Пятнадцать первых поцелуев

Из его окна открывается вид на мусорные баки и стройку. Высоченный башенный кран медленно крутится по своей оси и болтает на тросе толстую железную балку, раскачивающуюся словно маятник. Вот он замирает, медленно спускает груз на недостроенный этаж здания напротив, и крошечные человечки в спецовках начинают кружить вокруг поданной планки, как пчёлы над луговыми цветами. Кран снова поворачивает свою руку в бок. А внизу кто-то принёс два больших чёрных пакета к бакам и пытается их запихнуть в ящики. Один из мешков рвётся прямо в руках лысеющего мужчины, и коробки из-под молока, огрызки фруктов и остатки еды сыплются ему под ноги. За толстым стеклом окна не слышно, но Чуя уверен — человек уныло матерится. Он стоит так уже почти полчаса и просто наблюдает. Нужно немного времени, чтобы полностью прийти в себя и расслабиться. Тело у него снова другое — в смысле, его, но одетое в тёмный строгий костюм с синим галстуком и светло-серое пальто, а его волосы перехвачены на левом плече голубой шёлковой лентой. Ничего особо необычного в образе нет, да и, судя по оставленным на столе чашке кофе и недоеденному круассану, местный Накахара как раз трапезничал и подвоха не ожидал. А тут вот это. Чуя, чьё не сердце, а душа до сих пор заходится в нервном припадке. Он только что лежал на полу костюмерной, подвыпивший и несущий откровенную чушь, пока почти полностью обнажённый Дазай обнимал его за плечи и дышал одним на двоих воздухом. В этом столько странного и по-своему горького — он так костерил кицунэ за его проклятие с поцелуем, а сейчас его хочется проклинать за то, что с ответом на прикосновение губ Чую сразу выбрасывает из чужого тела вперёд. Он успел почувствовать не так много: мозг мутило от шампанского вперемешку с виски. Но то, как ему было тепло и удивительно приятно лежать в кольце крепких рук и низко склоняться над слабо улыбающимся Осаму… Даже если он бы хотел сопротивляться всему, тело Чуи даже честнее, чем он сам. Приходится мягко стукнуться лбом о стекло и вздохнуть, чтобы пустить больше кислорода в мозг. От нарастающего желания получить больше, пока есть возможность, трясутся пальцы и сохнет во рту. В кабинете, куда его забросило с новым витком, лёгкий творческий беспорядок. Простой, но сделанный со вкусом, он заполнен стилизованными под старину шкафами с прозрачными вставками стёкол, за которыми — горы каких-то папок, отдельных бумаг и книг. На полу лежит ковёр, отдалённо напоминающий тот, что Чуя когда-то разнёс на атомы в кабинете Мори, стены завешены одинаковыми пробковыми досками с множеством фотографий, записок, разноцветных кнопок и связывающих их всех нитей. На дубовом столе, кроме остатка завтрака здешнего Накахары, есть самое примечательное: массивная треугольная табличка, повёрнутая к входной двери надписью «Чуя Накахара, старший детектив». Это не пространство Агентства — Чуя бывал в их офисе на Нихонодори слишком часто за последний год, чтобы не запомнить каждый уголок. Да и Смутная Печаль не отозвалась на зов, оставив с мыслями, что этот мир такой же обычный, как прошлые два. Мысли о детективах неизменно скатываются назад к Дазаю, и Чуя вновь оказывается у окна, наблюдая, как лысеющий страдалец всё же умудряется собрать рассыпанный мусор и затолкать его в бак. Башенный кран везёт новую металлическую балку, но Накахара считывает это машинально. Мыслями он уже давно где-то не здесь. — А вот если бы он тебя позвал с собой, — сказал как-то раз Каджии, налакавшийся лимончелло под завязку, — ты бы ушёл? Это был их стандартный вечер какого-то случайного дня — не пятничная традиция и не суббота–воскресенье-выходные, так: выдался свободный час, и Чуя не преминул использовать его, чтобы покурить, выпить бокал вина и поговорить о всяком с Хироцу и Каджии. Изначально он вообще думал просто посидеть в тишине с Рюро, который умел молчать, когда ловил атмосферу. Но потом случился пьяный Мотоджиро, и разговор стёк на какую-то чушь. — Кто? Куда? — вяло переспросил Чуя, не слушавший Каджии до этого вообще: ему были по боку химические эксперименты, которыми подрывник опять похерил лаборатории Мори. Каджии громко икнул, бахнул о стойку пустой бокал, призывая бармена налить ещё, и заунывно пропел: — Дазай Осаму, человек с каменным сердцем и взглядом мёртвых. Если бы он предложил тебе покинуть Порт вместе с ним, ты бы сделал это? Хироцу почему-то улыбался, продолжая дымить тяжёлую «Золотую летучую мышь» в потолок. Чуя, подобравший из своей пачки такую же, щёлкнул зажигалкой, затянулся и повернул голову на Мотоджиро. Тот как раз допивал свой шестой стакан ликёра. Пока не успел глотнуть последние капли, Чуя поднял руку и отвесил подзатыльник по коротко стриженной голове. Каджии громко булькнул, ткнулся мордой в бокал и натужно завыл. — Херню не неси, — беззлобно сказал Накахара, и больше они к этой теме не возвращались. Тогда ответ был строгий и однозначный — «нет». Сейчас ничего не изменилось: Чуя повязан с мафией такими канатами, которые не могут разорвать никакие разговоры с Дазаем. Но никто не запретит ему представить, как это могло бы быть. Вот он едет не в штаб, а идёт по улицам города вместе с проспавшим Осаму — они опаздывают из-за него, и Куникида Доппо будет в ярости. Перед началом рабочего дня можно постоять под офисом и покурить с Йосано Акико, которая вновь предложит Чуе операцию на мозг — «твои мигрени — отличный повод вскрыть тебя, Накахара». Дазай скажет какую-нибудь очередную глупую шутку, и они поднимутся на четвёртый этаж здания, где их встретит Ацуши. Он и Кёка опять готовили, сделали на всех сосиски в форме осьминогов и тамагояки. Брат и сестра Танизаки снова вели бы себя странно, а Кенджи бы улыбался до ушей, когда Чуя, не изменивший традиции, надел на него свою шляпу и забрал себе соломенную панаму Миязавы. Эдогава бы понял с первого взгляда, почему они проспали: снова играли допоздна в приставку, возможно, пили дешёвое пиво, как в далёкие пятнадцать, и спорили обо всём на свете. Директор Фукузава бы сидел в своём кабинете, пока не появилось новое крупное дело, и Чуя, встретившись с мудрым проникновенным взглядом, отправился бы на него с небольшой группой поддержки в лице детективов Агентства. Они бы расследовали какую-то странную серию смертей, а потом праздновали бы окончание миссии в кафе Узумаки на первом этаже. Дазай вновь опустошил бы кошелёк Накахары, хотя у Чуи самого не было бы стольких денег, сколько он имел в Порту. И так день за днём, ночь за ночью, он возвращался бы в общежитие или одну из своих старых квартир, садился бы за один стол с Осаму, и никто не говорил бы о прошлом. Они просто помогают людям и просто живут в своей нерушимой связи. Сделало бы это проще всё? Вероятно. Смог бы Чуя правда пойти на это? Нет. И вот он немного детектив, а Агентства нет. Его потерянную, немного горячечную меланхолию грубо прерывают, когда Чуя только собирался наконец-то вернуться в осознанность и покопаться в вещах своего альтернатива. Дверь кабинета с грохотом распахивается, являя его взору самого неприятного на вид человека, которого Накахара мог себе вообразить. Не просто упитанный — чудовищно толстый, едва пролезший в косяк, мужчина с обрюзгшим потным лицом, жиденькими волосами мышиного цвета и запачканной каким-то соусом одеждой. Его губы, похожие на двух слипшихся слизняков, растягиваются в оскале, когда обладатель необъятных штанов на подтяжках взмахивает рукой, в которой держит какие-то бумаги. — А я говорил, Накахара! — торжественно объявляет он таким голосом, будто ему мешают дышать — срывающимся и дрожащим. — Я говорил, что этот твой маньяк начнёт убивать! Чуя хмурится, оглядывая текущего, как торт на солнце, мужчину сверху вниз и обратно. — В смысле? — осторожно уточняет он. От мысли, что этот человек — его возможный начальник, становится дурно. Где эстетика? Где аккуратность? Где вот это всё? — В прямом! — пончик с масляным кремом всё же пролезает в дверь, пусть и боком, и переваливается с ноги на ногу, семеня к Чуе. Пошуршав в стопке бумаг, он вытаскивает из неё один лист и гордо демонстрирует его. — Смотри! В этот раз по описанию свидетелей мы даже составили его фоторобот! Чуя покорно смотрит и издаёт невольное «ах», сдержав себя от ругательств. На очень схематичном рисунке кто-то изобразил что-то среднее между человеком и цаплей. Вытянутый до неебических размеров нос-клюв, над которым круглят два крошечных чёрных глаза, частично скрытых маской. На голове цапли — широкий круг с пером, видимо, так нарисовали шляпу. Губы предполагаемого преступника выведены одной сплошной линией, завивающейся по краям: если бы Чуя не сообразил сразу, решил бы, что это залихватски закрученные усы. И всё это обрамлено штрихами, больше похожими на каракули ребёнка, чем на волосы. — И что это? — Накахара с трудом отрывает взгляд от безобразного рисунка и поднимает его на торжествующе улыбающегося мужчину. — Кто-то учится рисовать портреты по манге Дзюндзи Ито? Оплывший торт делает булькающее «у» своим ртом и возмущённо потрясает бумагами. — Нам сейчас не до шуток, Накахара! Это ты виноват, что всё до этого дошло, — он бросает стопку на стол и пытается упереть руки в бока, но его пальцы проваливаются в складки живота. — Ты ведёшь это дело уже семь месяцев, но каждый божий раз уверяешь руководство, что скоро всё раскроется. И посмотри, куда тебя довела самонадеянность! Этот чёртов маньяк перешёл от грабежей к убийствам! Четыре жертвы среди гражданских, и это только за последнюю неделю! Я очень советую тебе внимательно посмотреть в последние записи, а заодно и в свои собственные — нам нужно вывести этого сумасшедшего на чистую воду! Пока он говорит, Чуя как бы невзначай отходит назад к окну, чтобы до него слюна не долетала. Но для своих габаритов начальник оказывается даже слишком проворным, а потому семенит следом и вдруг хватает Накахару за плечо толстыми, похожими на сосиски пальцами. — Как твой старший и более опытный коллега, — сально улыбаясь и растягивая гласные говорит мужчина, — я дам тебе отеческий совет. Никогда не думай, что преступники имеют хоть что-то сродни благородства и чести. Сперва все они грабят, потом начинают убивать и насиловать животных, а после переключаются на людей. Все они одинаковые, и неважно: грохнули они кого-то ради благой цели или нет — всем им место за решёткой. А этому твоему психу и подавно. Так что будь настоящим полицейским-детективом: найди его и восстанови правосудие ради семей тех, кто покинул этот мир из-за действий маньяка. Чуе требуется слишком много сил, чтобы не плюнуть в промасленное кожным салом лицо прямо сейчас. Во-первых, чудовище стоит чересчур близко и вызывает желание сломать ему нос за нарушение личных границ. Во-вторых, какого чёрта? Он правда настолько однобоко мыслит, чтобы говорить нечто подобное? Неудивительно, что в Йокогаме всё плохо по части полиции. Наверное, на одном Сакагучи и держится правоохранительная система, а этому парню давно пора в отпуск — после всего-то. На мгновение его даже становится жаль, а потом Чуя вспоминает, где он и что он. — Я Вас услышал, — сцепив зубы, цедит он, и тяжело сглатывает, когда его одаривают улыбкой из