым, даже лезть в это не хочу. Просто… Дайте мне разобраться. Ему померещился призрак улыбки в губах Мори, который ответил согласием. Пришлось напрячь все подпольные источники информации, не связанные напрямую с деятельностью Порта: в стенах штаба ходило много слухов, были недовольные, которые не понимали, почему Дазай не объявлен в розыск, как и все предатели. Рты затыкал Рюноске, но это не значило, что получилось вычислить всех. Цепочка слухов, обрывков диалогов и выпытанных насильно данных привели Чую в Цитадель Мёртвых: старую башню, которая когда-то должна была стать подарком парламентария иностранному представительству в Японии, но её строительство так и не закончилось. Оно прекратилось, когда рядом с ней прогремел взрыв, положивший начало району Сурибачи: ни один чиновник из Европы или Америки не пожелал бы располагать посольство рядом с местом такой катастрофы. В башне Чуя нашёл только признаки того, что здесь действительно жили. Главная зала с высокими витражными окнами, светлая и холодная, грязная, пыльная, содержала в себе остатки быта: брошенный рваный футон, бутылки из-под саке, окурки, железную промышленную бочку с углями на дне. Окровавленные бинты. И ни намёка на хоть какое-то послание. Когда многим позже Накахара узнал от своих источников, что подозрительно похожий на Дазая Осаму человек покинул город на угнанной машине, он вздохнул с облегчением. И пообещал себе больше никогда не открывать запертую в сердце шкатулку со «сложными чувствами». — Чуя-кун? — голос Мори выводит его из пучины воспоминаний и заставляет вернуться на грешную землю. Чуя понимает, что всё это время стоял на одном месте с пустым выражением лица и молчал. Прочистив горло, он отвечает негромко: — Понял. Всего на мгновение, но лицо Огая теряет маску равнодушия, на нём проступает удивление, однако исчезает так же быстро. — Кабинет теперь полностью твой. Можешь делать с ним, что пожелаешь. И также, думаю, не нужно уточнять, что с этого момента ты не используешь Порчу. Я хочу, чтобы ты это запомнила, — он цитирует самого себя из реальной вселенной, на что Чуя только кивает, обдумывая не слова, а собственные действия. — Ты свободна. Там, у себя, их разговор длился гораздо дольше, потому что Накахара далеко не сразу пришёл в себя после известий и потом ещё много расспрашивал о подробностях произошедшего. Но здесь ему это не надо — возможно, от того Огай и выглядит слегка обескураженным, но Чуе уже плевать. Он вылетает за дверь, едва не вписавшись бедром в створку, несётся вперёд по коридорам, пока не возвращается в кабинет. — Придурок, чёртов придурок, сейчас… Так, — он бормочет всё вслух и роется в гардеробной, пытаясь найти собственную сменную одежду. — Если ты сидишь в этой сраной башне, я тебя оттуда вытащу, кусок дерьма… Сомнений в том, что эта версия Дазая не отличается от той, что была в прошлый раз, нет никаких. Она до боли знакома, почти идентичная, а значит всё должно сработать с первого раза. Когда Осаму начал этот свой бред с попытками поговорить, Чуя потратил уйму времени на анализ происходящего. Не просто так взялись мысли, что у Дазая проснулись какие-то загадочные чувства — достаточно было вспомнить всё, что их связывало в Порту, и добавить к этому последние месяцы их жизни. Значит, уже к этому времени хоть какие-то намётки желания у Дазая должны были появиться — вытащить их наружу, забрать поцелуй и свалить из этого мира в другой не должно быть проблемой. Быстро, методично, до свидания. О том, насколько это само по себе отвратительно звучит, Чуя отказывается думать. Он никому здесь ничего не должен, а вот своему миру — очень даже. Через КПП выходить нельзя — Мори сразу узнает об этом и может сделать выводы, а Чуе не нужны свидетели. Единственный вариант — сбежать через окно в кабинете, пересечь по воздуху часть района, спуститься в Сурибачи и оттуда добраться до Цитадели, не привлекая к себе много внимания. Ему нахрен не нужен хвост, который сообщит в Порт обо всём. Он так сильно погружён в собственные спешащие мысли, что абсолютно машинально скидывает с себя жилет и тонкую светлую рубашку, оставаясь в одном…лифчике. Да, без всяких кружев и бантиков, просто белом бюстгальтере, но это всё ещё он и он всё ещё находится на груди размером двойка навскидку. — О, — тяжело роняет Чуя, осознав это, и невольно таращится вниз. Упругие, слегка загорелые половинки, которые перетягивает чуть выше сосков полоска светлой плотной ткани. Вид, бесспорно, очаровательный, да только эта грудь всё ещё присоединена к его телу. — Ладно. Я забуду про это. Надеюсь. Он оперативно прячет наготу под спортивной байкой, засовывает в её карман найденный бумажник, с закрытыми глазами переодевает брюки на тренировочные штаны, надеясь, что не заденет случайно край белья, переобувает ботинки с невысоким каблуком на кроссовки и прячет перевязанные волосы под кепку, чтобы не быть слишком узнаваемым. Кому угодно из мафии бросятся в глаза рыжие кудри, в этом мире ещё более густые и длинные, и всё, усилия кицунэ под хвост. — Ну, погнали, — стоя уже на подоконнике, вздыхает он, отталкивается и срывается вниз с огромной высоты. На секунду мир переворачивается перед глазами, когда гравитация играет против него, утягивая всё быстрее к земле, а затем всё прекращается. Плотный ореол алого свечения помогает задержаться у стены, упереться в неё ногами и устремиться вперёд. Возможность парить над городом всегда заставляла его улыбаться. Даже когда всё дело было в необходимости как можно быстрее добраться до места битвы, Чуя не отказывал себе в том, чтобы полностью прочувствовать всем телом, каково это: рассекать собой воздух, быть невесомым и смертельно быстрым, управлять самой основой земного притяжения. Но только не в этот раз: вместо удовлетворения он чувствует только желание врезаться на полной скорости в остов уродливой башни, подняться на самый верх и покончить со всем. Этот мир ему претит, слишком сильно напоминая о кошмарном периоде жизни. Мягко приземлившись в самой отдалённой части Сурибачи, Чуя быстро проходит мимо крайних домов, стараясь не привлекать к себе слишком много внимания. В его реальности этой точки уже давно нет: после инцидента с Шибусавой никто не стал восстанавливать разбитый до основания район. Никому и никогда не было дела до неблагополучного Сурибачи, где царило беззаконие и ежедневно случались стычки банд. Другое дело Чуя, который мельком озирается: ему в