Пятнадцать первых поцелуев

В ледяном опале отражается его зрачок — расширенный и искажённый формой камня. Серебристое кольцо вокруг него более тусклое, чем Чуя его помнит, но это почти незаметно на тяжело вздымающейся груди в светлой рубашке. Он стоит непозволительно близко и глубоко дышит. Знакомый запах смешивается с ароматом машинного масла и железа, помещение достаточно светлое, но душное. Чуя узнаёт рисунок на стенах, когда с трудом отводит взгляд от галстука-боло: они почему-то выглядят… не такими тяжёлыми и мрачными. Будто бутафорские декорации, которые очень старались сделать похожими на девятую пыточную. Однако, возможно, у него просто плывёт перед глазами от осознания. С губ слетает слабый выдох, когда Чуя поднимает голову выше и сталкивается с карими, слабо мерцающими глазами. Рот Дазая искривлён в саркастичной улыбке, на его скуле ярко полыхает ссадина, а чуть влажные волосы спадают на лоб и делают его до безобразия красивым. Только это не то, что должно происходить. Это было не так. Рукоять ножа — безумно лёгкого — дрожит в пальцах Чуи, когда он машинально отводит лезвие от дёргающегося в его ладони горла. Этот момент. Он помнит его до последнего вздоха, до последнего слова. То, насколько чудовищно горели в нём ярость и обида: не за предательство, за то, как Осаму позволил себе столь фривольно зайти в штаб и вести себя, будто ничего не случилось. Словно он заглянул через недельку после миссии, чтобы пропустить здесь бокальчик и побесить Чую по старой привычке. Дазай выглядел слишком собранным и спокойным, абсолютно не взволнованным тем, что видит перед собой давно оставленного им Накахару. И это было как личное оскорбление, удар ниже пояса: Чуя был готов ко всему, но не к абсолютному безразличию. Он ничего не стоил для Дазая, и ощущать себя настолько незначительным — отвратительно. Вернулся. Он вернулся домой, но, к сожалению, совершенно не туда, куда хотел. Секунды промедления растягиваются для Чуи в часы, когда он хрипло вздыхает, жмурясь и слабо качая головой. Несмотря ни на что, он был совсем не готов снова увидеть Осаму в этот момент и так резко. У него потеет ладонь в перчатке и слабо трясётся рука, которая всё ещё сжимает шею с растянутыми бинтами. — Забыл слова? — в сиплом голосе Дазая слышится намёк на улыбку. Чуя, проглотив язык, снова качает головой. Он не забыл — он не знает, что говорить. Что он сделал тогда? Вступил в короткую рукопашную, услышал про собрание Исполнителей и дурацкое письмо, якобы отправленное Осаму наверх. Ушёл, махнув ладонью, и выдал напоследок немного информации о том, в какой серверной искать данные по тигру. Спародировал богатую дамочку, задохнувшись от смущения, и вернулся к себе в кабинет, чтобы налакаться припрятанного вина — слишком тарабанило сердце и бушевала ярость, ещё немного — и разнёс бы Смутной Печалью полштаба. Нужно уйти и всё обдумать. Хотя бы отстраниться, чтобы не дышать этим запахом и не видеть губы, которые он так жадно целовал всего мгновения назад на мосту. — Снято! Господь всемогущий, я повешусь раньше, чем мы закончим всё! — Перерыв двадцать минут! Над ними звучит резкий сигнал, похожий на школьный звонок, и у Чуи заклинивает что-то в голове. — Эй, перерыв значит, что ты можешь отпустить мою шею, — хрипло смеётся Дазай. Вибрация его горла отдаётся в руку Чуи. — Чего так замер? Расстроился? Не переживай, он всегда такой: в первый день съёмок Асагири довёл Ацуши-куна до слёз, когда заставил его пять раз прыгать в бассейн, имитирующий реку. — Чего? — осоловело переспрашивает Накахара, невольно поддавшись и разжав хватку на чужой шее. — Да, представляешь? — Дазай, как ни в чём не бывало, встаёт ровно и коротко отряхивает свой плащ. — А я вообще просидел в той воде несколько часов, застудил себе мошонку. Но мне было так жалко Ацуши-куна, что я терпел за нас двоих. Он вытягивается, глядя куда-то поверх головы застывшего Чуи. — Харукава-сан, что, вообще всё плохо? — Нет, что ты, — отзывается ему незнакомый голос молодой женщины. — Просто Накахаре пора перестать зависать — у нас в планах с вами ещё дополнительная сцена, и если он так каждый раз будет на тебя реагировать, то нам с Асагири придётся переквалифицироваться на съёмку гей-порно. Дазай почему-то смеётся на этот абсурд. «Съёмки», — думает Чуя, осознавая сказанное, и медленно оборачивается. Никакого тёмного подвала пыточной с единственной лестницей наверх. Позади него — широкая освещённая площадка с кучей народу, тонна змеящихся по полу шнуров, тонкие направляющие рельсы, на которых застыла гигантская кинокамера, похожая на железное чудище. Какие-то люди в футболках и штанах снуют туда-сюда с проводами, листами бумаги и осветительными приборами, задняя часть стены утопает в зелёной ткани, некто с кем-то громко ругается и таращится в мониторы на железных столах, а по центру всего этого — два низких складных стула, один из которых повёрнут спинкой вперёд. Широкая белая надпись «Режиссёр» видна только отчасти — половину от неё закрывают бледные руки с изящными кистями и тонкими пальцами. — Может, дать им импровизировать? — предлагает стройная невысокая девушка с каштановым каре и обращается к обладателю красивых рук. — Может, и дать, — уныло вздыхает «режиссёр» и поворачивает голову, глядя прямо на Чую. — Я уже на всё согласен, мне кажется. Давай перепишем сценарий и убьём их обоих. — Ты не можешь, на их взаимодействии построена пиар-кампания, — возражает, видимо, его помощница. — Да хоть бы мы вообще сняли эту сцену! — тот, кого Дазай, наверное, и назвал Асагири, поднимается со стула и делает широкий жест. — Мне нужен цианид и кофе. И ещё: скажи костюмерам, чтобы дали ему другие штаны, эти меня бесят уже, на них свет бликует. Их диалог перестаёт быть различимым, когда знаковая пара удаляется вглубь павильона и исчезает за деревянными стойками ограды. На негнущихся ногах Чуя делает несколько шагов вперёд, а приблизившись к креслу режиссёра, находит на столе рядом плотную стопку принтерной бумаги. Она вся исписана карандашом и помята, покрыта круглыми следами кофе, но без всяких сомнений — широкая надпись на титульнике вполне читаема. — Проза бродячих псов, сериал, — бормочет он вслух и опускает взгляд ниже. — Режиссёр и сценарист: Кафка Асагири. Вы… С ума сошли что ли? Однажды Пианист сказал, что по жизни Чуи можно снимать криминальную драму. «А главным злодеем, которого ты в конце сбросишь с его злодейской башни, будет Дазай», — добавил Альбатрос и спародировал руками киношную хлопушку. Они тогда все посмеялись над этим, а теперь вот как-то несмешно, пока Чуя листает сценарий и всё больше впадает в ужас. Как по нотам, каждая его фраза, каждое слово Дазая — всё именно так, как оно случилось в реальности. А если заглянуть в самое начало, оказывается, был придурок полицейский, имитирующий мафию, Акутагава отрезал ногу мальчишке-оборотню, а Йосано Акико измочалила лицо Каджии кулаками. — Вот ублюдок, а говорил, что она его даже тронуть не смогла, — бормочет Чуя, прочитав о том, как жуткая врачевательница использовала дар на Мотоджиро. Это всё забавно, если об этом не задумываться. А вот если… Если посмотреть на это с другой стороны, это сущий кошмар. Вся его жизнь, попытки Дазая убить себя, трагедия Накаджимы в приюте, ненависть Кёки к самой себе за убийства — всё просто превратилось в экранный фарс с пафосными фразочками и бутафорской кровью. Как будто кто-то смачно плюнул в лицо со словами «эй, ты разбит и расстроен, это будет отличный кадр для прибыльного сериала». — Так всё-таки правда слова забыл? Над ненавистным сценарием в его руках нависает местная версия Дазая, которая всё ещё выглядит как он, но в свете открывшегося почему-то ассоциируется с искусственностью. Даже улыбка его — знакомая и понятная как дважды два — навевает мысли о «зловещей долине». — Ага, — как можно спокойнее отвечает Чуя и возвращает бумаги на стол, подавив желание скомкать их. От неприязни его мелко потряхивает, ещё больше — от того, что он абсолютно не чувствует в себе гравитацию, сильнее всего — от того, как близко к нему стоит псевдо-Дазай. — Хочешь совет? — Нет. — Злюка, — Осаму показательно дует губы, словно до сих пор не вышел из своей…роли. — Но я всё равно скажу: лучше импровизируй, если не можешь вспомнить реплику. Асагири вроде не против, иногда на ровном месте подхватывает новые идеи. Мы когда снимали… — Накахара! — Чуя отворачивается, чтобы увидеть, как из дальнего угла ему машет та самая помощница режиссёра. — Иди сюда, надо сходить к костюмерам, пока перерыв не кончился! С одной стороны, хочется сказать «Да идите нахуй», со второй — тоже. С третьей Чуя вздыхает и принимает своё новое амплуа. Прошлые вселенные таки что-то сделали с его головой, и теперь ему отчасти жаль всех этих Чуй и Дазаев, которых он оставляет за своей спиной. Появляется даже крамольная мысль: а он… точно никому там жизнь не испоганил? Представить себе того же Сюдзи: он, конечно, тот ещё придурок, но просто до зубовного скрежета обаятельный — настолько, что устоять не получилось. А вот Накахара из того мира вряд ли так посчитает, когда поймёт, что целуется с незнакомым чуваком на каком-то мосту, будучи в грязи и только-только выпутавшись из тюрьмы. Впервые Чуя всерьёз задумывается о том, как протекают для других его версий все перемещения, более того — каково тем Осаму, которым он случайно подарил надежду на что-то своим поцелуем. К сожалению, самое большее, что он может сделать для них, — не совсем испортить жизнь. Он исправно поработал там, где после нёсся по воздуху к девушке в Цитадели Мёртвых. Значит, придётся аккуратно действовать и здесь. «Не навредить», — сказал бы Мори, будь он настоящим врачом, а не боссом крупнейшей криминальной организации. Есть только одна проблема. Чуя не особо считает, что он хоть немного хорош в актёрском мастерстве. Одно дело все эти игры на публику под прикрытием, совершенно другое — грёбаный сериал. Про него и… вот это вот всё в его жизни. Ужас. С мечущимися вокруг всего мыслями, он идёт за помощницей Асагири, а Дазай увязывается почему-то за ним. Чуя искоса рассматривает тарахтящего придурка, который взмахивает забинтованными руками, улыбается о чём-то своём, сыплет советами, как лучше