жёлтых зубов. — Я вернусь к работе тогда, ладно? — Правильно, Накахара. Поймай нам этого вшивого воришку, перешедшего все границы дозволенного! Необъятная туша разворачивается, ударившись боком об угол стола, хрипит от боли и катится на выход, провожаемая напряжённым взглядом. Стоит двери захлопнуться, Чуя распахивает окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха и избавиться от аромата пота в кабинете. — Блядская свинья, как ты вообще его терпишь? — спрашивает он у себя местного и мотает головой. Наверное, у этого Чуи есть причина тут работать. Например, этот загадочный маньяк, о котором идёт речь. Среди оставленных бумаг есть распечатка диалога с допроса свидетелей. Судя по всему, следователи правда пытались дознаться у очевидцев, кого они там встретили на месте преступления, но, все как один, они заявляли одно. «Боже, он такой красивый!» «Его глаза — горький шоколад с миндалём, который я обожаю больше всего на свете» «Улыбка, которую он мне подарил, — самое лучшее, что я видела в своей жизни» «Такой галантный! Я испугалась и уронила сумочку, а он поднял её, отдал, поклонился мне и взял меня за руку. Господи боже, он поцеловал мои пальцы и сказал, что я прелестнейшее создание, которое достойно всех драгоценностей этого мира!» «Кажется, я влюбился. Я никогда не думал о мужчинах в таком ключе, но он… Он не мужчина, он даже не человек — его как будто создали ангелы» «Его шляпа, его маска, его одежда, его глаза и улыбка. Я не понимаю, как кто-то подобный может существовать. Если бы он предложил отправиться с ним грабить все банки в мире, я бы сразу согласилась» Кажется, все свидетели в одночасье обдолбались какими-то веществами. Может, странный маньяк-вор использует какой-то газ, мутящий сознание, и соблазняет всех? Или в этом мире всё же есть одарённые, и он один из них? Чуя перебирает один лист за другим. К ним подшиты не только опросы очевидцев, но и данные о жертвах и местах преступлений. Здесь он и переводит взгляд на лежащую на столе папку с пометкой «Вор». Просто «вор» и всё, но насколько же она плотная, исписанная от и до почерком самого Чуи. Судя по заметкам, он начал вести это дело больше полугода назад, и всё случилось впервые на каком-то аукционе. Ассоциация мгновенная, да и первая жертва — госпожа Судзуе Ямада — ему знакома. С фотографии на него смотрит та самая леди, фанатка драгоценных камней, у которой здесь увели крупный бриллиант-«кушон» на сотню карат. Никаких трупов воришка за собой не оставил, зато бросил на месте преступления фиолетовое перо неизвестной птицы. В следующий раз он позарился на ожерелье из жемчуга, ручная работа, подарок для влиятельной дамы из министерства. И снова без убитых, но с фиолетовым пером. Банк — хранилище золотовалютного запаса, иностранный бутик Тиффани, коллекция магната, сейф древнего японского рода, потомков сёгуната. Преступника не интересовали мелкие безделицы из ювелирных магазинов — только редкие и ценные артефакты. Местный Чуя провёл много времени, расследуя дальнейший путь драгоценностей, но в итоге пришёл к однозначному выводу — охотник за бриллиантами ни разу не сбыл краденное. Вся жизнь бесчисленных изумрудов, рубинов, топазов и прочих камушков оканчивалась в кармане вора, который оставлял лишь метку — перья. И никто ни разу не видел его и не смог поймать, кроме всё тех же очевидцев, которые были настолько поражены обворожительной внешностью и манерами ублюдка, что не могли в итоге дать хоть какого-то внятного описания. Есть, правда, в этих записях нечто странное. Чуя хмурится, перелистывая их заново и напряжённо вчитываясь. Он, конечно, не детектив, но знает о преступном мире лучше многих, и одна деталь чешет ему подкорку, пока не формируется в понятную мысль. Заметки самого Накахары — они весьма общие. К каждой приложен дополнительный отчёт — копия для руководства. Некоторые вещи опущены нарочно: рассмотрев фотографии из банка, Чуя сразу замечает, что золотые слитки лежат совершенно не так, как должны бы. Конечно, возможно, что их просто переместили сотрудники, но зачем? И судя по отмеченному количеству, ни один из них не пропал, тогда что за случайная игра в кубики? Однако об этой детали детектив-Чуя, чьи награды за успешно раскрытые дела висят по всему кабинету, ничего не написал. Разве можно упустить такую бросающуюся в глаза вещь? — Что ты мутишь, детектив, — Чуя хмурится, бормочет случайно возникшие мысли и снова берёт страшненький фоторобот человека-цапли, вертя его в пальцах. — Шляпа, маска. Карие глаза. Тёмные волосы. Красивый ублюдок, соблазнивший всех свидетелей. И я, игнорирующий очевидные детали преступления и, видимо, убедивший начальство, что это просто вор, но никак не убийца… О чёрт. Ну конечно, блять, как же иначе? Пальцы трясутся, когда Чуя медленно опускает фоторобот, в котором наконец-то можно рассмотреть отдельные знакомые детали и сопоставить их с реальностью. От мелкого дрожащего смешка вскидывает тело, Накахара кусает кулак, чтобы не засмеяться в голос: мало ли насколько тут тонкие стены. Среди личных вещей он быстро обнаруживает ключи от машины и квартиры, бумажник и личные документы, включая жетон детектива, а компьютер с уже открытой системой и базами данных выдаёт всё, что осталось неразгаданным. Собственное хмурое и чем-то недовольное лицо на снимке в профиле участка Чуя игнорирует, ища строчку с личным адресом. Как же удобно всё-таки, всяко лучше, чем та ситуация, когда он бродил по городу в поисках Цусимы. Его никто не останавливает, когда Чуя, сжимая под мышкой папку и бумаги от начальника, несётся через полицейское отделение. В офисе довольно шумно, ему постоянно попадаются на пути люди, вежливо улыбающиеся и кланяющиеся «Накахаре-сану», ожидаемо, у кормушки со всякими мелкими сладостями и печеньем встречается промасленный торт, который накладывает в личную тарелку всё и сразу. Чуя спешно сигает за его спиной и вперёд по коридору, руководствуясь указателями, пока наконец не оказывается на служебной парковке под землёй. Если и есть какая-то мразь, способная красть всё на виду у копов и соблазнять каждого встречного-поперечного, то это только один человек. Нужно только разобраться, как теперь выйти на него и не сдать при этом полиции, иначе у этого мира будет крайне плачевный финал. В Йокогаме снова лето, тёплое, сухое, полное запаха скошенной травы и солёного ветра с моря. Солнце уже ближе к горизонту, чем ему положено быть в пик дня, а значит скоро наступит вечер. Рефлекс нового тела заставляет Чую притормозить около кондитерского магазина, и он слушается, только не понимает, зачем это. Его встречает пожилая мадам с высоко заколотыми волосами, которая с улыбкой говорит: «Как обычно, Чуя-кун?». Как обычно — это небольшая бело-розовая коробка, в которой лежат три одинаковых пирожных: бисквит «красного бархата» выполнен в форме чего-то, в чём с трудом, но можно опознать небольших песчаных крабов. Всё чудесатее и чудесатее. В груди почему-то пузырится веселье и ощущение, будто скоро случится что-то интересное. От мысли, что во всех этих загадочных грабежах действительно замешан Дазай, становится по-злодейски смешно. Так и подмывает как можно скорее найти его и посмотреть, чем он таким смог обворожить первых попавшихся людей. Бесспорно, у него талант привлекать к себе внимание и доводить своих жертв до припадочного желания повеситься на ближайшем столбе вместе с ним, но либо люди здесь поголовно нерационально мыслящие придурки, либо Осаму и правда поднаторел в искусстве обольщения. И… Да, несмотря ни на что, Чуя не может и на секунду поверить, что Дазай кого-то убил здесь. Как бы странно это ни звучало в контексте их жизни. Квартирка, куда он в итоге приехал, отпирается найденным в кабинете ключом, но внутри выглядит незнакомой. Она многим меньше тех апартаментов, которыми Чуя владеет, однако местный Накахара постарался вместить в неё всё самое нужное и даже не превратить жилище в кладовку. Первым делом он открывает окно, чтобы пустить в крошечную гостиную, совмещённую с кухней, немного свежего воздуха. Вид с седьмого этажа не впечатляет — отсюда отчётливо видно, как в одной из комнат соседнего дома какая-то мелкая школьница выписывает руками подобие танцевальных па. Но больше, чем какие-то там пейзажи, Чую волнует небольшой письменный стол, приткнувшийся как раз под подоконником, и точная копия папки из кабинета, правда, неподписанная. — Ах ты сукин сын, — Чуя присвистывает, перелистнув первых пару страниц. Как он и думал — детектив Накахара скрывает от своего руководства массу мелких деталей о грабителе. В официальных данных он упоминает, что воришка оставляет предварительно послания о том, где объявится в следующий раз — то письмо подбросит, по которому почерк не опознать, то целый баннер закажет, повесив его напротив полицейского участка, а типография окажется фирмой-однодневкой без легального статуса. Словом, развлекается преступник как может, вот только в личных записях здешнего Чуи информации гораздо больше. Он нашёл и предполагаемых работников той самой типографии, и магазинчик в токийской Шибуе, который поставляет фиолетовые перья, и даже составил список драгоценностей, которые могут стать предполагаемой целью. А ещё среди бумаг лежит бережно упакованная в вакуумную упаковку засушенная бордовая роза, которая не обозначена как улика. Она просто есть и навевает определённые мысли. Следом за столом Чуя потрошит и выдвижные ящики под ним, обнаружив вполне рабочую Беретту с запасным магазином, а ещё крошечную шкатулку-сейф с кодовым замком на четырёхзначную комбинацию. Перебрав даты рождения себя, Дазая и всех ближайших знакомых, Накахара бросил попытку отпереть его. Даже на первый взгляд было понятно, что сейф очень качественный — так просто не открыть, нужна хотя бы дрель с алмазным сверлом, но вряд ли оно того стоит. — Значит, — бормочет Чуя, бродя по небольшому свободному пространству туда-сюда и в итоге оказываясь на кухне, — ты покрываешь его, но не так, чтобы это сразу бросалось в глаза. И в чём твой мотив? Он варит себе в чужой турке обнаруженный кофе и медитирует на запах, усмехнувшись. Мотивов у этого Чуи может быть масса: от какой-то договорённости и спортивного интереса до нездорового помешательства и влюблённости. Последняя мысль отдаётся в душе уже знакомым мягким покалыванием, будто большой грозный зверь внутри вытянул лапы и мягко царапнул по сердцу. Беспокойство первых миров превратилось в нечто сродни смирению: выбраться из кольца вселенных своими силами не выйдет, только искать и перемещаться до тех пор, пока его не выплюнет в нужной реальности. А параллельно с этим продолжать всеми силами успокаивать себя — все эти восхищения и ловли момента загоняют его в ловушку. Чем больше он проводит времени, поддаваясь чарам альтернативных версий Дазая, тем сложнее будет отстраняться от настоящего. Но что поделать, если это и есть условие? Эксперимент в мире, где он учился в школе, ясно дал понять: никакого другого варианта, кроме как сблизиться, быть не может. И в этом сближении каждый раз ощущается что-то такое правильное, нужное, завораживающе прекрасное, от которого уже не только мозг взрывается — всё тело покрывается