глаза бросаются узнаваемые места вроде заколоченного кафе, где на самом деле из-под полы торговали краденными пушками, и с виду нежилая хибара, владелец которой толкал уведённый у мафии героин. Здесь прошло его второе детство, прерванное Дазаем. За пересечением дорог прямо на выходе из Сурибачи высится Цитадель Мёртвых: уродливая высотка, похожая на гниющий труп мистического существа, до сих пор скрипящего в агонии всеми балками и выпадающими стёклами. Территория пусть и огорожена, но Чуя без труда перепрыгивает забор с колючей проволокой и тенью проскальзывает вперёд. Для него в прошлом было загадкой, как Дазай поднялся так высоко, почти на последний из оставшихся этажей, но здесь его это мало волнует. Гораздо важнее — тут ли Осаму. Возможно, он придёт и осядет здесь позже, однако… Вероятно, это шестое чувство, Чуя списывает его на то, что чувствует запах мёртвой рыбы за километры, оправдывает как может колотящееся нервно сердце, пока взлетает наверх, изредка отталкиваясь от опорных плит. Он приземляется над залой с витражными стёклами, чтобы не выдать себя сразу, и немо приоткрывает губы, беззвучно выдыхая. Всё, как он запомнил. Грязный пыльный пол в осколках бетона, радужные блики от солнца на поверхностях, старый рваный футон у самых окон, бутылки и окурки. А в центре всего этого — железная строительная бочка, в которой прямо сейчас полыхает огонь. Фигура в чёрном кажется отсюда намного меньше и хрупче. Забинтованная рука в алых пятнах подливает саке в костёр, на секунду прикладывается к таре, а потом отставляет её, уже пустую, в сторону. Пламя взмывает над бочкой чуть выше. Чуя никогда не думал, что увидит его снова таким. Молодым, обёрнутым в тьму, сгорбленным под грузом жизни и тушащего окурок сигареты о запястье, почти не прикрытое сползшей марлей. — Я знаю, что ты здесь, — раздаётся негромкое, но звук отбивается эхом о стены и становится резче. — Раз уж пришла казнить, хоть имей честь в глаза мне посмотреть. Накахара не сразу понимает, почему голос Дазая кажется иным. Абсолютно неудивительно, что он смог почувствовать его присутствие, гораздо важнее — как Осаму звучит. Бесцветно и невесело, хоть под конец фразы и срывается в смешок. А ещё… Ещё Мори сказал не «его». Он сказал «её». Больше нет смысла скрываться. Чуя одним плавным прыжком приземляется на пол и застывает, когда Дазай медленно поднимается и поворачивается к нему. Он совсем как Танэ, только моложе. Он совсем как прошлый Осаму, только… Девушка. Такая же высокая, каким был его Дазай в свои восемнадцать, с таким же масочным лицом, бледной пергаментной кожей, тёмными карими глазами, ни один из которых не скрыт. Только волосы длиннее, струятся по плечам и почти доходят до лишь слегка выделяющейся груди в не запахнутом пиджаке и грязно-серой рубашке. Её ворот раскрыт, верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая тонкие, просто кукольные ключицы вразлёт. Она безумно похожа и бесспорно красива. Настолько, что всего на секунду у Чуи перехватывает дыхание. В голове ни одной шутки, которая могла бы родиться при других обстоятельствах, только пустота и бьющееся в её цепях ошеломляющее «о господи…». — Будешь нападать? — спрашивает Осаму спокойно и чуть склоняет набок голову. В её глазах ни следа беспокойства или волнения — полный штиль. — Учти, что я не собираюсь просто стоять и ждать, когда ты вышибешь мне мозги. — Что? — слабо бормочет Чуя и поспешно мотает головой, когда смысл слов доходит до очарованного сознания. — Херню не неси, я здесь не чтобы казнить тебя или типа того. Дазай не меняется в лице, только немного хмурится и меняет позу на не менее закрытую. — Если ты здесь не за этим, то почему? Убедить меня вернуться? Передать страстные пожелания Мори-сана? Высказать за взорванную машину? Звучит… Обидно. Осаму говорит то, что думает, не преувеличивает. И это действительно отвратительно, как он… Она. Как она верит в каждое своё слово. Будто эта версия Чуи могла бы правда прийти, чтобы сделать нечто подобное — начать уговаривать или вовсе убить. Дазая, который ушёл не просто куда-то, в Агентство, в котором стал живее, чем когда-либо; Осаму, безраздельно доверившегося и принявшего ответную честь. «Только, возможно, — понимает вдруг растерянно Чуя, — он правда думал, что я бы сделал это. И она тоже так думает». — Я не… — он тушуется и покороблено мнёт пальцы. Ощущение, что когда-то давно он сделал нечто неверное, поселилось в груди и не отпускает. — Я не собираюсь делать ничего из этого. Просто хочу убедиться, что ты жива. В этот раз Дазай всё же немного оттаивает. Её глаза совсем немного расширяются, а мягкие полные губы дёргаются в намёке на улыбку. — Ну, — невесело, но чуть громче говорит она, — судя по одежде Чуи, она тоже подалась в предатели. А босс в курсе, что его госпожа Полторашка смылась из штаба, чтобы найти беглянку? Чуя вспыхивает за секунду. Она действительно Дазай — тоже не может удержаться от того, чтобы отбрить хохмой про рост. — Сама полторашка, — рявкает он оскорблённо. — Всё в высоту ушло, а в грудь нихрена, да? Это получается случайно — Накахара вовсе не собирался оценивать её сиськи, это же сиськи чёртового Осаму Дазая! Только хриплый вопль «Я не то имел в виду!» застревает в горле, когда Дазай очень демонстративно распахивает пиджак и расстёгивает ещё несколько пуговиц на рубашке. Никакого лифчика под ним нет, только ещё один плотный слой бинтов, утягивающих небольшие половинки. Осаму показательно таращится вниз, потом поднимает взгляд, на дне которого слабо задрожали звёзды. — Главное не размер груди, а как ты умеешь с ней обращаться, — веско замечает она Чуе, который медленно закипает до алого румянца. — Могу дать персональный урок. О боже. Перед ним стоит чёртов Осаму женской версии, полуобнажённый и предлагающий «дать урок по обращению с грудью». Абсурдность ситуации почти перекрывает полыхнувшую на самом дне мысль, что… Ну вообще… — Что ты жжёшь? — поспешно меняет тему Чуя, задвигая непрошенное и смущающее на дно черепной коробки. Дазай, чёрт её возьми, так и не прикрывает наготу. Уголки её губ чуть опускаются, а тон становится из почти смешливого искусственно безразличным: — Плащ, который подарил Мори-сан. Тот, который носила последний год, я оставила Акутагаве-куну. Его помешанность на мне сильна ровно настолько, чтобы он и женские обноски примерил и таскался с ними как с драгоценностью. Больше Осаму на него не смотрит: садится перед