действовать, если из головы вылетела нужная фраза. При ближайшем рассмотрении, когда они проходят мимо яркой лампы освещения, оказывается, что всё лицо Дазая замазано плотным тональником, на веках лежит тонкий слой серых теней, а губы… Чёрт побери, да у него губы подведены! Чуя невольно прыскает. — Согласен, было забавно, — кивает ему Дазай, который, наверное, решил, что Чуе понравилась его байка о съёмках первых серий. Чуя её прослушал, засмотревшись. Зависнув, он не успевает отстраниться, да и не смог бы, потому что от увиденного чуть не врезается в пробегающего мимо ассистента. — Ну как, мне идёт? Стащивший его шляпу лёгким жестом, Осаму поправляет поля и светит тридцатью двумя жемчужинами в своей улыбке. Зрелище одновременно смешное и жуткое — как все эти видео, на которые Чуя порой натыкался, где люди умирали от собственной тупости. Ну, вот такое у него чувство юмора, ничего не поделаешь. — Кошмар, — наконец говорит он и забирает федору. — Я не понимаю, чему ты так радуешься, кретин. Мы вроде как испортили сцену, разве нет? Он надеется, что не звучит слишком подозрительно. Здесь правило прошлых миров слабо работает: его бросили сразу же в гущу событий, не дали времени разобраться и привыкнуть хоть как-то. — Ну, — тянет на его вопрос Дазай и картинно стучит себя по губам пальцем, — не думаю? Пересъёмки — это нормально для нас. Ты привыкнешь. Если бы был на площадке с самого первого дня, как я, то понял бы, как часто мы повторяем одно и то же. Чуя хмурится. У него буквально начинает вариться мозг от количества вопросов, которые хочется задать, но непонятно, как это сделать и не показаться при этом овощем под амнезией. Он не присутствовал на съёмках с самого начала? Почему? Какая часть его жизни пошла под нож? Есть ли у этого всего какая-то предыстория? Затронул ли этот странный Асагири всё, что было с Овцами, Верленом, Флагами? Как долго они снимаются с этим Дазаем? Какие у них тут взаимоотношения? Судя по тому, как легко и беззаботно он себя ведёт, как минимум, неплохие. Всё сложно, чёрт его побери. И ещё немного жидкости для розжига в этот адский костёр добавляет и то, как близко к нему идёт Осаму. Как-то было гораздо легче с ним рядом находиться, пока Чуя не осознал себя полностью. — Наконец-то, — костюмер — бойкая юная леди в джинсах и футболке — беспардонно хватает Чую за руку и затаскивает в свою комнату, стоит им открыть дверь. — Дазай? Пошёл отсюда, я буду переодевать только его. — Я посмотреть. — Чего ты там не видел? Иди к себе в гримёрку, спусти штаны и посмотри между ног — то же самое найдёшь. Санго, уведи его! Санго — помощница режиссёра — почему-то хихикает, подхватывает Дазая под руку и захлопывает дверь в костюмерную, оставив Чую наедине с миниатюрным чудовищем. Она чем-то отдалённо напоминает Теруко Окуру — ту спятившую девчонку из Ищеек, которые гонялись за Агентством, подозревая их в терроризме. Такая же маленькая, с искрящимися глазами и яркими эмоциями. Пока она носится по небольшому узкому помещению, перебирая вещи, Чуя оглядывается по сторонам. Такого количества шмоток он ни разу не видел — да ещё и в сущем беспорядке. Его окружают высоченные вешалки на колёсах, с которых свисает тонна одежды, на полу стоят коробки с торчащими из них носами туфель, и во всём этом бедламе он невольно засматривается, узнав кое-что. Вон там, в дальнем углу, болтается рубашка с жабо Акутагавы, у самой стены на плечиках — медицинский халат Мори. И крайне примечательное чёрное пальто, которое Чуя тайком щупает. «Бутафория», — думает он, не почувствовав шершавой плотности ткани. — Если хочешь знать моё мнение, — подаёт голос костюмерша, засунувшая голову куда-то вглубь вороха, — я считаю, что тебе стоит быть в этой сцене вообще голым. — Ч…чего? — Чуя вспыхивает, осознав смысл её слов. — Какого хуя? Она поднимается с резким «ага!», вытянув руки, которыми держит безумно узкие чёрные брюки. — Такого, что это был бы восхитительный сюжетный ход, — беззаботно отвечает девушка и всовывает в руки опешившего Накахары находку. В её глазах черти доедают друг друга и рушится Помпея. — Просто представь! Встреча двух бывших напарников, между которыми полыхает давняя вражда, ненависть, смешанная с любовью. И ты такой «О, Дазай, мне абсолютно плевать на тебя, но я знаю, как ты реагируешь на меня и пользуюсь этим, потому что могу — мне нечего стесняться». И выходишь к нему в одном чокере, а твоя кожа покрыта капельками пота, и твой пресс… — Где… Можно переодеться? — слабо спрашивает Чуя. — А, — алеющая дамочка осекается и смущённо хихикает, махнув ладошкой, — за ширмой, там же, где и всегда. Чуя пятится, машинально решив не поворачиваться к костюмерше спиной. Она, кажется, всё ещё в каких-то своих влажных фантазиях, поэтому не обращает внимание, как Накахара спотыкается о коробку с туфлями Йосано, врезается спиной в стену комнаты и занавешивает себя плотной гардиной. Ещё плотнее, чтобы даже зазора не осталось! Щёки у него полыхают, а рот открывается в немой попытке ругнуться, только слова застревают по дороге и не формулируются. Чуя опускает взгляд на вложенные ему в руки штаны, потом поднимает голову и таращится на себя в зеркале. Костюм — его до последней строчки и стежка — как всегда хорош, портит его вид только сам Накахара, который очень ярко представляет себе сказанное дурной девчонкой. Как-то он не особенно задумывался о том, что его считают привлекательным. В смысле, да, у него были партнёрши, которые любили делать комплименты в постели, а ещё был тот мальчишка в Овцах, который шумно дышал, пытался неловко подрочить Чуе и в конце концов сообщил, что член у Накахары красивый. Очень своеобразная попытка сделать приятно, конечно. На этом всё понимание заканчивалось — объективно, Чуя знал, что во внешности ему есть смысл пожаловаться только на свой рост. Но вот так в лоб с ним ещё никто не говорил — боялись. Положа руку на сердце, сцена и вправду была бы огонь, но только потому, что он бы полыхал ярче пламени от стыда. Или у этого Асагири не прописано нигде, что в пыточных вообще-то висят камеры? Сам же Дазай и установил, чтобы следить, как его подопечные учатся людям брюхо вспарывать. — Чуя, перерыв почти закончился! — горланит из комнаты фанатка голых мужиков. — Или мне позвать Дазая, чтобы он тебе штаны помог надеть? Чуя издаёт горлом страшный звук отчаяния и послушно переодевает прежние брюки на новые как можно быстрее — у него появилось смутное подозрение, что костюмерша правда может исполнить свою угрозу. Вот, чего не хватало в жизни. Штаны слишком плотно сидят, настолько, что в них двигаться неудобно — у местного Чуи, оказывается, есть вполне неплохая растяжка, пусть и не настолько филигранная. Накахара пробует поднять ногу и сдавленно воет: ширинка впивается ему в промежность. Ладно, может, ему не придётся делать это — наверняка же на площадке есть эти, как их, каскадёры. — О. — Что «о»? — отводя взгляд, спрашивает он, когда выходит из-за ширмы и сталкивается с реакцией леди. — Теперь я могу идти? Она не отвечает. Смотрит неотрывно на облепленные чёрной тканью ноги, приближается, обходит застывшего Чую по кругу, чтобы в итоге встать напротив него и выпалить. — Выходи за меня замуж. Местные люди… ебанутые. — Я мужчина, — осторожно напоминает Накахара. — У всех есть свои недостатки, — быстро качает головой костюмерша, упирает руки в бока и громко печально вздыхает. — Ладно, мне надо успокоиться и подумать о вечном. Иди уже, соблазняй своего партнёра. Чуя открывает рот. Потом закрывает его, решив, что оно того не стоит, и спешно ретируется подальше от дамы, которая рухнула на единственный свободный стул и мечтательно закатила глаза. За дверью костюмерной его никто не ждёт, и слава всем богам и даже Арахабаки за это. Хотя бы есть возможность прислониться спиной к стене и быстро подышать, успокаиваясь. Он не думал, что его можно так легко вывести из себя настолько прямолинейными намёками. Единственный человек, который действительно был способен на подобное, — это Дазай, но его шутки ниже пояса всегда были настолько кошмарными, что проще было ему дать по зубам за них, чем осмыслить. Если задуматься, Чуя и правда распускал руки слишком часто. Если задуматься, у него голова взрывается от количества мыслей. Чтобы хоть как-то привести себя в чувства, он снова глубоко вздыхает и как может включает мозги, повернув тумблер с «реакция» на «осмысление». К чёрту этих беспардонных людей, у него по-прежнему есть своя маленькая миссия, которая наконец-то не вызывает вообще никаких противоречивых эмоций. Целоваться с версиями Дазая, с которыми ему больше не придётся видеться, стало уже привычным, а главное — внутренняя буря успокоилась, когда он определил свои «сложные чувства» во что-то конкретное. — Давняя вражда, ненависть, смешанная с любовью, — машинально повторяет Чуя слова костюмерши и морщится, вспомнив, что за этим шло. Поэтично-трагичные мысли прерываются от подброшенной в его и так пострадавшую голову фантазии. — Гадость какая. Вопрос теперь в другом. В отличие от прошлого опыта, здесь Дазая не пришлось искать — он нашёлся сам и ведёт себя… Как Дазай. Хоть и вызывает это странное ощущение наигранности эмоций. Но в противовес хорошему началу есть то, что Чуя всё ещё не знает, как собрать информацию в гуще событий и не проебаться на съёмочной площадке. Он, ну, может вроде использовать свой талант, который уже пригодился на аукционе прошлой вселенной, но вряд ли дотошному режиссёру-любителю цианида этого будет достаточно. Только сейчас Чуя вдруг задумывается о том, почему он играет самого себя и зовут его персонажа так же, как здешнего актёра. Бред какой-то. Следом за этой возмутительной мыслью появляется другая, на этот раз ошеломляюще прекрасная: а ведь точно, он же должен изображать самого себя. А кто может сыграть Чую лучше, чем он сам? Всего-то и надо быть собой. А когда весь этот бред со съёмками закончится, — выловить Дазая наедине и осторожно уточнить степень их… близости. Подбоченившись и тряхнув рыжими кудрями, он расправляет плечи, читает про себя матерную мантру на успешную миссию и чётко вышагивает назад к площадке под звук окончившегося перерыва. — Эти брюки лучше, — замечает Кафка Асагири, когда Чуя