мурашками и настойчиво требует большего. Взять за руку, подтянуть к себе сильной хваткой, целовать мягкие губы до тех пор, пока воздух не кончится. Ощутить подушечками пальцев, как чувствуются бинты на бледной шее, прощупать острый росчерк ключиц под одеждой и острые, словно обрезанные крылья, лопатки на спине. Дать обнять себя — ближе, ещё ближе и крепче, чтобы свободного места между ними не осталось совсем. Услышать собственной кожей биение чужого сердца, коснуться поверх него губами и… И. Чуя хмуро разглядывается дымящийся кофе в чашке и чувствует, как полыхают скулы. Чёртов Дазай, какое он право вообще имеет вызывать такие эмоции? Впрочем, это всё ещё не то, с чем Чуя может что-то сделать. Сколько бы он ни напоминал себе о настоящей своей цели и нереальности происходящего вокруг, это бесполезно — у него мутится в голове и пламенеет внизу живота каждый божий раз, стоит оказаться так близко. Сказываются годы «воздержания» от мыслей про сложные чувства и давно запрещённая самим собой возможность желать. Кофе неплохой, чуть горчит на языке, отдаёт отдалённо каким-то цветочным послевкусием и немного приводит в порядок размышления. Что можно сделать в такой ситуации? Хотя бы для начала ещё раз перебрать все официальные и личные записи, сопоставить их в единую картинку и предположить, куда Дазай может отправиться в следующий раз, чтобы там перехватить его, пока не сбежал. В отличие от детектива, который просто разбирается в своей работе на отлично, у Чуи есть своё преимущество — всё те же знания о драгоценностях, идеально выученная карта Йокогамы с её подземными переходами и обходными путями. И, конечно, просто стремление добраться до Осаму любыми способами. Он почти успевает подняться, чтобы вернуться к столу с брошенными там бумагами, когда чувствует это. Тонкие волоски на руках встают дыбом, мозг простреливает ощущением опасности. В затылке свербит, будто в него указывают дулом снайперской винтовки. Чуя понимает, откуда взялось это напряжение. Позади него, на подоконнике открытого окна, кто-то есть. Хватает двух коротких шагов и крепкой хватки на заряженной Беретте. Вскинув руку с пистолетом, Чуя резко оборачивается, целясь в незваного гостя. — Я правда хотел принести тебе цветы, такие же красивые, как твои голубые глаза. Но, к сожалению, все они меркнут перед тобой. Поэтому… Прими от меня эту розу. Она напомнила мне о твоих нежных розовых губах. К чести Чуи, его пальцы на курке даже не дрожат, когда он приоткрывает глаза в слабом изумлении. На подоконнике и правда есть кто-то. Кто-то… Видимо, являющийся здесь Дазаем Осаму, а по совместительству — знаменитым вором редких драгоценностей. Только весь его образ такой, словно Дазай вышел из кадра какого-то аниме о волшебных девочках. Его голову венчает широкополая шляпа с длинным фиолетовым пером, а искусно сделанная белая маска, прикрывающая лишь один глаз, напоминает птичье крыло. Весь стан Осаму окутан тёмными тканями, начиная с плотного жилета и узких брюк и заканчивая длинным, уходящим к полу плащом, подбитым изнутри пурпурным шёлком. Единственное светлое пятно в его почти потустороннем образе — белый воротник рубашки, поверх которого лежит кулон с крупным камнем таффеита — одним из самых редких и дорогих. Наверное, Дазай чего-то ждёт. На его губах продолжает цвести мягкая, соблазняющая полуулыбка, тёмные от эмоций глаза внимательно смотрят на Чую, а его протянутые вперёд пальцы в перчатках сжимают тонкий стебель крупной чайной розы нежно-розового цвета. Что же. Если ему нужен какой-то ответ, стоит подождать, пока Чуя прекратит разглядывать его от макушки до кончиков туфель. Кажется, он может понять, почему все эти свидетели были так восхищены. В этом образе слишком много от таинственных древних чародеев из фильмов, от сердцеедов, способных соблазнить любую, чтобы с рассветом исчезнуть навсегда. Дазай кажется лёгким, как перо, воткнутое в его шляпу, он бесшумен, когда медленно ступает с подоконника на пол квартиры. Его движения плавные, летящие, словно он даже на секунду не напрягает мышцы, чтобы перемещаться. За ним хочется наблюдать, не отводя взгляда, как за поверхностью воды, в которую бросили мелкую гальку. Круг за кругом, тонкие волны растекаются в стороны, гипнотизируя. На мгновение Чуе кажется, что он сейчас как те кобры, ведомые не звуком, но движением флейты заклинателя. Однако стоит аромату розы коснуться его носа — настолько близко подошёл Осаму, — он дёргает рукой с по-прежнему сжатым в ней пистолетом. — Я сейчас тебе в ногу выстрелю. Дазай не выглядит напуганным этим — он вообще почти не реагирует, замирает на месте, но даже так кажется, что он слегка покачивается и размывается по краям, как неуловимый призрак. — Твоя страстность кружит мне голову, — бархатисто произносит он. Ох, этот чёртов голос. Так Осаму говорит обычно со своими несчастными жертвами для парного самоубийства. Чуя точно знает: лично стал однажды свидетелем и пожелал проколоть себе барабанные перепонки — настолько это было омерзительно. Однако сейчас это воспринимается совершенно иначе, будучи направленным на самого Накахару. — Но не трать на меня пулю. И без неё ты уже пронзил моё сердце и навсегда оставил в нём зияющую рану. Боже, это звучит чертовски дёшево и пошло, но Чуя не может не признать, что получает от этого какое-то извращённое удовольствие: ему немного смешно и ещё больше — хочется подколоть Дазая на тему этого беспардонного флирта. — Нет, я правда сейчас прострелю тебе сраное колено, — Накахара указывает дулом на ногу Дазая. — Ты ведёшь себя как эти стрёмные сталкеры, следящие за девушками и потом вторгающиеся в их дома. — Ах! — Осаму, кажется, его даже не особенно и слушает. Он вскидывает свободную от цветка ладонь и прикладывает её тыльную сторону к своему лбу, драматично вздыхая. — Хотел бы, чтобы моя душа действительно стремилась к подобному, но, увы, она полностью занята восхищением тобой… Чёрт! Чуя нарочно косит влево, когда спускает курок. Выстрел оглушительно гремит, пускает пулю с безумной скоростью, и в итоге она врезается в стену позади пригнувшегося резко Дазая. Весь флёр загадочности и обольстительности слетает с него хлопьями. — Ты спятил?! — возмущённо гаркает он уже нормальным голосом. — Чуя, что с твоим настроением не так? Или это новый способ выразить твою страстную любовь ко мне? Так вот знай: дырок в моём теле вполне достаточно для того, чтобы удовлетворить тебя: не надо мне новые делать! Чуя не выдерживает и прыскает, вскинув руку с пистолетом так, чтобы дуло смотрело в потолок. Вот такой Дазай ему больше нравится — и пусть от его манящего тона и правда веяло чем-то безумно сексуальным, истинный шок в его глазах просто песня для сердца. Интересно всё же. Его слова про «страстную любовь» — очередная шутка, или между ним и местным детективом Накахарой правда что-то есть? Было бы неудивительно тогда, почему он скрывает настоящие записи о воровских похождениях. Воспоминание об этом заставляет Чую бросить взгляд на папки в углу, а потом вновь перевести его на Дазая. — Мне тут сегодня сказали, что все преступники одинаковые. — Я не преступник, — Осаму звучит по-настоящему оскорблённым. — Я благородный вор. — Ты убил людей. — Не убивал! — видимо, Дазай не может долго находиться в адекватности, поэтому вновь возвращается к своему театральному всплеску руками. Он не идёт — плывёт к дивану Чуи и беспардонно заваливается на него, словно дива на картинах средневековья. — Ты не понимаешь, свет мой, я потому к тебе и пришёл! Меня подставили, грубо отняли моё честное имя и превратили искусство в мерзость. От него такого хочется одновременно смеяться до упаду и по-дурацки улыбаться: этот Дазай какой-то совсем дурной в своём модусе королевы драмы, а ещё, стоит признать, по-своему соблазнителен, когда вот так вытягивается на диване во весь рост и патетично прикрывает глаза ладонью. — Почему я должен тебе поверить? Ты наворовал драгоценностей на бюджет маленькой европейской страны — кто знает, может, ты наконец-то решил и на людские жизни позариться. Осаму смотрит на него туманным, искусственно печальным взглядом, а потом вдруг протягивает ладонь. — Подойди сюда, цветок моего сердца. Господи, какой же он странный. Чуя едва сдерживается от того, чтобы засмеяться, но всё же покорно приближается и даже не вздрагивает, когда Дазай резко встаёт, перехватывает ладони Чуи своими и заглядывает ему в глаза снизу вверх. — Твоё неверие бередит каждую клеточку моего тела, — проникновенно сообщает он. — Но, мой дорогой Чуя, ты знаешь меня лучше всех остальных. Взгляни на меня и скажи: такой благородный, честный, прекрасный и лучший во всём человек, как я, опустился бы до того, чтобы отнять жизни у несчастных и обездоленных людей? Не думая и секунды, Чуя прыскает. — Да. Наверное, Дазай хотел другого ответа, потому что после этого он поджимает губы в обиде и молчит ровно несколько мгновений. Лучше бы молчал и дальше, потому что потом его рот открывается и выдаёт то, от чего у Накахары натурально бегут мурашки: — Я восприму это как «да» на мои слова о том, насколько я великолепен. Моя райская птица, ты так хорош в том, чтобы делать комплименты! Что ж, если до этого у Чуи были какие-то сомнения, то теперь он готов честно признаться себе: как минимум веселить его Дазай точно умеет. Если бы реальный Осаму когда-то сказал нечто подобное, Чуя бы ещё неделю отходил от припадка асфиксии после смеха. Впрочем, ему перестаёт быть так забавно, когда Дазай опускает взгляд и мягко переворачивает ладони Чуи, прикасаясь самыми кончиками пальцев к его коже — поверхностно, немного щекотно, как будто пером ведёт. — Я бы хотел, чтобы ты обернул свои руки вокруг моей шеи и избавил меня от бренной жизни, когда моё время придёт. Он продолжает это делать, а Чуя, как заворожённый, смотрит на скольжение подушечек по внутренней стороне его ладони. Он отстранённо может сделать вывод: этот Дазай чем-то сильно напоминает девятихвостого демона. Но если кицунэ в шёлковом халате в тот момент вызывал лишь шок, то теперь, спустя вселенные, подобные моменты воспринимаются совершенно иначе. Ещё один глоток жидкого пламени, который прокатывается во рту, идёт дальше внутри горла и оседает спрессованным жаром на уровне груди. Чуя правда начинает понимать этих свидетелей, которые готовы были даже пойти на преступления, лишь бы продлить момент. У Дазая тёплые сухие руки, мерцающий взгляд, на дне которого таится неподдельное восхищение. Он улыбается краем губ и ждёт какой-то реакции на то, что делает. Как хорошо, что Чуя ещё не до конца сошёл с ума, чтобы вестись на это. Возможно — но только возможно — он слегка лукавит. С этим Осаму, который то ли просто такой «детективный угодник», то ли правда что-то чувствует к местному Накахаре, было бы очень легко поцеловаться. Но вновь и вновь, понимает Чуя, он пытается растягивать время в мирах теперь, чтобы открыть все грани дозволенного — того, чего он не позволит себе потом. Это как с выпивкой: ты знаешь, что тебе потом будет паршиво, если переборщишь, но продолжаешь смаковать каждый бокал вина, один за другим, ощущая расслабленность, слыша шум в голове и понимая, насколько же плевать на