бочкой и вскрывает новую бутылку, доливая дешёвый алкоголь в начавший потухать костёр. Языки пламени показываются над её краями и высвечивают спутанные волосы Дазая. Чуя собирался покончить со всем быстро. Просто прийти — просто забрать своё и оставить местной Накахаре разбираться с последствиями. Вот только ни слова через сухое горло не проталкиваются, ни ноги шага не делают. Он хмуро смотрит на ставшие совсем узкими плечи, на которые наброшен пиджак, на тёмно-каштановые пряди, густой волной спадающие на спину. Дазай кажется совсем маленькой, даже её пальцы — тонкие и изящные — чужеродно смотрятся на горлышке бутылки, которую она поднимает, чтобы сделать глоток со дна. «Мне жаль», — хочется сказать, но это и в мыслях звучит ужасно и пусто. «Я знаю про Сакуноске», — приходит на ум следующая фраза, но застревает на языке. «С тобой всё будет хорошо», — появляется последняя, но кто может гарантировать, что Чуя своим появлением уже не изменил будущее? Как эффект бабочки, его действия повлекут за собой последствия. Кто знает, вдруг что-то пойдёт не так с Агентством? Или из-за него Дазая найдут те, кому он в бытности мафиози попортил кровь? Он рефлекторно и бесшумно двигается по кругу, обходя бочку и становясь с обратной стороны. В уменьшающемся постепенно огне Чуя видит низко опущенную голову, густую тёмную чёлку, обрамляющую лицо. Тонкие, как веточки, руки в испачканных бинтах, которыми Осаму обхватила острые колени. Горячий воздух от костра искажает её облик, делает расплывчатым, почти призрачным. А ведь Дазай так сидел днями один. Пока Накахара лелеял свою боль и несправедливость, Осаму, лишившийся места, которое мог звать домом когда-то, единственного друга, всего, из чего состояла его жизнь, сидел здесь один на холодном мраморном полу и топил в алкоголе догорающий плащ. На секунду, но что-то сжимается в сердце Чуи. Не жалость, вовсе нет, поганое чувство. Наверное, больше всего это похоже на искреннее сочувствие. На то, как дёргается та самая неразорванная с годами связь. Он тихо вздыхает, снимает капюшон толстовки и кепку, встряхивает волосами. — Хочешь погулять? — спрашивает Чуя. Плечи Дазая коротко приподнимаются. — Я тебе куплю… плюшевого краба. Или мороженое. Или ещё что-нибудь. На мост посмотрим. Шмотки тебе поменяем, а то выглядишь как псина побитая. — Слышать такое от собачонки, вроде тебя, довольно странно, — шепчет в свои колени Осаму. Она убирает ладонью мешающие пряди и открывает лицо, полное неясных, ломких эмоций. — Ты так странно себя ведёшь. Накахара прежде не думал, что однажды увидит эту сторону. Разбитую, обречённую. Ничего общего с той пустотой, лёгшей отпечатком в момент попыток наложить на себя руки. Ему кажется, он перестаёт замечать, что пряди отличаются длиной, а черты лица более плавные и аккуратные. Чуя смотрит только в глаза, блестящие осколками хрусталя, и спрашивает себя, насколько был честен с могилой Артюра. — Ну хватит, — сглотнув ком в горле, хрипит он и одной рукой поднимает лежащий рядом осколок бетона. Крошит его в мелкий песок и засыпает им остатки плаща и языки пламени в бочке. — Вставай уже, принцесса. Чуя протягивает ладонь и ждёт несколько долгих мгновений, пока Осаму смотрит на неё. А потом с облегчением вздыхает, потому что Дазай кладёт свои красивые шрамированые пальцы ему на кожу. Тепло, проскочившее под прикосновением, похоже на электрический разряд. Накахара одним слитным жестом поднимает её с пола и не пытается улыбнуться, зная, что у него не получится. Глядит внимательно на Дазая и ловит ответный взгляд, постепенно становящийся из смертельно уставшего просто сонным. Это слишком. То, какая тишина повисает между ними ненадолго. То, что Чуя видит в этой незнакомой девушке из другого мира восемнадцатилетнего Осаму. То, что он чувствует себя одновременно ужасно и так, словно исправляет какую-то ошибку. Будто собирается поговорить. — Пойдём, — ему приходится встряхнуть головой и отвернуться, чтобы искусственно бодрый голос встал барьером. — Чёрт побери, как ты вообще забралась на эту верхотуру? Мне и то пришлось на Смутной Печали по балкам прыгать. Дазай, так и не выпустившая его ладонь из хватки, вдруг сипло хихикает. — Просто мини-мафия мыслит чересчур прямо, а надо обходными путями и лазейками. Здесь остались строительные леса и железные лестницы. Чуя очень неправдоподобно делает вид, что он не страхует Осаму, которая, совсем как сраная воздушная акробатка, перебирает руками по опорам и спускается по хлипким конструкциям. Единожды у него невольно вырывается резкий вопль, когда Дазай оскальзывает туфлей на небольшом каблуке по железкам и оступается. Заполошная резкая мысль диктует протянуть руки и схватиться за закрытую одеждой часть тела, но Осаму, повисшая на одной руке на краю строительных лесов, только оборачивается и хитро сверкает ему глазами. — Что, испугалась? — Идиотка! — рявкает Чуя и не отводит взгляда, пока тихо смеющаяся Дазай не вернёт ладонь на опору и не продолжит спускаться уже аккуратно. — Ради всего святого, ну почему ты… — Потому что у Чуи-чан очень яркие эмоции, — не глядя на него, беспечно отзывается Осаму. — Какая я тебе нахрен Чуя-чан?! — Тебе же всегда нравилось, когда я тебя так зову. — Брехня, — с уверенностью возражает Чуя и наконец расслабляется, когда Дазай ступает ногами на ровный пол нижнего этажа. Он уверен, что ни в какой вселенной не позволил бы называть себя «Чуя-чан», даже в такой девчачьей, как эта. — Тупая рыбина. — Мерзкая слизнячка, — парирует Осаму и, на секунду обернувшись, припускает быстрым летящим шагом на освещённую солнцем улицу. Происходи это в его мире, Чуя мог бы придумать что-то. Он мог бы затащить Дазая в аркаду или на тот самый берег, где они часто зависали перед миссиями, набрав дешёвой еды в вакуумных упаковках. Были ещё бары и заброшки, маленькие парки и крыши домов. Однако… Ну, Осаму как бы девушка. Надо об этом не забывать. Пока Дазай пролазит через дырку в заборе, зацепившись за него пиджаком и едва не порвав, Чуя смотрит ей вслед и кусает губу. Он смог как минимум заинтересовать её и заставить выйти из-под полы, да только обычно Осаму откатывает к заводским настройкам за доли секунды — та самая его непредсказуемость, когда не знаешь, что может стать триггером. Вдруг крыша вызовет у него желание сигануть вниз после всего произошедшего? Или какой-нибудь подпольный бар вызовет ассоциации с Люпином? А его здешняя версия вообще гуляет