приближается к его складному стулу. Мужчина чешет гладкий подбородок, цепким взглядом окидывает Накахару и кивает Харукаве: — Если правда опять не получится, можем и порно снять. — С тентаклями? — Нет, это во втором сезоне, — качает головой режиссёр. А потом вдруг вздыхает так горестно, будто осознал тщетность бытия. — Я только что вспомнил, что мы подписали продюсерский контракт сразу на двадцать пять серий. Мы облажались, да? — Безусловно, — без всякого сочувствия кивает ему Санго. — Дерьмо. — Я прошу прощения, конечно, — Чуя как можно спокойнее прерывает их странную беседу, — но я не согласен на съёмку в порно. — Я согласен! Они втроём оборачиваются на Дазая, которому как раз заново малюют ссадину на щеке, делая её такой правдоподобной, что Чуе даже невольно жаль становится. Правда, потом он слышит, что говорит Дазай дальше, и уже хочется поставить ему настоящую: — Чуя, соглашайся, мы будем отлично смотреться в постели! Чур я сверху. — По местам! — громко оповещает всех Харукава прежде, чем Накахара реагирует. — Готовность десять секунд! Кто-то всовывает в руки Накахары искусственный нож, гримёрша Осаму пропадает, как и все лишние люди, а свет едва различимо меняется. Пока Санго ведёт отсчёт до хлопушки, Чуя поднимает взгляд от оружия в своих ладонях и смотрит на Дазая. Тот ничуть не меняется, словно и не играет вовсе. Будто постоянно в этой роли находится — от этого в какой-то степени становится даже некомфортно. Чуя сглатывает ощущение того, что он с большим трудом может отличить этого Осаму от своего. «Своего», — думает он снова и прикусывает язык, встряхнувшись. Его шаги — ровные и медленные — отдаются эхом в огромном павильоне. Пальцы сжимаются вокруг пластиковой рукояти. Он поднимает обе руки: ладонью левой обхватывает дрогнувшее горло в бинтах и совсем немного осекается, почувствовав, как толкнулся ему в кожу пульс под горячей кожей. Почему-то зрение немного размывается, когда он подносит ненастоящее лезвие к сонной артерии. Приходится себе напоминать, что это всё понарошку — настолько другим теперь ощущается весь момент. Карюю радужку Дазая затапливает тьма. Он быстро облизывает губы, привлекая этим внимание Чуи, открывает рот после хлопушки и вдруг выдаёт: — В этих брюках твоя задница смотрится ещё лучше. В повисшей тишине слышно, как за спиной Накахары кто-то громко хрюкает от смеха. — Чего, блять? — Стоп! — стонет Асагири и делает своим голосом страшное «у». — Дазай. — Ну что? — Осаму вытягивается в хватке Чуи, вновь глядя поверх его головы. — Поменяйте как было, я смотреть на него не могу. — В глаза ему смотри, идиот! Заново, дайте хлопушку. С её щелчком Дазай послушно опускает взгляд и ловит им шок и нарастающую ярость на лице Чуи. — Глаза у тебя тоже красивые. После этого Чуя понимает, что зря переживал за свою игру. Всю работу съёмочной команды, а ещё нервы Асагири и уверенность самого Накахары портит один-единственный Дазай. Он ещё несколько раз сбивает начало сцены, отвешивает вульгарные комментарии и похабные комплименты, от которых самому Чуе не то что неприятно — ему адски смешно. Серьёзно, если настоящий Дазай именно так соблазняет своих несчастных пассий, то их вообще не жалко теперь, потому что естественный отбор должен работать хоть как-то. — Ты же понимаешь, насколько жалок? — спрашивает Чуя вполне искренне, когда после четвёртой попытки Харукава уходит за успокоительным для Кафки. Дазай не выглядит виноватым даже отчасти. Он абсолютно спокойно пожимает плечами, улыбается как прежде и молчит, что для него нехарактерно. — Что это? — раздаётся за их спиной голос Асагири. Чуя оборачивается, чтобы увидеть, как режиссёр, чуть покривившись, опрокидывает в себя маленький стаканчик прозрачной жидкости. — Ужасно, но вроде действует. — Это водка. — Прекрасно, — Кафка возвращает Харукаве шот, поднимается со стула и идёт к застывшим у декоративной стены актёрам. — Дазай. Мы это уже проходили, да? Прекращай. — Ничего не могу с собою сделать, — певуче отзывается Осаму и делает своим горлом что-то, от чего Чуе вдруг становится жарко — настолько плотно ощущаются чужие мышцы в его пальцах. — Чуя-кун слишком близко стоит. — Потому что он собирается тебя убить, — терпеливо объясняет Асагири, которого Чуя машинально перебивает. — Я не собирался его убивать, это ж бред. За такое босс бы мне снял голову — у ублюдка защита по пакту о ненападении. Просто угрожаю по старой памяти. Он сперва это произносит, заразившись каждой клеточкой мозга колыхнувшей злостью, а потом понимает, что именно произнёс и отводит взгляд. Просто… Какого чёрта этот сраный режиссёр тут решает, что именно собирался делать Чуя? Он-то себя лучше знает и не может позволить, чтобы его интерпретировали иначе. В какой-то степени — это оскорбление. Кафка внимательно глядит на него несколько мгновений, а потом вдруг улыбается краем губ. — Отлично справляешься, — бросает он, поворачиваясь к павильону и махнув ладонью. — А теперь сделайте с этой сценой уже что-нибудь. Чуя смотрит ему вслед, хмурясь и пытаясь осмыслить внезапный комплимент. Но когда Дазай снова делает тяжёлый глоток, а его пульс яростно бьётся в ладонь Накахары, он вновь переводит взгляд на Осаму. На его обведённых тонким лайнером губах загадочная полуулыбка, вновь понятная и знакомая до последнего изгиба. Что-то в этом всём не так. Если забыть про павильон и камеры, нависающие над ними, Чуя был бы готов поклясться, что перед ним настоящий Дазай. И от этого ему до странного некомфортно от их близости. — Начали! — голосит позади Санго, раздаётся щелчок хлопушки, а Дазай так и не выдаёт лишних реплик. Вместо этого он открывает рот, выдыхает, чуть запрокидывает голову, будто пытается уйти от кончика пластикового лезвия и шепчет на горячем выдохе: — Я сделал это… для Ацуши-куна. Наверное, это то, что называют «магия кино»? Потому что Чуя явно ощущает, как меняется атмосфера вокруг них. Хватает лишь одной фразы, чтобы даже фоновый шум камер и аппаратуры стал неразличим. Ему кажется, что свет становится темнее, а воздух гуще — настолько, что его можно почувствовать во рту спрессованным комом. Глаза Дазая — тёмные, слегка затуманенные — смотрят сверху вниз, ища реакции на сказанные слова. Не так, будто он ждёт следующей заученной реплики сценария — будто ему правда не всё равно, что ответит Чуя на внезапную новость. «Что я тогда ответил?» — Ацуши? — переспрашивает Накахара. — Оборотень, которым вы все так одержимы, — пальцы Осаму ложатся поверх обнажённой кожи предплечья, словно он собирается использовать дар и помешать гравитации Чуи. Только Чуя знает прекрасно, что это не нужно — Дазай просто касается его, чтобы заземлить ярость. Он так делал иногда. Несмотря ни на что, несмотря на то, какой образ у него сложился в мафии и каким он был человеком, с Чуей Осаму позволял себе даже слишком много тактильных контактов. Это каждый божий раз вызывало мурашки, до определённого момента Чуя был готов сердце положить на клятву, что это всё от неприязни. Но со временем пришлось признаться себе в обратном. А сейчас его прикосновение и вовсе… И их поза, оседающее почти на его губах тёплое дыхание — словно он вновь стоит на мосту, или сидит на крыльце подпольной больницы, или на крыше, или на скамейке в парке, или в храме. Почему-то кажется, что этот Дазай — точная копия до последнего вздоха — ответил бы на поцелуй, и Чуя бы исчез прямо сейчас. Но его губы размыкаются сами собой: — Решил рискнуть своей шкурой ради него? Какая трогательная история, — кажется, после этого он, поддавшись яростной обиде, сказал, что Дазай лишь тень себя прошлого. Только на этот раз слова цепляются за язык. Чуя забывает о том, что он на площадке, игнорирует искусственность антуража и не отстраняется ни на миллиметр. Ему будто дали возможность прожить этот день заново и почувствовать его иначе. — Да? — хрипло уточняет Дазай, не убирая хватки на коже Чуи. — И каково это? Неприятно знать, что есть кто-то, о ком я теперь беспокоюсь по-своему? Этого не было. Это было не так. — А я похож на человека, который будет ненавидеть тебя за подобное? — искренне спрашивает Чуя. — Партнёры, напарники — бла-бла-бла, Дазай. Будь серьёзнее сейчас — ты прекрасно знаешь, что я не такой. Заботься о ком хочешь. — Твоё разрешение — просто услада для ушей, — их поза неуловимо меняется, когда Осаму подтягивает Чую к себе за руку и заставляет упереться ладонью с зажатым в ней ножом в стену. Теперь между ними едва ли есть пространство: когда Накахара выдыхает, то чувствует, что упирается грудью в тело перед собой. — А я думал, крошка Чу опять будет рвать и метать. Ты вырос хотя бы ментально, похвально. — Ты… — Завтра, — перебивает его Дазай, дыша почти в губы, — пройдёт заседание членов Исполкома. Я отправил нашему дорогому боссу маленькое послание. Все секреты, которые я знаю о мафии, всплывут на поверхность и будут обнародованы, если ты не будешь делать так, как я скажу. Он должен был сказать «если ты меня убьёшь», но почему-то говорит иначе. Чуя тяжело сглатывает, разглядывая лицо перед собой, что полыхает мрачным торжеством и чем-то топким, густым, непонятным. Дазай одними лишь глазами выражает то, как наслаждается происходящим, и сжимает пальцы на руке Чуи крепче. — У тебя хватает совести приказывать мне что-то? — цедит он сквозь зубы. — А почему нет? — изо рта Дазая вырывается тихий смешок. Он неуловимо и осторожно двигается, сгибая в коленях ноги, чтобы сползти по стене ниже и в то же время — вжаться плотнее в тело Накахары. — Ты разнёс мои цепи в хлам, освободил ценного пленника Порта. Тебя не погладят по головке за такую самовольность. Но ты можешь избежать своего наказания и просто рассказать мне, где хранится информация о поимке Ацуши. Тогда я пущу слух о том, что меня спасло Агентство. Нравится план? Край губ Чуи дёргается. У него слабо мутнеет в голове, от знакомого запаха немного кружит голову. Это первый раз, когда он действительно настолько близко к настоящему Дазаю за всё прошедшее время, но, в отличие от него, Чуя знает наперёд всю их общую судьбу. — Твой план дерьмо, как и всегда. — О?.. — Осаму деланно округляет глаза. Потом вновь негромко усмехается и оглаживает кончиками пальцев обнажённое предплечье, заставляя Чую