всё становится под градусом. Потом он обязательно напомнит себе, что нельзя напиваться в слюни, и не будет этого делать вообще — всё же не алкоголик, чтобы пить каждый вечер. Но едва наступит день, когда Чуя поймёт, что можно отпустить себя ненадолго, он нальёт себе первый бокал и погрузится в топкое блаженство. Сравнивать Дазая с алкоголем по-своему правильно. Он тоже затуманивает Чуе разум, подсаживает на ощущения, но по своей сути он сладкий яд. Выпростав руку из хватки, Чуя отмахивается от разочарованного взгляда и тычет пальцем себе за спину. — Мне сегодня принесли новые данные по твоему делу. И почерк у тебя и твоего якобы подражателя крайне схож. Не расскажешь подробности? — Да в целом и нечего рассказывать, душа моя, — Осаму пожимает плечами и начинает стенать на все лады. — Всё шло вполне себе хорошо. Я обзавёлся одним прекрасным экземпляром — редчайшим голубым бриллиантом, на который у меня свои планы имеются. Как и всегда, я составил занимательную загадку для твоих унылых мерзких полицейских: хотел, чтобы они поломали голову перед тем, как найдут следующее место, куда я хотел направиться. Мне приглянулось одно ожерелье, подлинник времён императора Го-Дайго. Думал, завершу всё красиво, как и всегда, но… — Но? — настойчиво уточняет Чуя. — Но меня кто-то опередил, — раздосадовано сообщает Дазай. — Я дал подсказку, что приду в ночь на шестое июля в музей спасённых ценностей, где и хранилось ожерелье. Но стоило мне приблизиться к нему на пару кварталов, я услышал полицейские сирены. Они уже были там, вместе с этими жуткими мешками для трупов. Позже этой ночью я увидел в новостях, что ожерелье императорского дома украдено, на полу музея оставили фиолетовое перо, а вместе с ним и три жертвы: прогуливающуюся в то время пару и охранника самого экспоната. Чуя хмурится, задумчиво разглядывая Осаму, понуро повесившего голову. Всегда, конечно, есть вариант, что это он так артистично играет, но Чуя не был бы собой, не поверь он в историю. Выглядит всё так, будто кто-то и правда пытается просто подставить Дазая. — И зачем подражателю это? Вновь вскинув голову так резко, что у него должно было защемить позвонок, Дазай картинно вздыхает. — Ах, лучшая половинка моей души, всё просто! У меня ведь безупречная репутация: я искусен в том, что делаю, обворожителен, меня невозможно поймать! И никто ведь не пострадает, если из его коллекции пропадёт один из потрясающих камней — никому эти шедевры искусства не нужны, а я их ценю так, как ценю твой властный взгляд сейчас. Вы — мои драгоценности и ты — вызываете у меня множество прекрасных эмоций! А их низвели до какого-то грязного преступления, ещё и с мёртвыми телами заодно. Не хочу даже думать, что в чьих-то мерзких руках сейчас находится то ожерелье! — Дазай, люди умерли вообще-то. — Люди умирают всегда, — Осаму патетично взмахивает ладонью. — Это проблемы человечества, не мои. Просто мне искренне претит тот факт, что этот фальсификатор прикрывает свои отвратительные дела моим честным именем. Он снова тянет руки вперёд, чтобы обхватить пальцами ладонь Чуи и усадить его рядом с собой. Как только Накахара пытается выпутаться из хватки, Дазай громко печально вздыхает и укладывает голову на плечо Чуи. Из-за этого его шляпа сползает назад и падает на диван. — Ну и чего липнешь? — Лечу своё разбитое сердце, — вновь вздохнув, произносит Осаму. — Вот так подумаешь о том, что всю мою удивительную коллекцию разграбит какой-то отщепенец, и всё. Ну… По крайней мере, моя главная драгоценность от меня не уйдёт. Не уйдёшь ведь? Чуя предпочитает не отвечать, стойко терпя, как ему в шею пытаются ткнуться холодным носом. — Прекращай драматизировать, разберёмся мы с твоим подражателем. Как-то. Когда Дазай наконец перестаёт звать Чую «анальгетиком его тела» — что вообще-то на данный момент худший подкат, который был в жизни Накахары, — тот поднимается с дивана и подтаскивает со стола собранные здесь и в участке бумаги. Он раскрывает первую страницу и раскладывает на сидение, свои колени и ноги Дазая фотографии из музея спасённых ценностей. Полицейские снимки довольно подробные — они даже отдельно засняли фиолетовое перо, на которое Чуя внимательно смотрит, вертя снимок в руках. — Отличается от твоих, — говорит он с небольшим сомнением. Те метки, что обычно оставлял Дазай, были приложены к старой версии дела, и Чуя потратил здесь почти час на то, чтобы перебрать каждую фотографию. — Цвет более блеклый, хотя это может быть отсвет… Но вот здесь будто срез не такой ровный. — Отвратительно! — Да нет, просто немного иначе и… — Чуя поворачивает голову, чтобы посмотреть на Дазая, и вздыхает. — Что ты делаешь? На лице Осаму, с которого он успел снять половинчатую маску и стать самим собой, написана глубочайшая скорбь всего мира. Его тёмные глаза распахнуты в праведном ужасе, когда он трясущимися пальцами поднимает лист бумаги и разворачивает его к Чуе, глядя поверх. — Аметист моего естества, умоляю, скажи, что я не выгляжу вот так на самом деле, — хрипло просит Дазай. В его ослабевающих руках застыл тот самый страшненький фоторобот человека-цапли с километровым носом и глазами-бусинками. Чуя ощущает, как у него начинают дрожать губы. — Тебе честно ответить? — спрашивает он, стараясь сдержать улыбку. — Разумеется! Или нет, подожди… Просто скажи, что я настолько изумителен, что мою внешность не сможет передать ни один из этих кошмарных портретов. Ладно. Это довольно необычный опыт. Про себя Чуя уже давно признался в этом, но теперь, глядя в карие глаза, наполненные болью от увиденного, он думает, что это один из тех самых моментов. Моментов, когда он вроде бы открывает то, что правда думает о Дазае, только не ему самому. — Ну… Ты вполне себе ничего, — скомкано признаёт Чуя, но когда с губ Осаму срывается обречённый стон, он сцепляет зубы и покорно добавляет: — Ладно-ладно. Ты чертовски красив и обворожителен. У тебя лицо сраной модели, волосы как в этих дурацких рекламах шампуней, а твоими руками можно душить врагов — и они от этого ещё и удовольствие получат. И глаза у тебя тоже нормальные. В них топиться можно. Доволен? — Ох, звезда моего неба… Чуя задушено хрипит, когда вокруг его шеи оборачивается рука, которая тянет его в бок и сворачивает в чудовищно неудобную позу. В ней он может только жадно глотать носом воздух и прижиматься ухом к груди Дазая. Его кулон больно впивается Накахаре в лоб всеми гранями, а хуже всего то, как урчащий от удовольствия Осаму поглаживает пальцами рыжие кудри и бормочет: — Я так долго ждал, когда ты наконец скажешь это, бог моих мыслей… — Ты… Можешь прекратить звать меня так. Звучит убого, — от того, что Чую душит терпким, но приятным запахом парфюма и одеждой Дазая, его голос звучит совсем глухо. — Хм, — когда Осаму задумчиво мычит, его грудная клетка слабо вибрирует, и Накахара машинально фиксирует это. — Но я хочу, чтобы Чуя знал, как он много для меня значит! — У меня… Имя есть, и ты в курсе этого… Хватит мне волосы ворошить!.. — Я буду звать тебя просто «мой Чуя». — Просто «Чуя». — Нет, — певуче тянет Дазай, почёсывая пальцами макушку Чуи. — Скучно. Одно твоё имя не отражает то, насколько ты дорог мне, бриллиант мое… Мой Чуя. Чуя вздыхает, побеждённый. Ладно. Они так до вечера могут просидеть, и эта версия Дазая выглядит так, будто готова сделать это, лишь бы остаться при своём глупом мнении. Вновь выпутываясь из его рук — уже второй раз за последние, блин, полчаса, — Чуя возвращается к фотографиям с места преступления и тычет одной из них в лицо Дазая. — Смотри, — требует он и раздражённо выдёргивает из пальцев Осаму приснопамятный фоторобот. — Сюда смотри, блядская ты заноза моей жопы. Он копирует тебя подчистую, с крошечными изменениями. Значит, он не просто хорошо тебя изучил — возможно, знает даже лично. Есть идеи, кто это может быть? Дазай хмурит тонкие брови и издаёт длинное «м». — Пожалуй, — наконец с сомнением отвечает он. — Но я не видел этого человека уже много лет. Когда-то я предполагал, что мы вполне можем понять друг друга в наших идеях, но… Его представления о том, что действительно ценно, было довольно специфическим. Я бы даже сказал, религиозным — он охотился за драгоценностями, которые называл «Библейскими камнями». У одной пожилой дамы на Кюсю хранилась редкая вариация хризолита, что-то вроде их семейной ценности, которая передаётся из поколения в поколение. — И что потом случилось с тем человеком? Дазай, потерявшийся в воспоминаниях, вдруг улыбается краем губ. Это можно было бы назвать красивым, не будь в этом жесте чего-то… Зловещего. Будто пытаясь занять руки, он достаёт из-за спины свою упавшую шляпу и нахлобучивает её на голову Чуе, подбив пальцем широкие поля. — Я его сдал полиции, — беспечно произносит он. — Вот в чём дело, мой Чуя: я не позволю себе опуститься до того, чтобы красть нечто, настолько ценное для кого-то другого. Вся моя коллекция имеет вес в мире драгоценностей и стоит сумасшедших денег, но никто на самом деле не привязан к ней… Кровью. Наследием. Будь так, я бы вернул часть краденого тем, кому это нужнее к сердцу. Однако у того человека не было принципов. Он собирался собрать свои Библейские камни любой ценой — даже ценой жизни той леди. Пусть мы были во многом схожи, и, мой бог, как же он невероятно играл в шахматы, лучшего оппонента у меня никогда не будет! Но всё-таки моя честь и… Что уж говорить, людские привязанности, мой Чуя, покоряют меня, потому что я и сам такой. Не могу не желать их и не ценить, когда получаю нечто подобное. Поэтому я решил, что гениальному уму этого иностранца гораздо лучше быть за решёткой. Отвлёкшись на его проникновенный рассказ и идею о «ценных привязанностях», Чуя едва не упускает главную деталь. Но как только он её осознаёт, понимает, что тело у него холодеет. Иностранец, равный интеллектом Дазаю, прекрасный игрок в шахматы и фанатик веры. — Как его звали? — спрашивает Чуя, надеясь до последнего, что ошибся. Дазай задумчиво прикладывает палец к губам и поднимает взгляд в раздумьях. — Имени его я не знал, а вот фамилия… Длинная такая. Досумевский? Доскитевский? Доспеховский? — Достоевский, — упавшим голосом произносит Накахара. — Точно! — Дазай весело щёлкает пальцами и вновь лучится влюблённостью и восхищением на своём обольстительном лице. — Мой Чуя, ты такой умный! Неудивительно, что меня так сильно тянет к тебе! Я недавно думал, возможно, я тот человек, которого называют смартсексуал и… Он частит что-то ещё, пока взгляд Чуи мечется с одной фотографии из папки на другую. Это плохо. Вот кого точно не хотелось видеть в другом мире. И теперь понятно, с чего Фёдор решил пародировать Дазая. Убить не убьёт, но даже если Осаму сядет в тюрьму по всем статьям, выйдя на волю, он потеряет абсолютно всю свою репутацию в узких кругах. Чуя уверен — без сторонней помощи никто бы не смог проворачивать схемы, которыми оперирует Дазай, но после подобного вряд ли хоть кто-то из этих «благородных воров» захочет с ним связываться. Воспоминания о Достоевском ощущаются привкусом крови на губах и мутностью во взгляде. Чуя машинально трогает языком свои зубы, и ему кажется, что клыки удлинились. Он сглатывает и ощущает тёплый ток