с Осаму по таким местам? — Ну долго ты ещё? — горланят с той стороны забора. — Или тебя ветром сдуло, крошка-мафиози? Чуя перепрыгивает преграду, приземляется рядом и почти заносит ладонь, чтобы машинально отвесить тумака, но вовремя останавливается. Это же не просто Дазай, это женщина. Осаму весело сверкает глазами, глядя, как Накахара сжимает пальцы в кулак и насильно их опускает вниз. — Да ты настоящая леди, — певуче произносит она. Не будь Чуя уверен, что не выдал себя никаким образом, он бы решил, что Дазай обо всём догадалась и сейчас просто издевается. — Ну? Куда идём? Возможно, сестрица бы огрела его веером по макушке за то, как Накахара представляет себе выведение женщин из депрессивного состояния. Но Коё сейчас рядом нет, есть только Осаму, которую Чуя взглядом просит наконец застегнуть пиджак. Когда Дазай нехотя делает это, он машет ладонью, приказывая следовать за собой. В отличие от остальных его версий, эта модификация Осаму почему-то не вызывает такого беспокойства. Нет ощущения, будто это чужой человек, принявший знакомую личину. Наверное, потому и хочется сделать для неё что-то. Ну хотя бы что-нибудь, лишь бы больше не думать про ледяной зал Цитадели и полыхающий в бочке чёрный плащ. Лишь бы не думать, что сам когда-то не сделал ничего, чтобы поддержать. Они ловят такси, Чуя по памяти называет адрес и откидывает голову на мягкую спинку, скосив взгляд. Осаму прислонилась лбом к стеклу и таращится куда-то на дорогу, снова тихая и чёрно-белая с вкраплениями красного на бинтах. Вид раздражает до чёртиков. — И зачем? — осоловело спрашивает она, когда водитель высаживает их на парковке перед гигантским торговым центром. Множество этажей, обитых снаружи стеклом, огромные экраны, которые транслируют всякую рекламу, толпы ряженых студентов с кофейными стаканчиками, какой-то уличный музыкант, собирающий вокруг себя публику с камерами. На всё это Осаму смотрит с искренним непониманием и поворачивается к Чуе, который нервно теребит край толстовки. — Чуя-чан хочет довести меня до припадка столпотворением людей? Очень интересный способ, пожалуй, здесь достаточно высокая крыша, чтобы я захотела сброситься с неё. — Нет, — раздражённо вздыхает Чуя. Ему неловко настолько, что румянец на щеках полыхает ярче. Но Дазая правда стоит переодеть, чтобы очевидно грязная и старая одежда перестала напоминать о произошедшем. А ещё говорят, что шоппинг поднимает настроение и что женщины его любят. — Пойдём, дура. Он почти срывается с места вперёд, но Осаму его останавливает, как бы невзначай протянув руку. Накахара надеется, что его пальцы не дрожат, когда он обнимает ладонью чужое тонкое запястье и тянет Дазая за собой. Это было бы так легко сейчас — развернуться, схватить за лацканы пиджака и поцеловать. Но у него даже не возникает идеи сделать это, только не сейчас, когда Осаму доверчиво тащится за ним на буксире и несмешно комментирует интерьер торгового центра. Огромные залы полны людей, наполнены шумом и музыкой, прерываемой громкими объявлениями о распродажах и поисках потерявшихся на этажах детей. Чуя петляет между людьми, шипит, когда в него врезаются, и ни на секунду не выпускает руки Дазая. — Чуя, смотри! — вдруг одёргивают его. Когда Чуя едва не вписывается носом в спину какого-то мужика, раздражение вскипает ярче, но он всё же разворачивается. Дазай влепилась носом в стеклянную витрину бутика с дизайнерским женским бельём. На манекене за ней — миленький светло-голубой комплект: мягкая широкая футболка и предательски крошечные трусики. Если верхняя часть «костюма» испещрена рисунком в виде косточек и собачьих мисочек, то отрезок ткани, почти не прикрывающий пластмассовые гениталии, украшен изображением пёсьей морды. — Э… — выдаёт Чуя, непонимающе таращась на Дазая. — Я думаю, что тебе пойдёт, — с обезоруживающей улыбкой заверяет его Осаму. Она вновь сияет, и, хотя глаз веселье едва ли касается, на её скулах появляется едва заметный румянец. — Может, примеришь? Для меня. Обещаю, это очень поднимет мне настроение. Накахаре приходится напомнить себе, что он здесь, чтобы исправить ошибки прошлого и поддержать эту девушку. Настолько, насколько он умеет. Не ударить за тупую шутку, не кинуть в полном шумных толп магазине и не сбежать подальше от предательской фантазии, которая подбрасывает ему образ надевания комплекта с собачьей физиономией. Господи, он очень старается. Встряхнув головой, Чуя утаскивает Дазая подальше от дурацкого комплекта. Осаму сразу притихает, из хватки не вырывается, но когда Накахара мельком оборачивается, то вновь видит на её лице это потерянное и опустевшее выражение. Её переключает за секунды — от весёлого и заговорщицкого до вот этого странного и портящего её очаровательное лицо. «У Чуи-чан очень яркие эмоции», — вспоминает он чужие слова и хмурится, продолжая искать подходящий бутик. Она как будто расстроена тем, что Чуя совсем не отреагировал на подколку. Это странно осознавать. В смысле, то, что Дазай после всего, что случилось с ней в последние дни, всё ещё может улыбаться, но лишь в те моменты, когда Накахара ярко отзывается на слова и действия. Стоит ему стать серьёзнее и замолчать, Осаму возвращается в собственные мысли и всем видом показывает, что не хочет быть здесь, и не понимает, зачем всё это нужно. Параллелей с его миром не избежать. Может быть… Может, Дазай нёс постоянно всю ту оскорбительную чушь не потому, что правда ставил целью задеть, а пытался обратить на себя внимание. Так, как умеет, ведь прямые слова абсолютно не для него, а Чуя, вместо того чтобы читать по изнанке каждую фразу, реагировал. И опять же — так, как умеет, с кулаками и гневным шипением в лицо. И только недавно Осаму начал пытаться заговорить с ним вроде как по-человечески, да только… — Сюда, — бурчит он негромко и затягивает Дазая за собой в магазин какого-то бренда, на вид выглядящего вполне прилично. — Нужно снять с тебя это тряпьё, а то от тебя воняет пылью. Вот это можешь взять. Чуя снимает с плечиков весьма симпатичный кардиган бутылочного цвета и швыряет в руки Осаму. Та непонимающе и даже брезгливо растягивает в руках вещь. — Я это не надену, — она качает головой и дует губы. — Что с твоим вкусом, Чуя? Хотя бы одна из нас должна выглядеть красиво и достойно, а ты пытаешься приравнять меня к твоему образу быдла. — Красиво и достойно? — Накахара вскидывает бровь и показательно окидывает взглядом Дазая. — То есть вот эти