непреднамеренно вздрогнуть. — Ты задеваешь меня за живое. Как хорошо, что на такой случай у меня есть запасной вариант. Между ними повисает плотный горячий воздух, когда Дазай чуть склоняет голову набок и тянется вперёд. Расстояние между их губами настолько крошечное, что для их соприкосновения нужно одно короткое движение. — Дазай… — Стоп, снято! Морок спадает с Чуи так внезапно, что он машинально отшатывается и яростно шипит, когда короткие ногти Осаму оставляют на коже бледные борозды. Сорвано выдыхая, Накахара спешно поправляет шляпу, отходит на безопасное расстояние и оборачивается. Он, чёрт побери, совершенно забыл, где находится. Харукава позади картинно аплодирует и нежно алеет скулами, Кафка же напряжённо массирует виски. — Вырезанные сцены? — предлагает ему Санго. — Ага, чтобы у нас сразу прокатное удостоверение забрали, — вздыхает Асагири и всплёскивает руками. — Скажи мне, ради бога: я написал историю про любовников в стадии отрицания? — Да. — Ты должна была соврать, — он тычет пальцем в смеющуюся Харукаву в знак обвинения, а потом так же указывает на Дазая и Накахару. — Прекрасная импровизация, только давайте в этот раз поближе к сценарию. Дазай. — Что? — ничуть не смутившись, пожимает плечами Осаму. — Можно подумать, ты бы устоял. — Ты объективизируешь Накахару. Хочешь, чтобы твоя карьера «героя-любовника» закончилась прямо сейчас? Герой-любовник? Чуя скашивает взгляд, глядя на беспечно улыбающегося Дазая, который и бровью не повёл на угрозу. Ну, да, ему бы правда пошло сниматься во всех этих мыльных операх. Таинственный и загадочный персонаж, на которого главная героиня пускает слюни. А потом он оказывается сущим мудаком, и фанатки по ту сторону экрана начинают разрываться от диссонанса: им нравится это психологически изнасилованное чудовище или всё же нет. В этой мысли что-то неуловимо смущает и не отпускает до самой секунды, когда наконец-то они прогоняют сцену почти близко к сценарию — Асагири даже не пьёт второй шот водки, бережно поставленный Харукавой рядом с ним. Для Чуи всё проходит как в тумане: он держится от Дазая на положенном расстоянии, чеканит реплики, которые подходят той самой ситуации, и смотрит невидяще перед собой, потерявшись в размышлениях. Всё здесь происходит так быстро, что он не успевает на самом деле задуматься о чём-то важном. — Наконец-то! — Асагири саркастично хлопает в ладоши, когда Чуя, вновь вспыхнув до корней волос, сводит ноги, тычет в сторону Дазая пальцем и тонким голосочком обещает, что это не конец. — Накахара, ты молодец. — А я? — утирая весьма правдоподобные слёзы от смеха, спрашивает Дазай. — А ты мне все нервы истрепал, чудовище. Так! — Кафка поворачивается к облегчённо вздыхающим и обнимающим друг друга членам съёмочной группы. — Мои поздравления, мученики — мы на финишной прямой. Если быстро снимем дополнительную сцену для промо-кампании, то готовьтесь праздновать. Встречаемся тут же через полтора часа, перерыв для всех, кто не ответственен за декорации и свет. Вопреки его словам, команда не выглядит особенно счастливой. На некую «дополнительную сцену» они реагируют печальными завываниями и тихими, на грани слышимости, нецензурными выражениями. «Что ещё за дополнительная сцена?», — думает Чуя, напрягая мозги. Вроде бы… Да, с того момента после встречи в пыточной они с Дазаем не виделись две недели, пока не объявилась Гильдия. Что они собираются снимать? — Жду не дождусь этого момента, — отлипнув от стены, шепчет ему Осаму. Он снова вторгается в личное пространство и нависает, стреляет своим многообещающим взглядом. Вокруг них уже сворачивается съёмочная площадка, перетаскивают шнуры и установки, Асагири и Харукава полностью увлеклись тем, что происходит на мониторах предпросмотра — вся атмосфера сцены разрушена, и только Дазай продолжает почему-то выглядеть не как актёр, а как тот самый Осаму. — Ага, — Чуя отмахивается от него и решает, что теперь самый подходящий момент ретироваться. В этот раз за ним никто не увязывается. Ему прожигают спину, следя, но так и не останавливают, дают миновать всех и направиться… куда-то. Он не уверен, куда именно так поспешно сваливает и старается не думать о том, что это снова похоже на побег. Странность нахождения рядом с этим Дазаем наконец-то формируется во что-то осмысленное: он вызывает безумное ощущение нахождения в кукольном домике. Словно вокруг, в сплошных знакомых декорациях уютного домика, Осаму слишком настоящий, но Чуя знает: подними голову — и увидишь, как над тобой нависает гигантское лицо наблюдателя, дёргающего своих марионеток за ниточки. Дазай не выходит из образа, даже когда съёмка заканчивается. Кажется, актёры так себя не ведут, но, может, Чуя просто мало о них знает? И это всё — фальшивость вкупе с чувством идеальной похожести на настоящего Осаму — заставляет его неприятно передёргивать плечами и искать выход из душного павильона. Он обнаруживается спустя какое-то время — за огромными железными воротами, в которых вырезана дверь под человеческий рост. Чуя сдвигает щеколду, толкает заслон и вываливается в наступивший вечер. Над его головой — мириады зажжённых звёзд, рассыпанных по небосводу. Ветер, морозный, щиплющий изнанку носа и щёки, подсказывает, что здесь наступила зима. Воздух пахнет сыростью, талым снегом и металлом, а опустившийся взгляд упирается в железный короб ещё одного павильона — третьего, судя по табличке. На улице почти полная тишина, только где-то справа слышно, как шумят какие-то механизмы. На удачу, пройдя лишь несколько шагов в обратную от гудения сторону, Чуя натыкается на импровизированный указатель — пара табличек на стене одного из железных съёмочных ящиков. Стрелка с подписью «гримёрные главных актёров», наверное, то, что ему нужно. По крайней мере, Чуя искренне верит, что он тоже главный. Медленная прогулка по освещённому маленькими фонарями пространству киностудии освежает голову и тело. Бутафорский костюм, пусть и точная копия, совершенно не греет — Чуя потирает ладони друг о дружку, выдыхает белёсый пар между губ и просто бредёт вперёд в надежде уткнуться в те самые гримёрные и найти свою. Ему хватает этого пути, чтобы перевести дух и немного унять странно бьющееся от чувства неправильности сердце. Удивительно, как гораздо более удивительные миры вроде синтоистского прошлого или того, где они с Дазаем обменялись способностями, не вызывали у него такого ощущения. Над небольшим, но с виду приличным трейлером на колёсах висит лампа, подсвечивающая металлическую табличку с его именем. Чуя поворачивает ручку, понадеявшись, что она не заперта, и хоть в чём-то ему улыбается удача. Внутри гримёрная кажется крошечной из-за обилия вещей, но это не делает её менее уютной: справа у стены — скромная, но вполне мягкая кушетка с брошенными на ней листами сценария, напротив неё в другом углу — туалетный столик, заваленный всяким косметическим хламом и тонкими невидимками, а прямо на зеркале над ним висят стикеры-напоминалки. Чуя рассматривает в отражении собственное разукрашенное лицо, но в этот раз не дёргается — у него был тут недавно опыт уже, ага. Гораздо больше интересуют записки: местный Накахара распределил по зеркалу какие-то номера телефонов, цифры с буквенными подписями и загадочные послания, понятные только ему самому. — «ДО — 2, спр., мб св.?», — Чуя крутит в пальцах сорванную бумажку, и в оборванных иероглифах понимает только то, что его аналог сократил имя и фамилию Дазая до двух символов. При том, что оно у Осаму вообще из трёх состоит, это довольно странный способ сэкономить время. Вопрос только в том, что означает остальная часть. Либо он слишком устал, либо правда в этом мало смысла — Чуя просто вешает стикер на прежнее место и вместо него подбирает со столика телефон. Снова помогает идентичная внешность, но больше, чем личные данные, Накахару волнует доступ в Интернет. Искать самого себя в сети — довольно нетипичное занятие, хотя однажды, кажется, лет в семнадцать у Дазая появилось дурное хобби: он мог исподтишка фотографировать Чую во время миссий и сливать снимки жёлтой прессе. «Посмотрим, как идиоты в полиции к этому отнесутся!», — говорил он, буквально рыдая от смеха, пока читал комментарии под статьями. Люди там как только не развлекались догадками, а ещё Осаму взял за моду цитировать некоторых особенно странных женщин, которые в размытом силуэте Чуи находили что-то сексуальное. На этом всё взаимодействие себя и популярности в Интернете для Чуи заканчивалось. В отличие от этого мира, где ему выбрасывают просто тонну всякого дерьма: страница на Википедии, из которой он узнаёт, что снимается преимущественно в боевиках; информация о родителях — снова мелькает имя Фуку; вполне приличный список наград разной степени ценности; полностью пустая колонка о личной жизни — что вообще-то радует. Наверху поисковых запросов — информация о том, что он принимает участие в съёмках «Прозы бродячих псов» от Кафки Асагири и Санго Харукавы, а ещё… Вот эта странная штука — блок самых популярных вопросов, которые поисковик выделяет отдельной графой. — «Чуя Накахара гей?», — читает он вслух и вспыхивает. — Блять, людям правда настолько нечем заняться? Пока палец водит по сенсорному экрану вверх-вниз, открывая все ссылки и фотографии подряд, Чуя как-то незаметно для себя садится на кушетку и невидяще разглядывает уже ставшую неинтересной информацию. В тишине и мягком полумраке, разгоняемом бра над зеркалом, мысли начинают приводить себя в порядок и выстраиваться в цепочку. Это странно. То, как осознание того, что всё это время «сложные чувства» были влюблённостью, нисколько не меняет его состояния. Он чувствует абсолютно то же самое, когда стоит так близко к Дазаю и чувствует у своих губ его дыхание, в груди всё ещё что-то тянет и чешется, зудит приятной вибрацией. Всё это ровно как и прежде, как и его мысли о настоящем Осаму и собственном мире. В принятии нет трагедии, обречённости, но нет и чего-то положительного. Влюблённость просто есть, и Чуя, кажется, принял её для себя намного раньше — когда хотел и сам тянулся за поцелуем к Сюдзи, восхищался девятихвостым демоном или тосковал по-своему о пропавшей связи с Дазаем из мира со школой. Он чувствует, что безумно сильно скучает