крови в горле, густой, ароматной, тошнотворной. Поднимая рефлекторно взгляд, Накахара смотрит в тёмный экран выключенного телевизора напротив. В отражении ярко выделяются его полыхающие огнём волосы, а на них шляпа. Не с пером. Другая, знакомая, извечная его спутница. Вместо серого плаща детектива — кожаная куртка и майка с широкой горловиной. И глаза у него чёрные. Затопленные бездумной жаждой на грани с помешательством. — Чуя. Эй, Чуя, посмотри на меня! Его голову резко разворачивают, и вместо иллюзии в телевизоре Чуя видит глубокую карюю радужку, полную смятения и вопроса. — Я в порядке, — машинально произносит Накахара, выдохнув со свистом. Клыков во рту нет, когда он вновь проводит языком изнутри и касается его же кончиком пересохших губ. — Просто задумался. Так, и… Ладно. У тебя есть идея, как можно перехватить этого Достоевского? Осаму не выглядит убеждённым, но всё же более расслабленно откидывается на диванные подушки, убрав с лица Чуи ладони. — Возможно? Если он считывает мои послания и знает, где я окажусь в следующий раз, можно просто послать весточку полиции. Скажем… Ох, — его глаза расширяются, будто в его голову только что пришла гениальная мысль. — Международная выставка в атриуме Лэндмарк Тауэр. Они собираются привезти Винстон Блю, безупречный голубой бриллиант. Медленно отходящий от неприятного приступа Чуя осмысливает сказанное и быстро мотает головой. — Нет, чёрт возьми, я знаю, что это за камень, и ты не посмеешь его красть. Эта хрень самая дорогая в мире, за ней будут следить день и ночь, слишком опасно. Нужен другой вариант. Он поднимается с дивана и обходит небольшую гостиную по кругу, напряжённо заламывая пальцы. Этот Дазай, может, и великолепный вор, но проникновение в атриум башни Минато Мирай, да ещё и с целью украсть Винстон Блю? Звучит как… Хах. Как самоубийство. Пока мечущийся Чуя перебирает в уме варианты, он едва ли замечает, что Дазай приблизился к нему настолько, чтобы вдруг резким движением сорвать свою шляпу с рыжей макушки. — Эй! — обернувшись, Накахара буквально сталкивается носом с крупным бриллиантом в кулоне Дазая, а затем чувствует, как крепкая ладонь обвивает его талию, прижимая к телу. — Какого чёрта? В глазах Осаму замерли крошечные смешливые звёзды. Он улыбается так мягко, будто видит перед собой что-то дорогое его сердцу. — Мой Чуя, — проникновенно говорит он тихим, спокойным голосом, и его тёплое дыхание оседает на лице Чуи. Возможно, оно обладает каким-то мистическим свойством, потому что от него мгновенно по скулам расползается бледный румянец. — Знаешь, чем так прекрасен Винстон Блю? Накахара чуть сводит брови, нахмурившись. — Да, — осторожно отвечает он, но в его голосе проступает сомнение. Особенно из-за того, как мучительно сильно сжимает его талию чужая ладонь. — Он просто безумно дорогой и превосходит остальные голубые бриллианты по весу. И что с того? — Ну, в этом ты прав, — с губ Осаму срывается смешок, когда он протягивает пальцы свободной руки и приподнимает ими подбородок Чуи. — Но дело не в его дороговизне. Если какой-то камень и может сравниться с цветом твоих глаз, то только этот. Именно поэтому я хочу его себе в коллекцию. Чтобы смотреть на него и думать о тебе. Прямо как сейчас. Ох. Ох чёрт возьми. Если весь этот густой флирт, льющийся изо рта Дазая, был наполовину забавным, наполовину приятным, то сказанное сейчас не вызывает никакой улыбки, даже наигранной. Он не пытается актёрствовать, просто… говорит всё это так, будто дышит этими словами — легко и естественно. Он готов влезть в чудовищно хорошо охраняемую зону, чтобы убить двух зайцев одним выстрелом: избавиться от Достоевского и получить желаемое. Что-то это так сильно напоминает, и ассоциации не самые приятные — затопленный и уничтоженный Мерсо до сих пор отдаётся мрачными картинками в голове. Но рациональная часть Чуи пусть и сильна, он не может отвести взгляда от тепло мерцающих карих глаз, в которых застыла просто потусторонняя нежность. На него прежде никто так не смотрел. Никогда до этого. Будто всё, что нужно Дазаю, сейчас перед ним, и он жадно впитывает в себя это, чтобы сохранить в своём разуме как можно дольше. Чуя не замечает, что почти перестал дышать, и осознаёт это, когда его лёгкие начинают полыхать. — Чёрт с тобой, — практически шёпотом отвечает он. — Но, если твоя жопа попадёт в тюрьму из-за этого, пеняй на себя. — О да? — губы Дазая растягиваются в более широкой усмешке, а свет на дне его взгляда темнеет, наполняясь чем-то более непонятным и густым. — Но я знаю, что могу побыть немного принцессой в беде. Мой прекрасный принц же спасёт меня из лап злых бесчестных колдунов, м? «И в конце концов, — думает Чуя рефлекторно, — всё закончилось бы другим способом пробуждения Белоснежки» Он так и не отвечает, но мягко отталкивает Осаму от себя, мысленно благодаря его, что тот не стал сопротивляться и удерживать. У этого их… близкого контакта и так слишком много личного. Чуя как может игнорирует, что кожа в местах, где Дазай его коснулся — на подбородке и спине под плащом — полыхает. Да проще сказать, где у него НЕ полыхает сейчас тело. Невольно вспоминается совсем недавнее и немного неловкое — нетрезвый разговор на полу костюмерной, где можно было просто лежать с чувством выполненного долга и не думать ни о чём. Он всё равно, конечно, думал, чёрт побери — Чуя делает это, пожалуй, даже слишком часто. И вряд ли это было бы хорошей идеей тогда, но… Эй. Все люди не без греха, да? Кроме сраного Фёдора, конечно, у него там свои понятия о грехопадении. Просто, быть может, когда они всё закончат и над Дазаем больше не будет висеть угроза, Чуя бы позволил себе… Немного больше. Совсем чуть-чуть приоткрыть ещё одну дверь, которая с недавних пор манит его взгляд и заставляет всё тело покрываться потом. Они, тихо сидя бок о бок и рассматривая фотографии атриума башни, довольно быстро набрасывают простой и понятный план. Сперва Дазай составляет своё коронное письмо, которое и подбросит полиции. В послании будет сказано о том, что знаменитый всемирно бриллиант Винстон Блю будет похищен в ночь перед международной выставкой в Лэндмарк Тауэр, которая как раз состоится завтра. Пока он будет занят этим, Чуя приедет к башне и будет ждать недалеко от неё — даже если его заметит охрана, полицейская ксива даст преимущество и гарант защиты. За два часа до указанного в письме для участка времени, Осаму прибудет на место, и вдвоём они, аккуратно пробравшись внутрь, затаятся на этаже верхнего павильона, построенного как балкон над главной залой, где на данный момент и находится бриллиант. А поскольку Достоевский решит попасть в башню раньше уставленного срока, они заметят его мгновенно, и Чуя сможет обезвредить его единолично. — Ты должен взять с собой пистолет, — хмуро протянул Дазай, которому в момент обсуждения эта часть не нравилась больше всего. — Достоевский опасен. — Судя по ранам на телах жертв, — Чуя, не глядя, бросил к Осаму снимки с убитыми, — он орудует тонким лезвием. Если бы я не думал, что это слишком тупо, то сказал бы, что это какой-то нож для фруктов. Но они слишком плохо точатся, чтобы вскрыть им глотку, как он сделал это. Так что предположу… Нечто схожее, может, разновидность стилета. И как бы сильно я ни любил холодное оружие, против такого огнестрел сработает идеально, если мне понадобится спасать свою шкуру. — М, — недовольно мычит Осаму и вздыхает, вновь уложив висок на макушку Чуи, — такой смелый. Волевой. Я тоже хочу, чтобы ты меня как-нибудь обезвредил. Вот опять. Накахара сдержанно вздыхает. Он начинает постепенно привыкать к тому, что некоторые версии Дазая любят делать пошлые намёки. Или… В принципе, всё дело может быть в том, как сам Чуя их интерпретирует. Выбрав вторую версию событий и вновь вспыхнув смущённым румянцем, он цедит сквозь зубы: — Ты не носишь оружие, из-за которого тебя пришлось бы обезвреживать. Дазай оскорблённо ахает. — В смысле? У меня есть трость. — Трость? — Трость. — Кошмар, — представив это, Чуя прыскает, мгновенно расслабившись, хотя жар на его лице предательски не желает сходить. — На ней набалдашник из рубина! Он такой же яркий и полыхающий, как твои волосы! Чуя мелко дёргает плечом, чтобы Дазай поднял свою голову, и смотрит в его весёлые глаза. — Есть хоть что-то в твоей коллекции, — медленно произносит Накахара, — что не ассоциируется со мной? Осаму делает вид, что крепко задумывается, а потом вдруг щёлкает пальцами. — Разумеется. У меня есть ожерелье-чокер с пряжкой из чистого серебра с вкраплением алмазной пыли! Такая дешёвка, честно говоря, но всё равно не удержался — показалось, что он будет неплохо смотреться на полках у меня дома, — он резко замолкает, когда вдруг выдаёт тихое «о». — Теперь, когда я сказал об этом… Мой Чуя. Эта безделица бы украсила твою прекрасную шею, ты так не думаешь? Даже спустя час, когда Чуя уже подъезжает к Минато Мирай, он не может не завывать мысленно от обречённости. Все сраные святые и боже немилостивый Арахабаки, насколько же этот Дазай невыносим в своём простодушном восхищении! Он совсем не как Сюдзи, который был очарователен до самых последних мгновений, даже когда выяснилось, что он тот ещё злодейский ум. Да и женская версия Дазая была столь нежна в искренней попытке отвлечься от всего, что дух захватывало, но это? Вот этот Осаму? Ох, он невыносимо идеально сочетает в себе законченного романтика и грешного совратителя. И если лишь на секунду задуматься обо всём всерьёз, каждая из ипостасей была словно репрезентацией отдельных черт настоящего Дазая, только выкрученных на максимум и вытеснивших все остальные. Получается, и в Осаму есть эта… Страсть? Сомнений нет — он переспал со столькими людьми в определённый период жизни, что впору провериться у врача, но речь не просто о сексе. Об умении, не двигаясь с места и почти ничего не делая, заставлять тело жертвы полыхать от желания и едва не вслух просить наконец сделать с этим что-то. К чести Чуи, он, по своему мнению, пока держится стойко. Но некоторую степень планов на этот счёт всё же позволяет. Тем более… Он не испортит никому этим жизнь — слишком очевидно, что местный детектив и вороватый Дазай находятся в особенных отношениях. За этими мыслями он не замечает, как наконец оказывается вблизи Минато Мирай. Наступившая поздняя ночь светла из-за включённых повсюду фонарей и гигантских рекламных билбордов — их яркость отражается в небе, абсолютно гася собой россыпь звёзд. Тёплый сухой ветер шумно качает волны в заливе и доносит солёный аромат, раскрывающий лёгкие шире. Поблизости совсем нет прохожих, и Чуя медленно бредёт по завешенным древесным пологом дорожкам туда, где всё должно случиться. Вид башни Лэндмарк прекрасен в ночи: она сияет золотом и серебром, похожая на гигантский обелиск, дань уважения современному искусству, безвкусному, но всё же поражающему взгляд. Чуя тратит несколько мгновений, чтобы рассмотреть её вот так, стоя снизу у подножия, а не из окна штаба. Которого здесь вновь нет. Он даже не удивляется тому, что это осознание почти не задевает — ему не нужны напоминания о реальности, когда мысли заполнены абсолютно другими вещами. Более простыми и приятными. Походив