грязные брюки и бинты, пиджак, который ты порвала. И волосы, которые расчёски не видели, — это красиво и достойно? — Вот волосы мои не трогай, я их отращиваю, чтобы повеситься на них, — Дазай швыряет на стойку кардиган и складывает руки на груди. — Я отказываюсь надевать это уродство. Господи, с ней ещё тяжелее, чем с Дазаем. Тот хотя бы носил одно и то же, а новый образ себе собрал из говна и палок самостоятельно, и… Новый образ. Чуя распахивает глаза шире и издаёт тихое «о». — Ты только что оргазм поймала? — интересуется Осаму. — Если да, то мне приятно, что я стала его причиной. — Ебало завали, — отмахивается Накахара и спешит между стойками, вешалками и полками, выискивая что-то знакомое и похожее. Что может быть менее напоминающим о мафии, чем то, что теперь носит Осаму? Светлое, иное по крою и виду. Он никогда не признается вслух, но Дазаю правда идут эти его новые шмотки. Он выглядит в них свежо и даже немного обворожительно. Даже сраный аквамариновый камень, который болтается в его галстуке-боло… «Как мои глаза», — мелькает бездумная мысль, от которой Чуя отмахивается, потому что наконец-то находит то, что нужно. Он заталкивает Дазая в примерочную с ворохом светлых рубашек, узких брюк, жилеток и свитеров, задёргивая штору. — И не выходи, пока не станешь похожа на адекватного человека! — рявкает он вслед пискнувшей Осаму, которую похоронило под килограммами ткани. Задёрнув шторку, Чуя громко вздыхает и садится на низкий пуфик напротив кабинки, закрывая ладонями полыхающее лицо. Зачем он вообще всё это делает? Да, поддержать, исправить ошибку, напомнить Дазаю, что та не одна в произошедшем. Это всё очень мило, конечно, но реакции собственного тела ошеломляют. Дело ли в том, что оно женское и остро реагирует выбросами гормонов, или в чём-то другом. В этот момент Чуя ощущает слишком многое: смущение, нечто сродни азарта, нервное возбуждение. Необъяснимую ностальгическую тоску по моментам, которых никогда не случалось между ним и Дазаем. «Боже, я всё делаю только хуже, — растерянно думает Чуя, потирая напряжённые виски. — Я хотел избежать этого всего, а не закапывать себя ещё глубже и…» — Чуя, — тянут уныло за шторкой. — Я себе волосы выдрала этой тупой пуговицей сзади. Иди сюда и помоги мне, полторашка. Не закапывать себя глубже не получается, потому что руки сами тянутся к кабинке и открывают её. Если он и ожидал какой-то подставы, то точно не такого рода. Дазай с красным от злости лицом дёргает в пальцах ворот одной из рубашек с пуговицей на задней стороне, а сама стоит полностью обнажённой. Она зачем-то сняла свои брюки и не надела ничего взамен, демонстрируя теперь молочно-белые бёдра с обмотками бинтов на некоторых местах и низко сидящие трусы-шортики. Над самым краем резинки торчат острые круглые косточки, плоский, даже немного впалый живот поджимается, когда Дазай устало закидывает себе на плечо рубашку и упирает руки в бока. Чуя правда машинально разглядывает её: и аккуратную капельку пупка, и тонкие белёсые шрамы на коже, и полоски марли, которые по-прежнему скрывают грудь, но, он готов поклясться, через них можно разглядеть соски. О чёрт. Хорошо, что у него не встал. Хорошо, что вставать просто нечему. «Это Дазай», — напоминает себе Чуя, когда заходит в кабинку и задёргивает шторку, скрывая их обоих от чужих глаз. Напоминание делает только хуже, честно говоря. — Хоть портки бы надела, — бормочет он, натягивая шёлковую рубашку на кряхтящую Осаму и заставляя её повернуться к себе спиной. — Никакого стыда. — Ой, да кого стесняться, тебя что ли? — отмахивается Дазай. — Мы друг друга столько раз голыми видели, что можно вообще без одежды ходить. Кстати, не хочешь раздеться? — Завались. От её слов вспыхивает сильнее лицо и трясутся руки, но Чуя отводит волосы с её спины и укладывает пряди на плечо. Пуговица ходит в пальцах, как припадочная, но ему удаётся застегнуть её в петельку и расправить складки. — Вроде нормально выглядит, — говорит он хрипло, глядя в зеркало, к которому Дазай повернулась лицом. Жемчужного цвета ткань и правда смотрится на ней красиво. Даже немного провокационно, резко контрастируя с бельём и обнажёнными ногами. — Дальше сама. — Да ладно! — Осаму резко поворачивается. Из-за её блядского роста Чуя почти дышит ей в грудь. — Это ты меня сюда притащила, а теперь сбегаешь? Давай помогай. Только чудом он сдерживается от того, чтобы сбежать и больше не появляться рядом с Дазаем. Боже, это просто девушка, он их видел не раз, не два и даже не десять, а трясётся нервно, будто девственник в свою первую ночь. Но правда, есть очень веское оправдание: это всё ещё Осаму. О том, что и они с Дазаем не счесть сколько раз были обнажены друг перед другом из-за того, что приходилось перевязывать раны и смывать кровь, он отказывается думать. Они оплачивают больше половины того барахла, которое он заставил ноющую Осаму перемерить. Та бесконечно жаловалась то на крой, то на ткань, то на слишком открытое, то на слишком закрытое, то на количество пуговиц, то на их отсутствие — вообще на всё. А ещё неизменно лезла к Чуе, один раз даже случайно (случайно ведь?) схватив пальцами за грудь. После этого Накахара плюнул на то, что они не попробовали ещё одну пару брюк, и вылетел пулей из кабинки под разочарованный вздох Дазая. Да не дай боже он ещё хоть раз окажется с ним-ней наедине в тесном пространстве. «Интересно, а женский организм всегда так реагирует?», — мелькает бездумная мысль, когда Чуя ощущает какое-то подобие щекотной дрожи внизу живота. В итоге магазин они почти успевают покинуть, но что-то опять привлекает внимание Осаму. Накахара замечает её, задумчиво глядящую на очередной манекен, и лучше если это не будет опять что-то с собаками. Чуя почти успевает начать гневную тираду, но осекается, когда понимает, что Дазай рассматривает длинный бежевый плащ. Ох. — Тебе пойдёт, — тихо замечает он. — Правда? — не оборачиваясь, спрашивает Дазай. Её плечи вздрагивают, будто она беззвучно рассмеялась. — Одасаку такой носил. Забавно, что ты думаешь, будто мне это пойдёт. — Я не думаю, я знаю, — он резко сдёргивает плащ с плечиков, перепроверяет размер и всучивает его в руки слабо улыбающейся Осаму. — На. И не смотри так на меня, нервируешь. — Чуя-чан очень странно себя ведёт, — произносит Дазай, сжимая пальцами бежевую ткань. В её глазах появляются какие-то странные эмоции, когда она одними губами говорит: — Спасибо. Она делает с ним что-то