по этому всему — незримому присутствию Осаму в его жизни, пониманию, что какая бы задница ни случилась — Дазай обязательно будет поблизости, чтобы её решить, даже если эта самая жопа произошла по его вине. Не хватает немного возможности сидеть с ним бок о бок на берегу реки и лопать дешёвые бутерброды в вакууме, обмениваться проклинающими сообщениями, парировать тупые шутки. Его самого не хватает. Он думал об этом недавно, правда? Что раз уж получилось быть честным с друзьями и разными версиями Дазая, пора бы сделать это для самого себя. Ну, он вполне искренен с собственным сердцем: до дрожи приятно целовать знакомые губы, бродить с Осаму по улицам Йокогамы, вылавливать реакцию на свои слова и не думать ни о чём. До кома в горле хочется застыть в таких моментах, как ископаемое в рыжей смоле, и остановить время. Чтобы не нужно было думать о настоящем и будущем и не вспоминать о прошлом, чтобы не беспокоиться, куда всё это приведёт. Условно идеальный вакуум, в который Чуя по-своему попадает каждый раз с перебросом и в котором тонет с головой, погружаясь в чувства. Только вот настоящий мир — не эта абстрактная утопия. В нём есть последствия решений. Однажды Дазай может вновь уйти в свои глобальные планы, в которые Чуя не впишется. Ему снова захочется взяться за лезвие или таблетки, или он как-то раз поймёт, что надумал себе лишнего. То, что они были всегда очень близки в мафии, не означает, что они были бы так же хороши в отношениях. Существуют обязательства перед Портом и вполне опасная работа — Ода Сакуноске лучший пример того, как все привязанности заканчиваются для Дазая потерей собственной души. А ещё Дазай текучий, как вода — по нему почти невозможно понять, когда его отношение к происходящему изменится. Чуя был свидетелем мягких улыбок, которыми Осаму одаривал своих будущих жертв, он помнит, как за глупыми шутками в СМСках следовали долгие часы в реанимации, пока Мори собственноручно штопал вскрытые вены. Дазай — синоним гения и абсолютного безумия. Любить его вот так — внутри своего сердца, неоткрыто, не переходя черту — непросто, болезненно, особенно теперь, когда Чуя понял, как это могло бы быть, живи они в другом, параллельном измерении. Но он уйдёт, вернётся рано или поздно к себе и останется там навсегда, спасительной возможности сбежать в иной мир больше не будет. Что в итоге милосерднее и правильно для них обоих и окружающих: не позволять чему-то случиться или разбираться с последствиями годами? Господи, его хочется — хочется такого Дазая в свои руки, забыть ненадолго про ответственность и обязательства, побыть немного проще. Только вот в их реальности отпускание узды и потеря контроля над ситуацией обязательно ведёт к абсолютному пиздецу. Ему забавно, хорошо и немного весело до тех пор, пока не грянет гром. Прошло уже то время, когда можно было беззаботно кидаться в гущу событий и просто творить, что взбредёт в голову. Вместо телефона, который Чуя наконец откладывает в сторону, ему в руки попадают листы со сценарием — такой же, как был у Асагири, только намного короче — он включает в себя только знаменательную встречу в пыточной и «дополнительную сцену». Ладно. Если ему нужно сделать всё, как правильно, и тайком выцепить Дазая для поцелуя, придётся хотя бы понять, о чём идёт речь. Господи, блядский ты боже, лучше бы он не читал этого. — Ебаный свет. Что там? Серьёзное принятие своих чувств? Мрачные мысли о мирах, которым он испортил судьбы? Переживание за собственную реальность и беспокойство, что он мог перебить всех в лесу, включая Дазая? Да, разумеется, а теперь ещё вот это, чёрт бы побрал сраного Асагири! Из трейлера Чуя выходит злым и вспыхнувшим до самых корней волос, сценарий дополнительной сцены в его пальцах превращается в бумажный ком, а мозги — в кашу. Сейчас его единственное желание — пойти и плюнуть в лицо режиссёра хотя бы словесным ядом, потому что не было, блять, такого! И более того — он абсолютно не хочет… В смысле, наверное, в какой-то реальности это было бы интересно, но не под камерами же! — Куда летишь так? Чуя резко разворачивается на каблуках. По пути к павильону его останавливает знакомый голос — невозмутимый и по-прежнему идиотски улыбающийся Дазай стоит у своей гримёрки и дышит сигаретным дымом. — Собираюсь дать Асагири в рожу, — Чуя взмахивает рукой, в которой держит сценарий. — Какого чёрта? Я не собираюсь в этом сниматься! — Ты про сцену для промо-кампании? — понимающе кивает Дазай, затягиваясь. — Ты же вроде на неё согласился, как и я. Ах, ну если местный Накахара на неё согласился, тогда конечно — все шутки про порно приобретают смысл. Разумеется, ничего слишком откровенного в сцене нет: это просто придуманный больным разумом диалог между бывшими напарниками в серверной, куда Чуя отправил Дазая за информацией об Ацуши. Но то, как они должны вести себя в этот момент, их слова, описанные короткими броскими фразами действия — это хренова прелюдия, но никак не адекватная беседа. — А с хуя ты-то на неё согласен? — зло выплёвывает Накахара. — Ты же вроде как во всяких сёдзе и романтических комедиях играешь ловеласа, падкого на женщин. — Мне всё равно, что играть, — спокойно пожимает плечами Осаму. — И ты так говоришь, будто трагедия случилась. Тебе же даже раздеваться не придётся. — Ты!.. Чуя открывает рот и тут же его захлопывает. А что он может возразить на это? Это даже не вина Дазая или того же Кафки, что он так реагирует на практически безобидную, пусть и с явным подтекстом сцену. Но объяснить им свою реакцию попросту невозможно. Это правда, что он испытывает лёгкое напряжение рядом с каждым Осаму, возле которого оказывался. Ярче всего — в момент поцелуя. От возникающего в эти секунды щекотного электрического напряжения сводит внизу живота. Чуя не придавал этому слишком много значения, в конце концов, всё всегда кончалось тем, что его отправляло в звёздную пустоту, а потом — другой мир, где приходилось начинать сначала. Он бесспорно может назвать Дазая красивым, может признаться, что влечение к нему теперь сильнее, чем когда-либо прежде. В отдалённых и затуманенных уголках мозга порой мелькает крамольная мысль, во что могли бы перерастать эти поцелуи, не становись они триггером для переброса. Это не возбуждение, не сексуальное желание, просто… Какое-то неоформленное до конца предчувствие, что в определённых обстоятельствах он мог бы захотеть немного большего. Только это не просто табу, это строгое «нет» за семью печатями, которые Чуя не собирался срывать в реальном мире по всем причинам, а в этих, альтернативных реальностях, такой возможности попросту и не существует. Пожалуй, и слава яйцам. Однако одно дело мимолётно задумываться о том, как сладко поджимаются мышцы внизу и как же приятно углублять поцелуй, вжимаясь в тело Осаму. И совершенно другое — изображать на публику ситуацию с двойным дном, которую кто угодно интерпретирует однозначно. Под камерами. На глазах у кучи людей. Просто ради какого-то там промо. Это хуже, чем просто сценарий, написанный по его жизни и вывернутый наизнанку пафосом и псевдо-философией, это… Как какое-то издевательство над его внутренним раздраем. И самое неприятное — кажется, Дазая это абсолютно не беспокоит. — Будешь? — слова Осаму вырывают Чую из мыслей и заставляют поднять голову. Дазай протягивает ему пачку и зажигалку. В итоге они оказываются в его трейлере, гораздо более простом и безликом, чем гримёрная Чуи. Подобрав под себя ноги, Накахара устраивается на чужой кушетке и облизывает горчащие после молчаливого курения губы. Стало чуть проще дышать, но от происходящего это не спасает. — Нахрена эта сцена вообще? — бурчит он. Опирающийся на стену и сидящий прямо на полу Дазай вопросительно мычит, не глядя в его сторону. — В смысле… Каким образом это вообще часть какой-то промо-кампании? — Чуя что, вылез из трущоб? — Осаму беззлобно смеётся. — Это же классика пиара. Зрители любят всякий двусмысленный фан-сервис. — Фан-сервис между кем, блять? Что-то я не видел в сюжете момента, когда ты втайне целуешь мою фотку и клянёшься в вечной любви. — Люди сами додумают, — Дазай ведёт ладонью в пространстве, когда Чуя непонимающе вскидывает брови на его реплику. — Что, никогда не видел фанатское творчество? Они поднимают ажиотаж и привлекают внимание к сериалу тем, что постоянно обсуждают на всяких форумах и в социальных сетях, что «ну вот эти двое точно трахаются, просто за кадром». — Я… Не понимаю, — хмуро цедит Чуя и отворачивается от него. — Почему кому-то вообще не плевать на такие вещи? С хуя ли им так интересно, спят ли друг с другом два мужика, которые и контактируют-то всего раз за весь сценарий? Ему правда это непонятно. И звучит это всё мерзко — возможно, не будь это всё про их жизнь, Чуе было бы абсолютно плевать. Так-то он сам не без грешков: просмотр порно с тем или иным жанром по ночам иногда было единственным способом снять напряжение в виду отсутствия времени на полноценный секс. Но это он, это его чувства, господи, блять, это чувства грёбаного Дазая. В тот период после их первой встречи Накахара ещё не успел задуматься о том, что творится в голове у Осаму. Понадобилось слишком много времени на то, чтобы дойти до всего и начать анализировать. Когда он понял, что всё тянется гораздо дольше, чем казалось на первый взгляд, стало не по себе. Дазай крайне умело скрывался, начав весь этот бред с попытками влезть в душу только недавно, но… А он-то что испытывал во все моменты их встречи? Тоску? Желание? Вину? Злость? И весь этот больной сумасшедший коктейль из давних обид, вражды, зависимости, опаски за будущее и неумения открыто говорить о своих чувствах и принимать друг друга — всё это превратили в «сцену для поднятия рейтингов». Вряд ли сам Кафка или эта версия Дазая когда-либо поймут его. Но ни он сам, ни его Осаму никогда не были такими. Всё гораздо сложнее, чем провокационный флирт. — Не думал, что ты так стесняешься близости, Чуя, а на экране выглядел таким альфа-самцом, — Дазай прыскает и снова рушит всю атмосферу. Машинально хочется дать ему в рожу за это. — Я не стесняюсь, просто считаю, что это бред и низкоуровневая попытка сыграть на дебилах со спермотоксикозом. — В основном от такого возбуждаются женщины, — возражает