в округе с добрых полчаса, Накахара подбирается ближе, но не к центральному входу, а одному из боковых, туда, где широкие панорамные окна первого этажа как раз установлены напротив нужной точки. Подходить вплотную лучше не стоит, как бы ни успокаивал значок детектива во внутреннем кармане плаща, но и вида отсюда достаточно, чтобы заметить постамент в центре атриума, накрытый плотной тканью. Должно быть, это и есть Винстон Блю. Нервное предвкушение чем-то сильно напоминает о прошлом. То ли тем, что вновь они вдвоём — Чуя и Осаму — пытаются влезть на особо секретный объект и провернуть там очередное дело, то ли пониманием, что совместных заданий у них больше нет в принципе, и от того так сильно хочется почесать руки в нарастающем экстазе. Адреналин колышется где-то в сосудах и сужает их, заставляет мелко подрагивать в ожидании. Его прерывает раздавшийся прямо за спиной бархатистый голос. — Кого в ночи ожидает такое прелестное создание, сотканное из всего невозможного? — Очевидно, что тебя, — не оборачиваясь, отвечает Чуя. Его тело даже не почувствовало в этот раз чужого присутствия, может, от того, что ему хватило совсем немного, чтобы привыкнуть к этому Дазаю и перестать оглядываться. — Ох, услада для моих ушей! — почти шёпотом восклицает Осаму и обходит Чую по кругу, чтобы заглянуть ему в глаза, галантно снять шляпу и, махнув ей, по-джентельменски поклониться. — Почту за честь провести с тобой эту незабываемую ночь. Двусмысленно. И правда в обоих вариантах, если что-то из этого получится. — Ты опять напялил эту паршивую маску, — замечает вместо реакции на чужие слова Чуя. — Правда думаешь, что тебя в ней никто не узнает? — Это часть моего образа, — разогнувшись и водрузив шляпу на голову, Дазай обводит кончиком пальца край крылатой маски. — Кстати, по версии некоторых свидетелей, самая сексуальная. Не мне их судить за определённые фетиши, но я предпочитаю, чтобы меня любили целиком. Как ты это делаешь. — А кто тебе сказал, что я люблю хотя бы часть тебя? — невольно включаясь во флирт, спрашивает Накахара. С каждым миром ему всё легче это даётся — парировать, цеплять отдельные фразы и бросать ответы на них. Оказывается, это очень просто и даже приятно: вот так разговаривать с Дазаем и ждать, как его гениальный мозг сгенерирует новую фразу. — Ах, мой Чуя, — ласково поёт Дазай и протягивает ладонь, чтобы коснуться ею грудной клетки Чуи. — Мне сказало об этом твоё горячее сердце. Но, увы, я смогу поговорить с ним больше немного позднее, а пока… Вот тебе напоследок перед нашим вторжением мысль. Как ты думаешь, у вас в участке случайно не завелась подлая крыса, которая сотрудничает с господином Достоевским? — Нет, я не… Стой, — глаза Накахары округляются. — Точно. Ты тогда подбросил им письмо, но как о нём узнал Достоевский и смог раньше полиции и даже тебя прибыть на место? — Именно. Так есть предположения? Чуя не может признаться, что он настолько не в курсе подобных деталей в своём участке, ведь он как бы и не этот Чуя-детектив вовсе. Но один тип успел с утра пораньше испоганить ему настроение. Даже если он не шпион Фёдора, таким людям в полиции не место. — Напомни мне потом, что это может быть начальник, — бросает Чуя, решив, что сам с этим разобраться не успеет. Однако если Осаму скажет об этом настоящему местному Накахаре, тот точно что-то придумает. Может, премию какую получит за вывод на чистую воду всяких грязных копов и сводит на эти деньги придурка-Дазая в ресторан. Попить два молочных коктейля с трубочкой. Они, не сговариваясь и молча, движутся в сторону Лэндмарк Тауэр, как единое целое. Дазай аккуратно, легко и бесшумно, в несколько длинных прыжков приближается к одной из задних дверей и подаёт ладонью сигнал Чуе. — Не шевелись, — одними губами добавляет он и запускает ладонь вглубь своей одежды, чтобы достать оттуда небольшие сверкающие ножницы. А потом… Голубя. Настоящего живого голубя, который тихо курлычет в руках Дазая. Опешив, Чуя может только смотреть, как Осаму шёпотом что-то бормочет себе под нос, а потом резко вскидывает ладонь и выпускает птицу. Та пролетает ровно перед глазком камеры видеонаблюдения в ту же секунду, как Дазай поднимает пальцы с зажатыми в них ножницами и перерезает лезвиями тонкий проводок. Огонёк камеры мигает дважды алым и потухает. — Готово. Иди сюда. — Как ты… — слабо выдыхает Чуя, медленно приблизившись. — Какого чёрта? Голубь? — Камеры реагируют на движение и подают сигнал, чтобы охрана проверила по мониторам, что происходит в этой точке. Всё, что они увидят, — это пролетевший мимо птенчик. А перерезал я шнур, который отвечает за трансляцию в режиме реального времени. Когда постовые спохватятся и поймут, что изображение у них в компьютере застыло и не меняется, мы уже со всем разберёмся. Это действительно гениально и очень просто. Неудивительно теперь, почему Дазая никто не поймал — он даже такие вещи продумывает наперёд. Вот только вопрос Чуи вовсе не в этом. — Я не спрашиваю, что ты сделал, я спрашиваю, откуда у тебя голубь? И как ты прятал его под плащом, что я не заметил? — А вот это останется моим маленьким секретом, — обернувшись, Дазай хитро подмигивает. — Но я позволю тебе заглянуть мне под одежду. Может, ты найдёшь там что-нибудь поинтереснее голубя. С этими словами он быстро достаёт из бесконечных складок плаща набор отмычек и начинает ими шевелить в дверном замке, пока с тихим «Вуаля!» не открывает дверь, за которой видна лишь слабо освещённая лестница. Здраво решив для себя, что игры разума Осаму можно оставить на потом, Чуя следует за ним, тихо прикрыв за собой дверь на улицу. Они минуют два лестничных пролёта, бесшумно идя по ступеням, пока Осаму не останавливается у выхода на второй этаж павильона и не прикладывает палец к губам. — Скорее всего, будет охрана и снова камеры, но на этот выход они не смотрят, — беззвучно произносит Дазай. — Откуда ты знаешь? — так же одними губами спрашивает Чуя. — Был здесь на экскурсии, когда делали выставку про птиц. Мне понравились козодои. Почему-то представить, как эта версия Дазая просто и по-человечески ходит по выставкам, довольно сложно. В воображении Чуи Осаму, как дракон из сказок, прямо так, в одежде, сворачивается на своей горе драгоценностей и спит глубоким сном, пока ему в голову не взбредёт очередная сумасшедшая идея украсть редчайший бриллиант. Но, видимо, у него есть какая-то повседневная жизнь. Удивительное существо. Отсчитав пальцами до трёх, Дазай без единого скрипа приоткрывает дверь и заглядывает в получившуюся щель. — Хм. Когда он открывает её шире и высовывается дальше, Чуе многого стоит не рявкнуть «идиот!» и не схватить его за шиворот, оттаскивая, но Дазай вдруг поворачивает голову и с сомнением сообщает: — Странно. Я не вижу охрану. Произнеся это, он всем телом скользит на балкон навесного павильона и оглядывается, чтобы махнуть ладонью Чуе. Он прав. Охраны и правда нет. Более того — весь атриум погружён в почти полный мрак, горит лишь подсветка на постаментах, включая тот самый, где лежит Винстон Блю. Шаги Чуи отдаются эхом в огромном помещении, тогда как Дазай ступает абсолютно беззвучно. Свесившись через перегородку и выглянув на первый этаж, Накахара обводит взглядом тёмный мраморный зал. — Я точно видел, что здесь горел свет, когда приехал сюда, — шепча, произносит он. — Как и я, — кивает Осаму, становясь рядом и задумчиво прикладывая палец к губам. — Слабо верю в удачные совпадения, так что сомневаюсь, что пока мы поднимались, все резко решили пойти по домам. — Думаешь, ловушка? — Возможно. Но если она правда есть, то мы об этом не узнаем, пока в неё не попадём. Проще выбраться, чем искать подвох заранее. — Это не так работает, — возражает Чуя, бросив скептический взгляд на Дазая. Тот лишь пожимает плечами и улыбается, словно ничего не происходит. Накахара вздыхает, закатив глаза. — А чёрт с тобой. Пойдём вниз, посмотрим на твой бриллиант. Они спускаются по закрученной полукруглой лестнице ниже, выходя на открытое пространство атриума. На балконе это ощущалось не так сильно, но здесь, в слишком большом и слишком пустом помещении, Чуя чувствует себя неуютно. Мафиозное чутьё подсказывает оглядываться и внимательно смотреть по сторонам, что он и делает, но взгляд цепляется лишь за обыденные для готовящихся выставок вещи — накрытые тканями стеклянные кубы, небольшая трибуна для официальной части, пара столов с аккуратными стопками брошюр мероприятия. В таком месте, как это, предчувствие опасности только усиливается, вызывая что-то сродни агорафобии. Постоянно озираясь, Чуя идёт бок о бок с Дазаем, пока они не оказываются перед нужным кубом. Осаму, не медля, срывает с него тяжёлую тёмную ткань, и у Накахары вырывается невольный вздох восхищения. Что ж. Если это и есть тот камень, с которым Дазай сравнивал его глаза, Чуя должен признать: это был лучший комплимент в его жизни. То, что лежит на небольшой бархатной подушечке в центре витрины, не похоже ни на один из драгоценных камней, с которыми Накахара работал в свои шестнадцать. Винстон Блю в жизни, а не на фото, выглядит невероятно: не самый крупный, в форме слезы, он блестит каждой своей гранью, которые невозможно сосчитать. Они переливаются всеми возможными оттенками синего, плавно перетекая в сиреневый, зелёный и даже золотой, ловя в себя блики от диодной лампы подсветки. Блеск Винстон Блю невероятен, его форма невероятна — даже просто смотреть на него, не отрываясь, больно от осознания, что такая ценность принадлежит не тебе и нельзя любоваться ей вечно. — Нет, — внезапно шепчет рядом Дазай, и Чуя с трудом, но переводит на него взгляд. В свете маленьких огоньков его лицо кажется порождением мистики. — Всё-таки я ошибся. Твои глаза намного красивее. Не сдержавшись, Чуя тихо выдыхает и больше не оборачивается на камень, смотря на то, как на лице Осаму вновь проступает это любовное, трогательное восхищение. Сердце Накахары делает слабый кульбит. Он не думал, что его чувства могут начать крепнуть с каждым сказанным словом. Но они да. Врастают в его душу сильнее и заставляют потерянно моргать, ощущая это тепло в груди. — Я… — негромко произносит он. — Я пойду ещё осмотрюсь. Интимность, повисшая между ними в это мгновение, такая плотная, что, кажется, её можно разрезать ножом. Это не идёт ни в какое сравнение с теми мыслями о сексе, что начали появляться всё чаще в голове Чуи. Это что-то большее. Так, кажется, и отличаются пресловутая дурманящая похоть от простого, но более глубокого «занятия любовью». Он отходит дальше и поворачивается к Дазаю спиной, чтобы не выдать, как яростно полыхнули его скулы в ответ на слова. Почти минуту Чуя лишь бездумно обходит зал по периметру, машинально фиксируя, что камеры здесь ведут себя так же, как та, что отключил на улице Осаму. Кто-то хотел зациклить изображение? Зачем? Когда позади раздаётся тихий скрип, Накахара почти успевает обернуться, но, расслышав нечто совершенно другое, выдыхает отчётливое и громкое: — Блять! Теперь смысла тихо разговаривать нет — даже отсюда слышны полицейские сирены, которые с каждой секундой становятся всё громче и громче, сливаясь в какофонию. Не одна, не две машины, минимум полноценный кордон, если