ужасное. Чуя хочет зло схватить её за плечи и встряхнуть, приказав больше так не делать. Он продолжает видеть в этом лице другого, но всё равно того же самого человека, который… Не должен с ним так разговаривать. Это делает всё ещё сложнее. Ему становится тяжелее. Нужно собраться. Нужно напомнить себе, что это не Дазай. Что он может сделать для неё, но чего никогда не сделает для Осаму? Решение находится само по себе, когда он вылетает из магазина, нагруженный пакетами, озирается по сторонам и замечает те странные глупые столики, за которыми мастера делают быстрый маникюр улыбающимся девчонкам. — Вот, — быстро бормочет он Дазаю, которая издаёт хрюкающий звук. — Не смешно. Что может больше поднять настроение женщине, чем колупание ногтей и держание их в ублюдской лампе? — Действительно, — туманно отзывается Осаму, но напрягается, когда Чуя тащит её за собой к свободным мастерам. — Подожди-подожди, ты же не серьёзно?! Чуя, я не дам свои ногти этим людям! Я вырываю ногти — не мне их вырывают, понимаешь? Отпусти! — Да успокойся, ничего с тобой не сделают, — Чуя насильно усаживает вырывающуюся Осаму на стул и криво улыбается девушке в медицинской маске напротив. — Здрасьте. Вот ей нужен маникюр. Подрежьте там что-нибудь, накрасьте их, я не знаю, Вам виднее. — Добрый день. А цвет выбрали? — мастер абсолютно не обращает внимание на то, как обречённо трепыхается в руках Чуи Дазай. — Чёрный, как моя душа, — стенает Осаму. — Розовенький, — гадливо улыбнувшись, перебивает её Чуя. Неправильные мысли смело из головы, как только он вновь вошёл во вкус издевательств. — Самый розовый, который у вас найдётся. — Я тебе этими ногтями глаза вырву, — шипит Осаму, когда её пальцы подтягивают к машинке, которая жутко гудит и вращает полирующий конус на самом кончике аппарата. — Клянусь, Чуя, ты не переживёшь этот день, я тебя вскрою наживую, сучка, просто убью, я… Она захлёбывается воплем, когда её огрызки на пальцах начинают аккуратно подпиливать. Чуя, усевшийся на свободное кресло рядом, подпирает ладонями лицо и сияет. На лице Дазая — обречённость и обещание страшных мук. Картина, достойная лучших полотен. Неунывающая мастер продолжает свою работу, нервная Осаму крутится на месте, когда задница у неё затекает. Оказалось, что маникюр — нихрена не быстрый процесс, к сороковой минуте Чуя даже начинает жалеть о своём решении. Но, когда первый ноготь Дазая покрывают нежно-розовым лаком, настроение у него скачет выше отметки «идеально». — Ты изверг, ты монстр, — продолжает бормотать Осаму, с ужасом разглядывая свои ногти. — Я тебя так сильно ненавижу, мразь ты мелкая, боже, я никого в своей жизни так не ненавидела, как тебя. Ты худшая из существующих людей, лучше бы ты меня убила… — Я уже говорила, что не сделаю этого, — шёпотом возражает Чуя, улыбаясь шире прежнего. — Страдай. Дазай издаёт горлом страшный звук, опускает голову и больше не шевелится, пока процедура не оканчивается. Она больше не выглядит пустой и мёртвой. На её лице даже слишком много эмоций, и все они адресованы Чуе и пытающему её мастеру. Накахара чувствует, что делает всё правильно. — Ну хватит уже ныть, красиво же получилось, — говорит он, когда Осаму перебирает ногами по торговому центру, всё ещё разглядывая свои пальцы. Розовый лак мило сверкает блёстками на её руках. — Ты стала похожа на девушку. — А с каких пор маникюр делает меня девушкой? — вяло отзывается Дазай. Чуя усмехается и тащит пакеты с купленными вещами, когда Осаму вдруг воздевает руки к потолку и громко объявляет: — Господи, убейте меня уже кто-нибудь, почему я должна терпеть тебя?! Накахара правда пытается себе напомнить, что не должен получать так много удовольствия от того, что происходит. Он правда пытается, честно. Только губы сами растягиваются в улыбке, когда Дазай повторяет свою мольбу о смерти, пугая прохожих до чёртиков. На верхнем этаже торгового центра, куда они пришли под завывания Осаму, располагается несколько ресторанов. Чуя выбирает первый попавшийся и машинально придерживает плечом дверь, когда из заведения выталкивается женщина с безумно агрессивным лицом. Она не смотрит на Накахару и даже задевает своим телом Дазая, не говорит ни слова, продолжая тараном протискиваться в проёме и выкатываться в коридор. — Пожалуйста, — фыркает ей в спину Чуя и уже собирается пройти в ресторан, но женщина оборачивается с возмущённым «Что?». — Я говорю, пожалуйста, сука ты невоспитанная! Кажется, Дазай показывает ей неприличный жест за его спиной, потому что гневный мат дамочки слышен ещё какое-то время, пока они вдвоём проходят по светлому большому ресторану. Их проводит вперёд молчаливая улыбчивая хостесс, которая предлагает сесть на открытой веранде, всучивает в руки по карточке меню и удаляется с поклоном. На такой высоте открывается великолепный вид. Башен мафии отсюда не видно, и Чуя даже этому рад в какой-то степени, потому что… Потому что Дазай. Она не особенно заинтересована пейзажем, но зато не выглядит отрешённой. То и дело продолжает смотреть на свои розовые ногти, вздыхать, бормотать что-то некультурное. Накахара улыбается сам себе и подставляет лицо солнцу и ветру, прислушиваясь к крикам чаек, кружащих недалеко над рекой. Удивительно умиротворяюще, несмотря на то, кто сидит перед ним. — Ну что, — насладившись атмосферой, говорит он и вчитывается в меню. — Э… Клубничное мороженое? Лосось на пару? Салат с… можжевельником? Чего, блять? — Звучит как пытка, — кивает ему Дазай, наконец прекратившая стенать по своим обрубкам. — Почему ты пытаешься меня отравить, Чуя? Маникюра было недостаточно? Растерявшись, Чуя издаёт невнятное «м» и затихает. Может, он погорячился? Женщины тоже считают клубничное мороженое ужасным, а салат с можжевельником — порождением бесов? Что вообще едят девушки, когда находятся в стрессе? Торты? Фаст-фуд? Головы недоброжелателей? Стрессующий Дазай просто переставал есть, так что плохой пример. — А что… ты хочешь? — наконец интересуется он с осторожностью. Дазай громко захлопывает меню и сверкает карими глазами. — Большого запечённого краба и молочный коктейль, — говорит она с таким видом, будто сейчас кончит от чего-то прекрасного. — Нет. Два коктейля. С трубочкой. Краб и молочный коктейль. Очаровательно, блять, просто прекрасно. Чуя снова ощущает себя немного идиотом. Это начинает входить в привычку, но кто бы тут не растерялся, когда перед ним сидит вот эта чертовщина? Пока им готовят