Дазай. — Ну, значит, на неудовлетворённых дамах, — Чуя закатывает глаза и откидывается спиной на стену трейлера, морщась. — Не хочу, чтобы потом про тебя и меня рисовали какие-то порно-картинки. — Фанаты и без этой сцены начали бы это делать, — Осаму вытягивает ноги со звучным стоном, шевелит пальцами, разминая их, и весело добавляет: — Если тебя это успокоит, то ты довольно горячий. Накахара отрывает взгляд от потолка гримёрной и медленно его опускает. Дазай невозмутимо и очень знакомо улыбается. — И как это должно меня успокоить? — спрашивает он, отказываясь думать о том, что получить такой комплимент от Осаму — тот ещё внезапный опыт. — Камера тебя любит, Чуя, — Дазай закидывает руки за голову и ехидно кривит губы. — Конечно, ты будешь мало заметен на моём фоне, но твоя рыжая макушка вполне сексуальна, так что не переживай. Накахара машинально поднимает руку и трогает упомянутую часть головы, а потом, осознав, взвивается: — Как тебя вообще терпят на площадке, озабоченный? — Я не озабоченный, я тонкий ценитель прекрасного, — наставительно поправляет Осаму, — а ты — нервный гном, который стесняется сыграть сцену с эротичным намёком. О! Чуя настороженно хмурится. — Что «о»? — Совет от более опытного коллеги, — Дазай меняет позу, упирает ладони в свои колени и поднимается на них, глядя на Чую снизу вверх. — Чтобы не нервничать перед такими съёмками, можешь представлять, что ты уже занимался любовью с человеком, который играет с тобой. Уверяю, напряжение как рукой снимет! Или… Чуя. Хочешь переспим? Он произносит это так легко и несерьёзно, в стиле всех этих шуток Дазая, которые он отпускает по поводу и без. Звучит и правда как что-то, что мог предложить Осаму. У Чуи волосы дыбом становятся. — Может, — язвит он, чтобы не раскрывать внутреннего раздрая, — ты сперва уточнишь, хочу ли я тебя вообще? Я могу быть асексуалом. — Во-первых, мне нравится, как ты не отрицаешь возможность секса с мужчиной, во-вторых, я могу сексуально произносить букву «а», если тебя это возбуждает. Так ведь твоя «а-сексуальность» работает? Ладно. Это становится совсем невыносимым. — Почему ты так себя ведёшь? — вздохнув, тихо спрашивает Чуя. Дазай склоняет голову набок. — Вот это всё. У меня пиздец какое сильное ощущение, что ты всё никак из роли не выйдешь. Так мог бы говорить персонаж Дазая. Видимо, его слова попали в точку, потому что Осаму неуловимо меняется. Его брови чуть дёргаются, а улыбка дрожит по краям. — А ты откуда знаешь, что это не я сам? — уклончиво отвечает он вопросом на вопрос. — Мы с тобой-то встретились впервые вчера на площадке. Сложно ответить ему так, чтобы не показаться странным. Но у Чуи было достаточно времени в других мирах и своём собственном для понимания того, что здесь что-то не так. Вне зависимости от того, что все Дазаи были, по сути, иными версиями друг друга, они отличались. В кицунэ чувствовался тысячелетний опыт и мудрость. У Осаму, который в кои-то веки имел мать, смягчился характер и отсутствовала мутность в глазах. Женская ипостась была эмоциональнее и нежнее. Дазай, обладающий Порчей, казался более закрытым и избегающим прямых вопросов. Сюдзи же — обаятельный и спокойный — на самом деле был забавным безумцем, готовым ради своих чувств на подвиги. Этот же Дазай настолько идентичен реальному, что это просто неправильно. Здесь явно нет даров, мафии и Агентства, открывающиеся на взмахах руками предплечья чисты от бинтов или шрамов. Как он может быть настоящим Осаму, когда его жизнь очевидно иная? — Просто чувствую твою фальшь, — наконец произносит Чуя. Губы Дазая вновь дёргаются, будто он не уверен, стоит ли улыбаться. — Если не хочешь рассказывать, ладно. Просто ответить на вопрос. В этом всём есть настоящий ты? Ему важно слышать ответ. Он никогда бы не смог задать такой вопрос своему Осаму и не втоптать себя этим ниже плинтуса, понеся урон в виде последствий. Но раз выдалась возможность узнать, где кончается реальный Дазай и начинаются его маски, почему бы не снять немного груза с плеч? — В каждой роли есть немного меня, — голос Осаму меняется, становится ниже и спокойнее, не чета его прошлым воодушевлённым воплям. — Просто это удобно. Никто не полезет в душу, если будут думать, что она у меня такая простая и скучная, Чуя. — Что ты имеешь в виду? Дазай как бы невзначай пожимает плечами, возводит взгляд к потолку и вновь садится на пол ровно, прислонившись спиной к стене. — Ты прямолинеен, как доска, — говорит он со смешком, не имеющим ничего общего с радостью. — Людям намного проще коммуницировать с таким мной, потому что без этого я становлюсь не самым лучшим собеседником. Ну, чтобы тебе было проще, представь, что тебя вечно беспокоят некоторые вещи в твоей жизни, но ты знаешь, что их никто не поймёт. Ты пытался пару раз сближаться с разными людьми, делиться чем-то, наступив себе на горло, а они в ответ: «О да, я понимаю тебя, и мне жаль, что ты испытываешь!». — А какая тебе реакция нужна? — сипло спрашивает Накахара, чувствуя, что подходит близко к какому-то важному пониманию. — Помощь? — Я не знаю? — с вопросительной интонацией Осаму смотрит ему в глаза. — Мне ни к чему жалость или сочувствие, и помогать там особо не с чем. Просто это важно для отношений между близкими — искренность. Вроде как вы должны знать, что беспокоит друг друга, но как только ты выражаешь свои настоящие эмоции, то сразу думаешь «чёрт, лучше ничего не отвечай на это». Когда я пришёл на пробы на эту роль, знаешь, что сделал Кафка? Он переписал сценарий, найдя своеобразную фишку в том, чтобы назвать всех персонажей именами актёров. Это что-то вроде его странной шутки, над которой никто даже не посмеялся, но весело ему. И я подумал тогда, прочитав сценарий со своим именем: «о, а это звучит как то, что мне кажется знакомым». Прятать эмоции, потому что понимаешь — от твоей искренности никому лучше не станет: ни тебе, ни остальным. Это звучит так… обречённо? Дазай не выглядит расстроенным этим, он просто спокойно констатирует факт, как то, что он высокий или имеет карие глаза. Чуя молча смотрит на него в ответ и начинает понимать, о чём тогда говорил Верлен в мире реверсивных даров. Маски Дазая воспринимались всегда однозначно: лживый манипулятор, который способен втереться в доверие кому угодно и быть своим для всех. Он успешно походил на зазнавшегося мальчишку, на невозмутимого искусного палача, глупого ребёнка, которому отказали в безболезненном самоубийстве. Он очень ярко и правдоподобно ныл на миссиях под прикрытием, играл в дурачка и паясничал. Вся его исковерканная натура, состоящая из множества образов, делала его настолько чудовищно непонятным и отталкивающим, что рядом с ним буквально не могли находиться люди. Чуя просто уставал от постоянного колебания, а Одасаку… Из всех, наверное, только терпеливый и спокойный Сакуноске знал что-то и абсолютно не чувствовал неприязни к тому, как вёл себя Дазай. Если то, что Чуя слышит здесь и сейчас, хоть сколько-то применимо к его миру, то… — И о чём твои настоящие переживания? Дазай несколько мгновений молчит, а потом запрокидывает голову и смеётся — не так, как это делает Осаму. Негромко, хрипловато — по-другому, так, как, наверное, смеётся именно эта версия. — Чуя, мы ещё не настолько близки, чтобы я тут раскрылся перед тобой, — на выдохе отвечает он. Его светлое, немного грустное лицо будто приобретает иные черты. Его наконец-то можно отличить и разглядеть что-то глубокое под слоем грима. — Но не буду скрывать — почему-то мне нравится, как ты пытаешься докопаться до всего. Я дам тебе шанс сделать это. — Чт… Их прерывает оглушительный грохот, от которого сосредоточенный на разговоре Накахара невольно дёргается. После стука дверь в трейлер распахивается, и в проёме появляется голова очень недовольной Санго. — Так вот вы где! Почему на звонки не отвечаете? — спрашивает она и тут же машет ладонью. — Неважно. Полтора часа прошли, мы приготовили всё для съёмки. Идёмте и давайте уже с этим покончим, иначе Кафка покончит с нами всеми. Харукава исчезает за дверью так же быстро, как и появилась. Когда Чуя переводит взгляд назад, Дазай уже поднялся на ноги и выглядит, как прежде. — Мы ещё не закончили с этим разговором, — веско замечает Накахара, но испытывает не в пример больше облегчения, чем прежде. — Ну конечно, мини-мафия! Они возвращаются по тёмным переулкам киностудии к тому самому павильону, где снимались каких-то полтора часа назад, но теперь он не кажется оплотом враждебности и искусственности. Зная о том, что Дазай здесь такой не от какого-то злого умысла, Чуе намного проще дышать и думать о надвигающихся съёмках. У него есть более важные вещи, о которых стоит подумать — поток мыслей, воспоминаний и сравнений заполоняет его голову и полностью отрезает от беспокойства за «фан-сервис». Это всё ещё омерзительно и тупо, но хотя бы с ним будет этот странный, но теперь более понятный Дазай. Декорации, пародирующие серверную, похожи на станцию маленького космического корабля: глубокий синий неон, узкий проход между громоздкими, но явно ненастоящими макро-компьютерами, один из которых сияет встроенным экраном. Надо отдать должное местным киношникам: если не знать, что всё это бутафория, Чуя бы даже поверил в происходящее. Он разглядывает и мельком щупает пластмассовые рёбра серверов, искоса следит за Дазаем, который вновь рассыпается в улыбках и комплиментах, смущая хихикающую девушку, чьи руки дрожат и даже оставляют на его щеке неровную полосу теней. — Повернись-ка, Чуя, — просит его кто-то слева, и он рефлекторно слушается, издав горестный вздох: к его лицу поднесли пуховку с пудрой. Неприятная щекотная процедура заканчивается тем, что он от души чихает из-за попавшего в нос порошка. — Так, не распространяй здесь бациллы, я планирую дожить до своего отпуска, — Асагири прислоняется к искусственному серверу рядом и смотрит, как гримёрша продолжает замазывать проплешины макияжа. — Санго сказала, что нашла вас двоих в трейлере Дазая. Хоть ты будь человеком, Накахара: скажи, что вы репетировали и собираетесь всё отыграть мне с первого дубля. В его голосе такая усталость и печаль, что его даже немного жаль. Чуя мельком кривит губы. — Ничего не обещаю, скажите это