не хуже. И они приближаются к Лэндмарк Тауэр. — Дазай! — Тихо, не бесись, дорогой, — оказавшийся буквально в одном шаге от Чуи, Осаму выглядит вполне собранным и спокойным. — Уходим. — Лестница, по которой мы пришли… — Нет, — Дазай быстро хватает его за руку и тащит за собой Накахару к ступеням, ведущим на верхний павильон. — Они приедут быстрее и оцепят всё раньше, чем мы спустимся, а возле башни скрываться негде. И нет, солнце моё, входную дверь мы не выбьем — бронированное стекло. — Но как тогда?! — рявкает Чуя, взбегая наверх следом за тянущим его Осаму. Ему сейчас уже плевать, что Дазай вновь переключился на глупые прозвища, лишь бы план придумал! — Спрячемся где-нибудь, дождёмся, пока они проверят лестницу целиком, а потом выйдем на неё и пойдём на крышу. Повторно её проверять не станут, можно будет там хоть всю ночь сидеть и любоваться рассветом, так романтично, не правда ли? — Ты!.. Как ты можешь думать о таком, когда тут… это! — Чуя в сердцах машет свободной рукой себе за спину, туда, где пол атриума уже заливают красно-синие огни полицейских мигалок. — Всё просто — я всегда думаю об этом, когда ты рядом, — беспечный и певучий голос Дазая абсолютно расслаблен, словно он просто вышел на праздную прогулку одним летним вечером. — Ах! Идеально. Прошу меня простить, мой дорогой, тут может быть тесновато… Осаму привёл их практически к той двери, что ведёт на нужную пожарную лестницу, однако прошёл чуть дальше, в тёмный угол, где прятался неприметный крошечный коридорчик с тремя дверьми и табличками «Только для персонала». Открыв одну из них, Осаму быстро вталкивает внутрь слабо ругнувшегося Чую, заходит следом и тут же закрывает дверь за собой, погружая крошечную комнату метр на метр во тьму. Сердце Накахары колотится так громко, но он всё же может расслышать, как кто-то выбивает тараном стекло на первом этаже башни, а следом — и топот многочисленных ног. И уже знакомый ему задыхающийся, но сейчас сквозящий яростью голос: — Ты, грёбаный маньяк! Мы оцепили всё и проверим каждую щель, тебе не сбежать! Ты допустил огромную ошибку, когда решил обманом вывести отсюда всю охрану и отключить разом камеры — думал, никто не следит больше за этим местом? Мы следим! Я, шеф Уэмура, лично готовился к этому! Он продолжает пыхтеть и голосить — эхо большого зала идеально помогает его словам звучать отчётливо абсолютно везде, даже в той подсобке, куда Чую беспардонно запихнули. — Не переживай, любовь моя, он нас не услышит, если будем говорить тихо. Когда первый шок спадает, Накахара начинает осознавать сразу несколько вещей. Первое — он стоит в крайне неудобной позе, упираясь спиной в стену, но отставив обе ноги вперёд из-за, видимо, железного ведра, оказавшегося прямо под ним. Второе — тут жутко пахнет протухшими тряпками, и эта вонь смешивается с ароматами моющих средств, что делает всё только хуже. Третье. И самое важное. Из-за ограниченного пространства Дазай упирается ладонью в стену рядом с головой Чуи и нависает над ним, почти вжимаясь в него всем телом, мешают только колени Накахары. — О да? — хриплым шёпотом отзывается Чуя, безумно радуясь, что во тьме его румянец не заметен. — Хочешь поговорить о жизни в такой момент? Какой у тебя любимый цвет? Что ты ел на завтрак? Ты точно уверен, что они нас здесь не найдут, мать твою?! — Хочу, — беспечно отзывается Дазай. — Голубой. Крабовые рангуны. Точно уверен. — Лучше молчи всё-таки. Осаму и правда затихает. Чуя прислушивается к грохоту ног за дверью — полиция всё ещё шастает по первому этажу, но где-то справа идёт вибрация, возможно, Дазай действительно прав, и отряд бросился проверять и пожарную лестницу тоже. Оплывший торт Уэмура продолжает вопить какие-то проклятия, выдаёт серию грязных ругательств, видимо, наткнувшись на что-то особенно неприятное. Зациклившись на этом, Накахара не сразу слышит, что ему шепчет вдруг Дазай: — Солнце, у меня ноги затекли. — И что я с этим сделаю? — гневно сипит в ответ Чуя. — М… Так. Помни, пожалуйста, что если ты закричишь, то нас услышат. — Чт… Приходится зажать себе ладонью рот, чтобы не сорвалось возмущённое восклицание, когда Дазай вдруг перехватывает ладонью талию Чуи и одним плавным движением их разворачивает, чудом не задев швабры и моющие средства на полу. Тьма без проблесков вызывает приступ головокружения, но он быстро проходит, стоит Осаму опуститься вниз и примоститься на перевёрнутом ведре, притянув Чую к себе и усадив его на свои колени. — Вот так гораздо лучше. Тебе удобно? — Ага, конечно! — яростно шепчет Накахара. — Ты думаешь, я в темноте не найду, где твоё лицо, чтобы плюнуть в него?! — Вот и славно, что тебе всё нравится. А теперь будь паинькой и потерпи немного, скоро будем выбираться. Дазай вновь замолкает и абсолютно не реагирует на то, как Чуя посылает ему тихие проклятия сразу на трёх известных ему языках. Так, скорее из желания защитить свою честь, потому что вообще-то Осаму прав: так и правда удобнее, если не считать, что чужие бёдра довольно костлявые. Теперь отвлекаться на шум за дверью стало сложнее. Всё дело в том, как близко ощущается присутствие Дазая. По всем фронтам. Его тёплое дыхание вновь оседает на лице Чуи, и в темноте не понять, насколько сильно он придвинулся. Горячая ладонь на талии ощущается безумно тяжёлой, но расслабляющей, тогда как вторая рука Осаму, опустившаяся на бедро Накахары, жжёт через ткань брюк сильнее разогретого на солнце металла. Отвратительный запах подсобки практически не ощутим из-за того, что Чуя ощущает знакомый аромат — бергамот, что-то древесное и прохладное, что-то, что исходит от шеи Дазая. Между ними чудовищно мало свободного пространства. Всё оно заполнено плотным жаром, который теперь, без возможности видеть, осязается сильнее, чем прежде. Даже чужое сердце, тихо и ровно бьющееся в груди под рубашкой и жилетом, отдаётся в кожу Чуи ровным ритмом, будто синхронизируя и успокаивая его пульс. Это совсем не помогает. Он становится только сильнее, когда Накахара понимает, что дышит с Дазаем сейчас одним воздухом на двоих, находясь в его объятиях и непроглядном коконе крошечной комнаты. Это ощущается совершенно иначе, чем любой из поцелуев прежде, каким бы он желанным ни был. Он осознаёт, что упирается коленями по бокам от крепких тёплых бёдер, когда ладони Дазая сдвигаются и притягивают ещё ближе. — Это у тебя в брюках пистолет, или ты так рад сидеть на мне? — с хриплым смешком шепчет Осаму, и с губ Чуи срывается дрожащий выдох. — А ты угадай. — И то, и другое. И то, и другое. Чуя правда взял с собой пистолет. Только вот он в кобуре на ремне и висит левее. А то, что чувствует Дазай… Его чёртово влияние на предательски полыхающее тело. Тело, которое отзывается сладко сводящими мышцами живота и дрожью в руках, стоит Осаму сжать пальцы и прижаться сильнее. Как хорошо, что ничего не видно. Как ужасно, что Дазай всё чувствует. Чувствует, как нарастающее возбуждение от его действий пускает вниз кровь, от которой крепнет член в плотных тёмно-серых брюках. Чуя беззвучно вдыхает кислород, которого сейчас не хватает, пересохшим ртом и закусывает губу, лишь бы не издать и звука, когда Дазай мягко, как бы невзначай, будто пытаясь удобнее устроиться, двигает бёдрами навстречу и надавливает собственным телом на средоточие жара. Так вот, как оно ощущается. Такая близость с ним. Как горячий воздух, стекающий по полыхающему лицу, как возможность обнять за шею пальцами и провести ими под чуть влажными от пота волосами. Как томное, скрытое под раздражающей сейчас тканью, которую хочется хотя бы ослабить. — Чуя… — Что?.. — тихо отзывается Накахара и слабо шипит, когда чувствует, что Осаму склонился ниже и жарко выдохнул в его шею, почти касаясь её губами. — Нам пора выбираться. И… Знаешь, ты заслуживаешь лучшего места, чем эта пакостная подсобка. Морок момента, едва начавший спадать, возвращается с мыслями о том, что это продолжится, просто не здесь, но обязательно. Только когда Чуя осторожно ступает на пол и отходит на крошечных полшага назад, чтобы дать Дазаю возможность подняться, он понимает, что это самое продолжение будет уже не с ним. От иррационального разочарования и того, что в брюках до сих пор слишком тесно, становится неуютно. И вонь каморки ощущается теперь ещё сильнее, когда её не затмевает запах Осаму. Тот, вроде бы смущённо кашлянув, аккуратно меняется с Чуей местами, чтобы прислушаться, а затем приоткрыть дверь всего на сантиметр. Внизу, в атриуме, всё ещё слышны голоса, но теперь они скорее раздосадованные, чем злые. «Упустили», — отчётливо разбирает Накахара, когда юркает следом за Осаму в сторону двери на пожарную лестницу. Он лишь мельком оборачивается на подсобку, и даже при малом освещении всего атриума понимает, что места там вполне бы хватило для того, чтобы ровно стоять друг напротив друга и даже не касаться телами. Они преодолевают быстро и бесшумно множество этажей. В этом мире, видимо, Дазай выносливей, чем в реальном, потому что даже не слышно, чтобы он задыхался. Они идут не на самый верх — лишь на ближайший открытый балкон, где можно передохнуть и дождаться возможности вернуться на землю. На шестнадцатом пролёте Осаму распахивает незапертую дверь, и им в лицо наконец-то плещет свежим ночным ветром. Пусть не крыша, но даже отсюда открывается замечательный вид на маленький зелёный парк внизу и антрацитовую ленту реки. А главное — отсюда гораздо лучше видно звёзды и дышать намного легче. — Ну, это было близко, — Дазай не звучит облегчённо, просто весело усмехается и прислоняется спиной к стене, глядя в ночное небо. — Да уж, — соглашается Чуя, думая об этом как о пассаже сразу по двум ситуациям. Он становится рядом и наконец-то расслабляется. Жар внизу живота никуда не делся, но хотя бы немного ослаб, и на том спасибо. — Только какого чёрта произошло? — М? Ах, это. Думаю, свет мой, всё довольно просто. Господин Достоевский нас переиграл. Вывел каким-то образом всю охрану, отключил камеры и сделал это нарочно заметным, чтобы бросить весть своему подельнику в полиции. А там уже разбираться не стали — тут же выслали всех сюда. — Но почему свет отключился, пока мы подни… — запнувшись, Чуя вздыхает. — Чёрт. Достоевский был здесь всё это время, да? — Разумеется, — беззаботно отвечает Осаму и поворачивается, чтобы улыбнуться Чуе. — Но он, скорее всего, уже давно сбежал. — Сука, — гневно выплёвывает Чуя и со стоном запускает пальцы в свои волосы. — Мы обалденно проебались! Только под угрозу поставили себя самих и чуть не попались, а то, что нужно было, не сделали! Дазай ласково смеётся. Кажется, он вовсе не обеспокоен этим. — Ну почему же. Кое-что мы сделали. — Если ты о том, что у меня на тебя вста… Ох. Глаза Чуи расширяются, когда он смотрит в раскрытую ладонь Осаму. На ней, волшебно переливаясь множеством граней и сияя безупречным голубым цветом, лежит Винстон Блю. — Подумал, что всё-таки возьму его. Он, конечно, просто ничто по сравнению с твоей красотой, но… Может, ты захочешь его принять? Просто как благодарность за то, что пытаешься помочь мне. И что был рядом всё это время. В его голосе столько нежности и тепла, в которых можно захлебнуться. И Чуя захлёбывается. Ими и собственным вырвавшимся из груди смехом. Он перехватывает ладонь Дазая и заставляет её сжаться, пряча драгоценный камень. — Я просто в шоке от тебя. Когда ты успел? Как ты вообще… Боже, Дазай, я не могу взять его, он же краденый! — Как и моё сердце, но его же ты принял, — рассмеявшись в ответ, Осаму опускает руку и спрашивает: — Если тебе он не нужен, тогда чем я могу тебя отблагодарить? Чуя поднимает весёлый взгляд. Уголки его губ чуть опускаются, когда он смотрит в ответ в тёплые карие глаза, которые словно умоляют его забрать весь мир. На их дне всё ещё горит восхищение и искренняя влюблённость. И кроме них — совсем немного — остатки жаркого желания, обещающие самую лучшую ночь. — Поцелуй меня, — тихо просит Чуя, не выдержав этого. Ему всё равно ничего не светит здесь. И у него всё ещё есть свой мир. Напор Дазая, с которым он обхватывает руками тело Чуи и прижимает к себе, склоняясь ниже, похож на порыв летнего ветра, такого же тёплого, как его губы, которыми он прижимается с поцелуем. Безумно коротким, мимолётным, в котором едва ли можно прочувствовать влажность его рта и тепло толкнувшегося вглубь языка, ведь Чуя отвечает мгновенно и так же быстро проваливается в звёздную тьму, успев лишь подумать о том, насколько же ему хотелось большего. И внезапно — его бросает в жаркое пекло, будто всё только начинается.