заказ, Дазай откидывается на спинку кресла и с заговорщицкой усмешкой разглядывает Накахару, пока тот не выдерживает прямого взгляда и не спрашивает устало: — Чего? Лучше бы он не спрашивал. — Чуя-чан стала моим сахарным папочкой, — Осаму делает свой голос очень высоким и даже писклявым, а потом вдруг пародирует очень натуралистичный стон, словно снимается в хентае. — А-ах, Чуя… На них тут же оборачиваются сидящие рядом посетители, а Чуя вскакивает с места и прижимает ладонь к мягким губам, хрипло шепча: — Ещё один такой звук — и я тебя выброшу с этой веранды. Будешь очень долго лететь, обещаю. Дазай пытается что-то ответить, шевелит ртом, из-за чего проезжается губами по коже Чуи, а потом и вовсе широко облизывает её, заставив отстраниться с приглушённым воплем. — Ты делаешь этот день всё прекраснее, Чуя-чан, продолжай в том же духе, — говорит она с широкой ухмылкой. — Хочешь придушить меня своими прекрасными пальчиками? Я готова. — Ты… — Или, может, обернуть мои волосы удавкой вокруг моей шеи? — Дазай… — Ах! — восклицает картинно Осаму и тянется вперёд, хватая запястья Накахары. — Господи, как я сразу об этом не подумала! Хочешь совершить со мной прекрасное двойное самоуб… — Простите? — испуганно сипит кто-то справа от них. Полыхающий Чуя и не менее довольная Дазай оборачиваются к официанту с двумя большими тарелками. — Э… Ваш заказ, пожалуйста. Позвольте попросить Вас не… Не совершать никаких действий сексуального или умертвляющего характера в нашем заведении. Буду очень благодарен. Спасибо. Простите. Он кланяется с каждым словом и пятится назад, пока не скрывается в ресторане. Несколько мгновений тишину на веранде нарушает только свист ветра и крики чаек, после чего Осаму громко прыскает и заливисто смеётся. Как бы ни старался, Чуя не может сдержаться и подхватывает этот смех, дрожащий на уровне сердца чем-то очень сладким. Больше о самоубийствах они не говорят. Дазай очень споро уплетает за обе щёки нежное крабовое мясо, запивает его молочным коктейлем и ни на секунду не умолкает. Ей, кажется, даже не требуется ответ: она просто забрасывает Чую ничего не значащими историями о прошлом, вспоминает какие-то случаи, перебирает абсолютно бредовые факты, которые ей известны. — Те платья горничных были, кстати, довольно крутыми… — Ты знала, что один чувак умер от того, что дрочил двадцать четыре раза подряд? — Чуя-чан, не носи больше эту толстовку, она скрывает всё самое интересное. — Хочешь попробовать мясо? Нет, не так, с моих рук. Ой, да не психуй, я же о тебе забочусь, комок ты ПМСный. Чуя слушает её, заталкивает в рот заказанную пасту и не может не думать о том, что, если закрыть глаза, он сможет абстрагироваться и действительно представить, что с ним говорит Дазай. Потому что даже здесь это всё про гендерно-нейтральное «я», убогие шутки, колючие, но безобидные оскорбления. Только поэтому он и не отводит взгляда, чтобы напоминать себе, где и с кем он сейчас. Ему слишком хорошо в этом моменте и от этой улыбки. Это ужасно. Это тянет наружу всё, что он не хочет доставать. Осаму не затыкается и на секунду. Они выходят из торгового центра многим позже, идут по медленно темнеющим к вечеру улицам, а Дазай всё никак не замолкает. Она постоянно хватает Чую за руку или дёргает за волосы, взмахивает ладонями, рассказывает небылицы, когда хочет услышать реакцию — бросает очередную шпильку, на которую Чую послушно и неизменно бурно реагирует. В остальное же время Накахара почти ничего не произносит, только продолжает смотреть и всё сильнее теряться в том, что испытывает сейчас. У них никогда не было такого. Случались другие моменты, но он не может вспомнить подобной атмосферы в их общей с Дазаем истории. Наверное, он даже немного жалеет об этом. Могло бы быть лучше. Могло быть хорошо. Не проще, но… — Чуя-Чуя, пойдём сюда! Теперь Дазай тянет его безвольное тело за собой и заталкивает их обоих в зал игровых автоматов, где проводят ещё несколько часов. Чуя проигрывает не потому, что Осаму использует очевидно нечестные приёмы, зажимая своим персонажем героя Накахары в углу и используя бесконечное комбо. Просто Чуя всё ещё где-то в себе и не может сосредоточиться ни на чём, кроме открывшегося осознания. Он сделал всё, чтобы помочь этой версии Дазая. Дать ей то, что не смог дать в своём мире, но это привело к гораздо более ужасным последствиям. К тому, что он не может теперь выбросить из головы и сердца поселившуюся тоску. Это не его мир, но в его вселенной нет больше таких моментов. Чуя сознательно отказался от них сам и всё ещё считает своё решение верным. Однако… Гораздо проще терпеть то, что раскрывается в груди экспансивным патроном, когда не знаешь, что могло бы быть в его жизни, выбери он другой вариант. — С тобой скучно, ты поддаёшься, — дует губы Осаму, победив десять раз из десяти. Она потягивается с хрустом и вновь улыбается. — Но это ничего, я всё равно победила. Так, желание-желание… Чего бы я хотела… Чуя, покажи сиськи. — А? — заторможенно переспрашивает Накахара и вспыхивает, когда смысл сказанного доходит до него. — Ни за что! На свои смотри! — На свои неинтересно, — возражает Дазай, хмурясь. — Ты сама говорила, что видела их много раз. — Но я сейчас хочу! — Нет. Другое выбери. Дазай молчит каких-то несколько секунд, а потом открывает рот. — Тогда дай потрогать клит… Их выгоняют за начавшуюся драку. Чуе уже плевать, что перед ним девушка, он сам женщина, а значит имеет право втащить за всё. Хотя бьёт в полсилы и Осаму, не прекращая, хохочет, охранники зала выводят их обеих, пообещав добавить «дебоширок» в чёрный список. Дазай между делом обещает взорвать их заведение, но её никто всерьёз не воспринимает, а зря. К этому моменту на город уже опустились сумерки. Стало чуть прохладнее и свежее, появились мотыльки, кружащие вокруг фонарей. По тротуару, где они идут, спешат влюблённые парочки и задорно вопящие дети, благообразные старички и офисный планктон. Какой-то очень бледный и уставший парень с алыми волосами и несколькими крашеными в бирюзовый прядями, врезается в Дазая и очень долго извиняется, низко кланяясь. Осаму даже снисходительно хлопает его ладонью по плечу и вручает в его руки крошечный непрозрачный мешочек из общих пакетов. — Что это? — спрашивает Чуя, когда они обходят замершего клерка и удаляются вперёд по улице. — То бельё с собаками, — вздохнув, отвечает Осаму. — Я украла для тебя, но ты так бурно реагируешь, что вряд ли