Дазаю. — Дазай! — Я ничего не сделал! — тут же отзывается Осаму, который сразу оказывается рядом и обвинительно указывает на Чую. — Если он будет вести себя нормально, то всё получится. Если бы на месте Асагири сейчас стоял Мори, это было бы точное повторение многих и многих ситуаций из их прошлого. Кафка даже чем-то похож на Огая, когда горестно стонет и молча отходит от них, пока Осаму и Чуя смотрят друг на друга с усмешками. — Что, уже не так страшно? — шёпотом спрашивает Дазай, пока Санго готовится начать отсчёт и требует всем разойтись по местам. — Это тебе надо бояться, изврат. Он просто не будет задумываться и, о боже, точно не воспользуется советом Дазая о том, чтобы представлять секс между ними. Стоило только понять наконец, что его так сильно гложет в местном антураже, на первый план вновь вышла собственная уверенность и решимость. Осаму стал понятнее, люди вокруг всё ещё просто сумасшедшие, но в целом безобидные идиоты. Уже на подходе к павильону, думая обо всём и взвешивая полученную информацию, Накахара понял кое-что: какой бы отвращающей ни была сама идея подобной сцены для какой-то там промо-кампании, он может играть в ней на своих правилах. Доводить Дазая и выворачивать всё в свою пользу — то, что ещё с далёких пятнадцати немного грело душу. Этому Кафке нужно настоящее взаимодействие Двойного Чёрного? Ему лучше пожалеть прямо сейчас о том, что он позволил этому случиться. Чуя медленно вдыхает, выдыхает, закрывает глаза. А открыв их — больше не видит съёмочную площадку и искусственности серверной. Только Дазая, замершего с самым напряжённым видом у бликующего синим монитора и бормочущего сценарные фразы о награде за голову Накаджимы. — Ты ещё не убрался отсюда? — раздражённо цедит Чуя, приближаясь к нему. — Давай уже, закругляйся. Иначе я тебя сам вышвырну. — Не сможешь, — певуче отзывается Осаму, не глядя в его сторону, но деланно улыбаясь. — Хотя я бы посмотрел на то, как ты будешь меня тащить через все КПП. Охрана будет просто в восторге от твоего близкого контакта с предателем. — Если ты себе придумал какой-то близкий контакт, то это проблемы твоего воспалённого мозга, — Чуя тянет вперёд руку и резко задвигает пальцами выдвижную клавиатуру сервера. — Выметайся и не беси меня. Как по нотам, замерший на несколько мгновений Дазай смотрит на его пальцы, обёрнутые в перчатку, а потом качается назад на пятках, прислоняясь спиной к серверу позади. В таком положении — друг напротив друга — между ними крайне мало свободного пространства, и Чуя вновь ощущает, как жар от чужого тела проникает ему под одежду. — Чего застыл? — с недовольством хрипит он, ловя на себе внимательный взгляд. — Мне тебя за ручку вывести? — Давай, — тут же кивает Осаму и поднимает свою ладонь. Чуя прекрасно помнит, что случится дальше по сценарию, что он прочитал в гримёрной. Но всё равно не сдерживает тяжёлого выдоха, когда Дазай перехватывает вложенные в его руку пальцы и тянет на себя, заставляя Накахару врезаться в его тело грудью. — Выбирай, — на грани слышимости произносит Чуя, стараясь держать свой голос таким же раздражённым, как прежде. — Мне выбить тебе все до единого зубы или пробить в печень? Убить я тебя не убью, кусок дерьма, а вот покалечить и дать путёвку в лазарет — легко. — А ты правда не меняешься, Чуя, — Дазай растягивает гласные в его имени и склоняет ниже голову, горячо выдыхая в лицо. — Такой же мелкий злой гномик, который только и умеет, что распускать руки. Мог бы и в полезном ключе их применить. Его пальцы, прижатые хваткой Накахары к серверу рядом с головой Осаму, сгибаются, чтобы переплестись крепко с пальцами Чуи. Они дышат на двоих одним тяжёлым, спёртым воздухом, синяя полутьма ложится на кожу Осаму, делая его призрачно, неправдоподобно красивым. Чуя тяжело сглатывает и видит ответную реакцию: взгляд Дазая опускается на горло, обвитое чокером. — Навевает воспоминания, да? — на грани слышимости говорит он. — Не понимаю, о чём ты, — так же тихо отвечает Чуя и мельком облизывает губы, разглядывая Дазая вблизи. — Единственное воспоминание, которое мне приходит на ум, — это как я тебе сломал кисть руки, когда ты попытался… — Пристать к тебе? — Это было приставанием? Больше было похоже на то, что ты всё же полюбил болезненную смерть. Я могу тебе её обеспечить хоть сейчас, не стесняйся попросить, ублюдок. Он едва ли играет сейчас, просто погружается с головой в диалог, лишь частично следуя ему. Вроде бы Чуя должен говорить что-то другое, а Дазай — не упоминать какие-то там приставания. Но всё так складно разливается между ними в наэлектризованном воздухе, что безумно похоже на правду. Словно это то, что действительно могло бы случиться. Это был бы такой идеальный момент, чтобы его поцеловать в жарком коконе, облепившим их тела и скрепившим их в единое целое. — Смотри сюда, Дазай, — Чуя поднимает свободную ладонь, вплетает пальцы во взъерошенные тёмные волосы, наклоняя голову Осаму к себе и на мгновение вжимаясь в него сильнее, чтобы отчётливо и со злой улыбкой выдохнуть в приоткрытые губы: — Иди отсюда нахуй. Изо рта Дазая вылетает негромкий стон, когда Накахара резко прижимает его назад к серверу, отталкивается руками и, гордо вскинув голову, удаляется из «комнаты», возвращаясь в реальность лишь после выкрика «Снято!». На мгновения в павильоне повисает гнетущая тишина, в которой Чуя отчётливо слышит, как бешено стучит его сердце. Он всё ещё в своём горячем вакууме, который рассыпается с оглушительным вздохом Асагири, который вдруг поднимает руки к потолку и со стоном шепчет: — Срань господня. Мы сняли этот ужас. После этого команда разражается воплями и аплодисментами, смеющаяся Харукава сильно хлопает Кафку по плечу и показывает большой палец Дазаю, который, натурально алея скулами, потирает затылок и улыбается ей в ответ. Его возникшее смущение видно невооружённым глазом, и пусть Чуя не актёр, это не мешает ему чувствовать себя лучшим в этой сцене. Сразу после этого всё мгновенно превращается в лютый аншлаг. Из ниоткуда один из операторов достаёт бутылку не самого плохого шампанского, которую сразу вскрывает и заливает частью игристого пол павильона, стоящих рядом людей и себя самого. Та самая жуткая костюмерша тащит из дальнего угла накрытый маленькой скатертью стол на колёсиках, сдёргивает драпировку и оказывается, что здесь гораздо больше, чем всего одна бутылка алкоголя. Опешившему Чуе всовывают в руки наполненный бокал, звонко чмокают в щёку и кричат, что «слава богу, всё закончилось». За доли секунды из напряжённого рабочего процесса вся команда — световики, звукорежиссёр, монтажники, гримёры — переключается на громкое шумное празднование. — А мы что, всё сняли? — спрашивает, недоумевая, Чуя. Когда лакающая своё шампанское костюмерша бодро кивает, он издаёт тихое «ой». Кажется, он забрал у своей альтернативной версии лучший момент съёмок. Впрочем, это быстро забывается, потому что его тут же утягивают пить и обсуждать всё подряд, кроме работы. В павильоне загорается ярче свет, кто-то из спятивших от облегчения членов группы включает с мобильника музыку, которую едва ли можно расслышать за гамом. Облитый шампанским оператор снимает с треноги дополнительную камеру и наводит её объектив на шумных улыбающихся коллег. — Скажите «пошло оно нахуй!», — громко просит он и получает дружный и точный ответ. Атмосфера так резко меняется, что Чуя может только осторожно улыбаться на льющиеся ему в уши комплименты и покорно пить шампанское. Потом ещё одно, когда понимает, что нужно расслабиться немного — кажется, у него всё получилось. За третьим бокалом он вспоминает о том, что есть незаконченное дело, и оглядывается по сторонам в поисках Дазая, но нигде его не видит — хотя с его ростом спрятаться крайне сложно. Зато Чуя безошибочно замечает того, кто может ему подсказать верное направление. — Почему не пьёте? — спрашивает он вместо этого, удивлённо обращаясь к Кафке. Асагири, сидящий в своём кресле около стола и мирно наблюдающий за происходящим, пожимает плечами. — Это вы можете отдыхать, а мне ещё отсматривать снятое, — раздосадовано вздыхает он, а потом зло ухмыляется. — Зато я отыграюсь на вас, когда начнутся фотосессии, интервью изданиям, конференции… Чуя искренне старается выглядеть расстроенным этими словами, но получается только, хихикая, булькнуть в бокал. Это уже будет проблемой его альтернатива. — Слушайте, я спросить забыл, — говорит он, припомнив мелькнувшую ранее мысль, — а почему «Проза бродячих псов»? Кафка поднимает на него взгляд, полный неопределённости. — А как ты думаешь? — Ну… — не ожидавший, что его спросят, Чуя тушуется, но собирается с мыслями и предполагает: — Наверное, это такой эвфемизм? Мы как бродячие псы, которые провалились под лёд и барахтаемся в холодной воде, пытаясь выбраться. Ищем путь, как прожить свою жизнь, смысл, за который будем сражаться с самими собой и с обстоятельствами, хотя само существование бродячего пса — полный отстой. Произнеся это, он понимает, что может так сказать и о Дазае, и себе самом в некий период времени, и об Акутагаве, и Накаджиме, и… — Занятно, — вдруг говорит Асагири. — Вообще-то «Проза бродячих псов» просто звучит умно и загадочно, вот и назвал так. Но твоё определение мне нравится, Накахара. А. Так вот как тут всё устроено. — Вы странный, — честно говорит Чуя и невольно улыбается, когда Кафка весело подмигивает на это. — Я начинаю сомневаться, что у Вас вообще есть какой-то план. Сценарий точно Вы писали? — Отчасти мы с Харукавой, — Асагири продолжает улыбаться и дожидается, когда Чуя сделает ещё пару глотков из бокала. — А что? Есть претензии? — Скорее вопрос, — уже слегка опьянённый Накахара серьёзнеет, поняв, что это его шанс. — Что будет дальше? После Гильдии. Он не знает, как работает этот мир на самом деле. Правда ли Кафка пишет их судьбу и может знать наперёд всё, но… Возможно — только возможно — Асагири именно тот человек, который даст хотя бы намёк на то, что ждёт их мир в будущем. От понимания этого замирает сердце. — М-м-м, — задумчиво тянет Кафка, переводя взгляд на свою бушующую в алкогольном веселье команду. — Не знал, что ты уже прочёл сценарий ко второму сезону. Думаю, если аудитории понравится и рейтинги будут хорошими, могу