наденешь. Пришлось пожертвовать — он выглядел так, будто собрался с крыши бросаться. Был бы он девушкой, я бы предложила сделать это вместе. А так доброе дело сделала. Вряд ли комплект женского белья с псами спасёт юношу от самоубийства, но Чуя всё равно невольно прыскает. — О да, у тебя это хорошо получается. Добрые дела, в смысле. Он говорит это, не подумав, и осекается, но Осаму не выглядит расстроенной. Так, слегка печально улыбается и кивает ему. Они держат свой путь всё дальше и дальше, пока Дазай вдруг не сворачивает в сторону какого-то переулка. — Пойдём, — зовёт она замершего Чую. — Тут есть выход наверх. Деревянные ступени заброшенного дома скрипят под ногами Накахары, в здании абсолютно темно, но Осаму освещает им путь стащенной у кого-то зажигалкой и горит в этой тьме путеводной звездой, наконец-то не смешиваясь с мёртвой мрачностью старых построек. Чуя послушно выбивает замок на люке, ведущем на крышу, и они вдвоём выбираются под звёздное небо с догорающим на краю закатом. — Впервые здесь с кем-то, — говорит Дазай беспечно и садится почти у самого парапета. — Даже как-то непривычно. Её лицо освещает алое сияние полыхающего неба, делает его нежнее и мягче. Чуя, не отрывая взгляда, устраивается рядом, скрестив ноги и уперевшись ладонями в жёсткое покрытие позади. Здесь свежо и красиво, тепло, намного спокойнее, чем в торговом центре или зале игровых автоматов. Дазай рядом ведёт себя тише прежнего, молчит и думает о чём-то своём с загадочной полуулыбкой, а Накахара, больше не выдержав, в открытую смотрит на неё. — Спасибо, — вдруг произносит Осаму, разбивая молчание. — За день и вообще за всё это. Где-то он уже слышал это и тогда точно так же не знал, что ответить. — Ага, — кивает он и отводит взгляд, пряча лицо за густыми рыжими кудрями. — Не за что. Дазай почему-то мягко усмехается и качается, словно деревце на ветру, в итоге опуская голову на чужие колени и переворачиваясь на спину, чтобы смотреть снизу вверх. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо спрашивает она. Чуя качает головой, теперь уже не смея отворачиваться. Осаму красиво, но немного грустно улыбается. — Хорошо, что ты не моя Чуя. Я бы не смогла потом терпеть мысль о том, что она видела меня такой. У Чуи перехватывает дыхание и разом замирает сердце. По телу проходит нервная судорога, в голове оглушительно звенит и разбивается спокойствие. «Им нельзя знать» «Не верь другим мне» — Не п-понимаю, о чём ты, — скомкано бормочет Накахара и нервно скалится. — Бредишь, да? Всё-таки где-то сиганула с высоты, пока я не видела, и башкой ударилась? С губ Дазая всё не пропадает эта странная усмешка, как будто она знает ровно столько, чтобы это её расстраивало. — Сперва, — шепчет она, — я думала, что тебя кто-то подменил. Принял твою внешность, чтобы вытащить меня из укрытия. У тебя было странное поведение. И кто-то, кто решил использовать карту обмана, знал, что это сработает. Но, когда я взяла тебя за руку… Осаму поднимает ладонь и кладёт прохладные пальцы на щеку Чуи, вырывая из груди того сиплый вздох. — Тогда, — продолжает Дазай, — я поняла, что нет никакого оборотня, принявшего твоё обличие. Я смотрела за твоей реакцией, слушала, что ты говоришь. Ты всё ещё Чуя, но не та, которую я знаю. Она бы не стала делать и произносить такие вещи. Это вновь звучит отвратительно. Насколько же Дазай верит в то, что Чуя не способен пойти ему навстречу. И насколько же сам Чуя виноват в том, что складывается такое впечатление. — Как вы это делаете, — хрипло смеётся он и опускает свою ладонь поверх пальцев Осаму, сжимая. — Ты вторая, кто догадался. Как? — О, — вздыхает Дазай. — Так всё же альтернативная версия, я правильно поняла? Так всё очень просто, Чу. Не знаю, что там в твоём мире происходит, но просто знай. Любая я, проведшая с тобой полжизни, увидит отличия. Мы все… Знаем своего Чую слишком хорошо, потому что постоянно смотрим на него и запоминаем каждую деталь. Почти как признание. От него становится горько во рту и дрожит в груди. Чуя тяжело сглатывает и невольно прикрывает глаза, покачав головой. Он не хочет этого слышать напрямую. Не может. Это сделает всё совсем сложным. — Какая я в твоей вселенной? — спрашивает Осаму с мягкой улыбкой. — Мужчина, — негромко произносит Чуя и невольно усмехается дрожащими губами. — Чертовски бесящий придурок. Слишком умный. Слишком высокий. — Красивый? — Ага, — скрепя сердце, кивает он. — Красивый. И самый сложный, чёрт бы его побрал. Они оба затихают ненадолго. Слышно, как дышит засыпающий город и как громко бьётся глупый орган под рёбрами. — Я хороший человек? — вдруг произносит Дазай. Чуя открывает глаза и смотрит в карюю радужку, на дне которой прорастает слепая вера и надежда. — Ты спасаешь огромное количество людей, — тихо отвечает он, сжав пальцы на ладони Осаму чуть крепче. — У тебя есть хорошие друзья. Можно сказать, семья. Парень, которому ты помог. Бесноватый ботаник с тягой к спискам. Пугающая дамочка-врач, любящая потрошить людей. Мальчишка, который сделал из меня какого-то идола и который ухаживает за цветочками. Пара сумасшедших, занимающихся инцестом. Девочка, похожая на тебя. Самый умный и самый несносный детектив из всех живущих. Старик, который заботится о вас всех. — Звучит ужасно, — Осаму слабо смеётся. А потом стихает, чтобы задать ещё один вопрос: — У меня есть ты? Ужасно. Это всё так ужасно. Он так не хотел этого. — И да, и нет, — сипит Чуя. — Дазай. — М? — Можно… Чёрт. Можно я тебя поцелую? Ему нужно уйти. От этого разговора, в котором он позволил себе слишком много. От этой девушки, в которой он видит другого. От собственного спятившего сердца. — Ты уходишь, — вместо ответа говорит Осаму, но не звучит грустно. Скорее — совсем немного — устало. — Я… Она тянет на себя руку, которую всё ещё сжимает Чуя, наклоняя его к себе. Пульс подскакивает выше и заходится рваной полосой ритма, когда Дазай оставляет на его губах нежный поцелуй. От её волос пахнет пылью и гарью спаленного плаща, немного улицей и ей самой: терпким ароматом хвои и бергамота. Чуе хочется вплести пальцы в эти спутанные пряди, приникнуть к раскрывшемуся ему навстречу рту и забрать то, что он обещает больше никогда не вспоминать. Ему нужно захлопнуть сердце здесь и сейчас. Поддаться в последний раз. Он сделал это уже трижды и больше не может ошибаться. Не до конца повёрнутый в замке ключ пропадает вместе с его душой, выдернутой из этой вселенной.