продолжить развивать предыстории персонажей. Твою и Дазая в момент знакомства, например. «О, — думает Чуя. — Только, блять, не это» — А потом? — махнув головой, спрашивает он. — Что-то про вампиров будет? — Вампиры? — переспрашивает Асагири и изумлённо открывает глаза, впервые выглядя так, будто его напугали. — Это моветон в кино, признак творческой импотенции, но… Вообще-то… Как думаешь, Дазай походит на вампира? Не выдержав, Накахара прыскает в свой бокал. Какая, мать её, ирония. — На упыря больше. Если решите экранизировать что-то про его жизнь, не забудьте упомянуть, что его в детстве башкой уронили об асфальт. Всё-таки не судьба. Конечно, наверняка Асагири просто не хочет отвечать и сознательно скрывает подробности. — Экранизировать его прошлое? — Кафка вдруг негромко смеётся. — Да чтоб я сам знал, какое оно у него. — Что? — Если ты искал его, кстати, Дазай ушёл в костюмерную переодеваться, — Асагири машет ладонью и вновь отворачивается, всем видом демонстрируя, что потерял к беседе всякий интерес. Чуя и не настаивает. Подбирает со стола на колёсиках два полных бокала и продирается через шумную толпу, попутно услышав, как кто-то жалуется, что завтра ещё работать. «А послезавтра — снова пить, уже всей командой!», — отвечают ему неунывающе. Судя по тому, как происходит празднование последней снятой сцены сейчас, послезавтра все в команде будут мертвы. Он с трудом пробирается через вспотевших счастливых людей, не пролив шампанское, и выдыхает свободно, направляясь к тёмной части павильона. Над дверью в костюмерную горит лампочка, освещая путь, который Чуя быстро преодолевает, собираясь покончить со всем на приятной ноте. — Усыхаешь, рыбина? — громко и немного нетрезво говорит он, с ноги распахивая дверь. — Ой, блять! Прикройся чем-нибудь! — Зачем? — невозмутимо улыбается ему Дазай, стоящий в центре захламлённой комнаты в одних трусах и бинтах. — Ты как раз вовремя. Иди сюда и помоги мне распутаться. В нём нет ни грамма смущения, тогда как Чуя, аккуратно пристраивая на полу полные бокалы и закрывая за собой дверь, тяжело выдыхает. Они вновь остаются наедине, но теперь он пьян, а Осаму почти обнажён, и на фоне открытий этого дня это довольно сильно смущает. Теперь смотреть на гладкую кожу, длинные ноги и подтянутый живот без лишних мыслей не так просто. — Почему не позвал эту чокнутую костюмершу? — ворчит Чуя, аккуратно, чтобы не прикасаться, разматывая бинты на чужой груди — жест, знакомый ещё с мафии, но сейчас принявший другой оттенок. — Потому что она сразу убежала пить и лапать тебя. Если ты сейчас её позовёшь, уверен, что она вернётся, чтобы просто посмотреть, как ты меня раздеваешь. — Завались. Ленты шершавых, настоящих бинтов не касаются пола: руки помнят каждое действие, и Чуя осторожно наматывает спущенную марлю на свою ладонь, чтобы свернуть их назад в рулоны. В костюмерной горит всего одна лампа, прикорнувшая на грозящейся упасть стопке одежды, стоит запах пыли и немного пота, который перебивает аромат бергамота, исходящий от тёплой кожи. Накахара не поднимает взгляда, продолжая вертеть на пальцы бинты, обнажая участок один за другим и тихо вздыхая, когда не видит ни единого шрама под ними. Просто мягкая и светлая кожа. — Ты принёс мне бокальчик? — спрашивает Дазай негромко, и Чуя вздрагивает, отмерев. — Я не пью шампанское, но спасибо. — Там другого не было, — машинально отвечает Чуя и продолжает быстрее с марлевыми повязками. Боже, он и забыл, что Осаму действительно сильно вырос с момента сотворения Двойного Чёрного, а значит и количество бинтов увеличилось. Шпальная мумия, чёрт его побери. — Просто ты не знаешь, где искать, — Дазай выворачивается из кольца почти обнимающих его рук и тянется куда-то за вешалку с одеждой, ворошит среди штанов Куникиды Доппо и хаори директора Агентства, а потом с победным кличем достаёт непочатую бутылку виски. — Вот! Я потом куплю Эри другую. Её сегодня и с газировки унесёт, впечатлительная она сильно. Эри — костюмерша — мало уже беспокоит Чую, абсолютно поймавшего здешнюю атмосферу. Звуки из павильона глушатся о многочисленную ткань, развешанную тут и там, неяркое освещение бросает мягкие тени на поверхности, а Дазай с бинтами лишь на ногах и в белье улыбается ему не карикатурно, а чуть неловко, как делает это местный Осаму, наконец вышедший из образа. Они всё же выпивают шампанское, и Чуя уже знает, что его здешнему аналогу будет хреново на утро, но он всё же покорно принимает бутылку Чиваса из рук Дазая, делает глоток прямо из горла и невольно закашливается от обжёгшего трахею алкоголя. — Моё предложение, кстати, всё ещё в силе, — вдруг говорит Осаму, чьи скулы с почти стёршимся гримом ярко полыхают от выпитого. — Какое? — удивляется Чуя. — Ну. Про нас с тобой. Переспать. Накахара громко и случайно икает, едва не подавившись следующим глотком виски, от которого уже начинает немилосердно шуметь в мозгах. — Это х… х… — Харассмент? — Хуёвая идея, — заканчивает Чуя на выдохе и прикладывается снова к бутылке, не пытаясь напиться, а просто с небольшим чувством тоски по совместным вечерам ловя момент. — Откуда вообще такое рвение? Ты со всеми своими коллегами по съёмкам трахаешься? Дазай к этому моменту уже без всяких приличий сполз на пол, опёршись локтями позади себя, чтобы смотреть из-под густой чёлки на Чую. — Нет, и вообще я против таких отношений на работе. Но я хочу тебя. Вот так в лоб и просто? Замерев с бутылкой у самых губ, Накахара медленно переводит на него взгляд и не замечает в чужих глазах даже намёка на шутку. Дазай и не улыбается вовсе — смотрит спокойно, внимательно и открыто. — Разве это не ты сказал, что пытаешься скрывать свои настоящие эмоции? — произносит Чуя, бессознательно пытаясь перевести тему, от которой ему мгновенно становится тяжелее дышать. — Да, и это всё ещё так. Но я стоял там на площадке, когда мы снимали дополнительную сцену, и думал. Странное чувство: мы вроде заочно знакомы, но увиделись впервые совсем недавно. И я читал сценарий ещё до первого дня съёмок и думал, как будет выглядеть всё это. Асагири сказал, что из-за твоих сторонних проектов мы всё снимаем непоследовательно и сцены с тобой будут идти в самый последний день. Я всё ждал, прикидывал, как буду отыгрывать, а потом… Как будто и играть не надо было. — Я всё ещё тебя не понимаю. Накахара отводит взгляд, машинально отпивая Чивас из бутылки. Эти слова кажутся ему почему-то смутно знакомыми, но он не может взять в толк, откуда знает их. Нечто похожее говорил Сюдзи на мосту, но… Это всё равно другое. И он точно нигде не слышал подобного, просто откуда тогда взялось это чувство? — Я почти не играл с тобой, — негромко отвечает Осаму и одним мягким движением забирает виски у качающегося в алкогольном опьянении Чуи. — И поэтому было легко согласиться на дополнительную сцену. Почти не играл. Вот опять. Колкая, густая дрожь в его горле не даёт нормально выдохнуть. Из-за выпитого кружится голова и сложнее вернуться в нормальное осмысленное состояние, чтобы не погружаться в услышанное. Он себе пообещал, что постарается просто принять и отпустить, смириться с вросшей в сердце, как цветы, влюблённостью. Но каждый из встречных Дазаев неизменно отбрасывает его назад в этом решении, не давая взяться за кирпич и построить крепкую стену. Он говорит, что почти не играл. И кажется, эти слова знакомые не потому, что их правда произносил кто-то — просто сам Чуя их начал осознавать совсем недавно. Они ничего не меняют в решении, но делают хуже, ломая его укоренившуюся установку — «держаться подальше». Когда Дазай так говорит, хочется ему поверить и открыто протянуть руку в ответ. «Эй, я знаю, что для тебя это сложно, но, если я тот, перед кем ты хочешь открыться, я буду здесь». Это непозволительная роскошь, но она горько-сладко оседает на языке и заставляет запустить в собственные волосы пальцы и потянуть до отрезвляющей боли. Как же сложно просто любить его. Удерживать себя от того, чтобы согласиться хотя бы на разговор. От того, чтобы не думать, как эти самые слова — «я хочу тебя» — говорит уже другой Дазай. — О чём думаешь? Тихий голос Осаму заставляет Чую невесело усмехнуться и повернуть к нему голову, слепо щурясь. — О том, что я тебя тоже хочу, но не могу себе позволить, — искренне отвечает он, зная, что эти слова останутся между ним и этой вселенной. Бликующий свет лампы высвечивает каштановые пряди до слабого блеска, когда Дазай, перехватывает пальцы Чуи, заставляя его отпустить рыжие кудри, и тянет на себя. — Иди сюда. Он правда хочет вернуться, чтобы больше не загонять себя в окончательный омут, из которого не будет дороги назад. И в то же время до невыносимого зубовного скрежета приходится быть честным с собой вновь и вновь: растягивать время в этих моментах, когда он сближается с Осаму из каждого мира, — то маленькое и прекрасное, что Чуя хочет себе позволить. Откинувшийся на спину Дазай обнимает его пальцами за шею и мягко надавливает, не заставляет склониться, просто держит — от его хватки расслабляются мышцы и становится теплее. Склонившись над ним, Чуя смотрит в затопленные не тьмой, а слабым светом глаза и хочет зло рассмеяться. Боже, почему он не управляет временем, чтобы останавливать секунды. Он позволяет себе остановиться самому и не сразу сделать то, что нужно. Обнимает ладонью мягкое, запачканное гримом лицо, рассматривает из-под полуприкрытых век длинные тени от ресниц, знакомый изгиб губ и слабый румянец. Дышит наполненным пылью и бергамотом воздухом, слушает тишину и двойное сердцебиение. Прежде, чем Дазай успеет что-то сказать и отрезвить его потухшее сознание, Чуя закрывает глаза и ловит жаркий выдох. Едва ли прикасается губами, просто чувствует ими тепло, сосредотачивает всего себя на том, как его обнимают свободной рукой за талию, запоминает кожей то, как хорошо и правильно ощущается под ним чужое, почти полностью обнажённое тело. Ему режет лёгкие и глаза то, что происходит в эту секунду. И просто, избавляясь от боли, Чуя наконец-то склоняется ниже и мягко целует приоткрытые губы, прижимается ближе и касается кончиком языка нежной изнанки рта. Он почти ненавидит Дазая за то, что он отвечает, и всё так же сильно и беспробудно тонет в собственных чувствах.