***

Он далеко не сразу осознаёт себя. Как и всегда после переброса, у него слегка кружится голова и скручивается что-то в животе, вот только… Не так. Голова кружится не из-за перемещения, а от того, как же ему жарко. Внизу сводит не от движения между мирами, а от того, что… Чуя понимает, что лежит на чём-то мягком. На постели. И он сжимает белую простынь пальцами настолько сильно, что кости внутри почти воют от боли. Его поясница рефлекторно прогибается ещё до того, как он понимает, из-за чего это происходит. Просто внизу… Внизу он полыхает. Лишь попытавшись опустить взгляд, выплыть из топи, в которую непреднамеренно он погрузился, Чуя видит то, чего никогда прежде не мог узреть. И даже в последних мирах, где было желание добраться до чего-то подобного, его мысли не заходили так далеко. Его тело полностью обнажено, слабо мерцает от хрусталиков осевшего пота, и между широко раздвинутых бёдер движется растрёпанная тёмная макушка, которую он удерживает свободной ладонью. Не он. Другой Чуя. Тот, которого он заместил в момент, когда… — Ах… — с его губ срывается тихий задушенный выдох. Не выдержав того, что видит затуманенный взгляд, Чуя откидывает голову на подушку и машинально двигает бёдрами навстречу пленительному горячему рту, который обхватывает его член так плотно, не оставляя и единого пространства для воздуха вокруг. Это невозможно. Этого не должно было случиться. Он был уверен, что этого и не будет — так работают вселенные. Он не мог себе представить, что подобное могло произойти без того, чтобы он сперва поцеловал Осаму так, как захотелось недавно — глубоко, немного развязно, отдавая губами намёк на то, что притаилось в его теле. И взаимные поцелуи — условие коварного демона — всегда и бесповоротно выбрасывают его из миров, где такая близость была бы возможна. В реальности, куда он так стремится вернуться, ему останется только вспоминать и топить себя в работе, музыке, бокалах-бутылках вина и уединении, чтобы не… Не сорваться. Не решиться на непростительное. И вдруг это. Какой же пугающе прекрасный момент. Точка времени и пространства, где начальный этап уже минул, и остаётся теперь только лежать и чувствовать каждой клеточкой тела происходящее. Между его мягких губ хорошо, правильно — они настолько горячие, что пекут возбуждённую влажную головку. Чуя не видит, бессознательно не даёт себе смотреть, но от ощущений ему не сбежать, и они просто запредельные. Он чувствует упругий язык, ласкающий взбухшие венки ствола, его кончик, касающийся щекотно местечка у самого основания. Он чувствует жаркое дыхание, согревающее его бёдра, а потом — вдруг — невесомый поцелуй на внутренней стороне, настолько невинный, но от этого мышцы просто скручивает в тугой узел. Чуя сжимает пальцы на мягких волосах и жадно тянет ниже, нетерпеливо толкнувшись бёдрами навстречу. Он сошёл с ума и продолжает это делать. Никто не сможет забрать у него эту возможность — ни бог, ни девятихвостый дьявол. Ни здешний Чуя Накахара, который изначально и вляпался во всё это. И это вовсе не проблемы самого Чуи. Скорее, его маленький подарок самому себе за всё. Один-единственный раз он правда может позволить себе быть абсолютно нерациональным. В темноте под веками легче, но раз он решает для себя — изгибающегося, комкающего простыни — получить всё от происходящего, лучше открыть глаза. И Чуя открывает их, вновь опустив взгляд. Картина, которую он бы не продал и за миллиарды йен, невероятная, будто из сна, которого он никогда не видел. Приподнявшийся Осаму улыбается ему покрасневшими, пухлыми и влажными от слюны и смазки губами. Теми же, какими он сразу после этого целует самый кончик головки члена. — Как ты хочешь? — охрипшим голосом спрашивает он, прислонившись влажным виском к бедру Чуи. Его длинные пальцы оборачиваются вокруг блестящего ствола и мягко проводят вверх-вниз, вырывая из груди Накахары тяжёлый, вибрирующий стон. — Мне… Всё равно, — на длинном выдохе отвечает он, абсолютно не понимая, о чём идёт разговор. Он хочет как угодно, пока может. Дазай тихо беззлобно усмехается, вновь целует изнанку бёдер, касаясь там, где расцветают крошечные темнеющие пятна укусов. — Навевает воспоминания, — шепчет Осаму, прикрыв веки. — Но я хочу ответ. Сверху или снизу. Как ты хочешь? Чтобы было хорошо. Ах. Он об этом — о том, о чём Чуя даже не задумывался. Он просто понял недавно, что хотел бы, а детали его не волновали — смысл так далеко думать и бередить себе сердце, если он всё равно не получит ничего? Но теперь его спрашивают, и ответ имеет значение для самого Чуи. Чего он хочет больше? Того, чтобы ощутить всё и отпустить дурные мысли, мешающие ему наконец-то просто отпустить себя полностью. Почувствовать, как бы это было на самом деле — быть с ним. — С… Снизу, — закусив губу, он стонет это на длинном выдохе, видя, как Дазай вновь склоняется своими улыбающимися губами и целует алеющую головку, слизывает упругим языком прозрачные капли смазки. — Хорошо, — горячий воздух его дыхания делает всё только хуже. — Только… Ты давно не просил об этом. Тебе лучше повернуться. Будет легче. Его должно было это смутить, может, даже слегка встревожить — ни разу прежде Чуя не был таким перед кем-то, и это… Абсолютно не имеет для него значения сейчас. Он только медленно кивает, сводит вместе колени, когда Дазай отстраняется, и немного неловким, дезориентированным движением переворачивается на живот, упираясь лбом во влажную подушку. Кровать пружинит, когда Осаму поднимается с неё, и Чуя поворачивает голову, чтобы посмотреть в обратную сторону, глотнуть воздуха. Он видит просторную и светлую комнату с простой, но недешёвой мебелью. Номер отеля? Нет. Закат за распахнутой дверью балкона, а под ним — полыхающий океан и слабая качка пространства. Круизный корабль. Пальцы Чуи сжимаются на белоснежной ткани сильнее, когда он, не обратив внимание на шуршание прикроватной тумбы рядом, всё же чувствует, как постель вновь прогибается под весом Дазая. Обернуться и посмотреть на него хочется до тянущей боли в груди, но Чуя закусывает кожу на ладони, которой упирается в простыни, и просто ждёт. Его сердце колотится так быстро, будто пытается выломать рёбра, его собственное дыхание душит, и несмотря на порывы океанического бриза со стороны балкона, он сгорает сам в себе. Каким бы ни был его прошлый опыт, то, что происходит сейчас, не походит ни на один из них. Он чувствует сильные тёплые ладони на своих бёдрах и покорно их приподнимает, когда Осаму тянет его на себя и заставляет приподняться на коленях. — Ты потрясающий, — тихо и искренне шепчет Дазай. Чуя сжимает зубы на своей ладони сильнее и крепче прикрывает глаза от того, как его тело дрожит в ответ на сказанное. — Ты потрясающий, Чуя. Это могло бы быть так. Его голос, полный неприкрытой и сильной любви, его руки оглаживающие острые линии мужского тела, скользящие во влажную впадинку на пояснице. Чуя изо всех сил заставляет себя забыть об этом «бы». Сейчас это у него есть, и он жарко выдыхает, когда между его бёдер скользят пальцы в скользкой разогретой смазке. Когда они, сначала один, а потом и второй, погружаются внутрь него. Оно не болит. Болит где-то в груди, а там, внизу, всё просто полыхает от того, как это чувствуется. Его медленно заполняют, аккуратно оглаживают внутри. Чуть отстраняются, чтобы вновь толкнуться вперёд, уже быстрее, от чего не получается заглушить стон в своей ладони, и он срывается с губ Чуи. Насколько же может плевать на то, что он не бывал прежде таким, когда ему просто до скрипа в зубах хочется больше. И Осаму даёт этого — так внезапно и так резко, всего лишь коснувшись точки внутри, от которой наэлектризованный импульс стреляет от дрожащих бёдер наверх, в истекающий смазкой член, в поджатый от возбуждения живот, по груди и до самого горла, вырываясь наружу хриплым стоном. И снова, уже тремя пальцами, вокруг которых, Чуя чувствует, натягивается кольцо мышц. Он пытается двинуться навстречу этому движению, но только может задышать тяжелее, когда вдруг его спину накрывает теплом. Чуя ощущает чужую исписанную шрамами кожу и несколько тёплых поцелуев между лопаток. Когда Дазай обнимает его одной рукой под грудью, чтобы вжать в себя сильнее, Чуя пропадает. — Можно? — почти беззвучно произносит Осаму, целуя его в открытое беззащитное плечо. — Можно, Чуя? Такой глупый вопрос, что хочется нервно рассмеяться в искусанный кулак. — Да, да, мо… Ах!.. Его толкает вперёд от плавного движения, когда его мышцы вспыхивают от скользящего проникновения. Это несравнимо с пальцами — он может чувствовать изнанкой себя изгиб твёрдой головки, то, как его мышцы обхватывают её и пропускают дальше, пока внутрь не погружается горячий ствол члена. Пока он вдруг не понимает, что чувствует косые мышцы паха, прижатые к его ягодицам. Так глубоко, так… странно. Хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть. Осаму сжимает пальцы на его груди, будто держит бьющееся от переполнивших чувств сердце. Вновь и вновь целует влажную кожу на плече, выдыхает жарко в неё и что-то шепчет на грани слышимости, но Чуе достаточно только звука голоса, чтобы ощутить, как предательская влага собирается в уголках глаз. Как же ему этого не хватало. Дазай отстраняется всего на секунды, чтобы вновь толкнуться вперёд, заполняя до отказа. Каждое его движение становится не только быстрее, но и несдержанней. На одном из них стреляющая по телу волна вспыхивает заново, заставив Чую рефлекторно запрокинуть голову и вскрикнуть. Удовольствие на грани с болезненным желанием переполняет его целиком и не даёт связано мыслить. Но где-то на периферии его сознания есть нечто особенное, о чём он не смог бы забыть в этот момент. — Ос… Осаму… Подожди… Получается рвано, сквозь тягучие стоны, но Дазай его слышит и резко упирается свободной ладонью рядом с головой Чуи, касается пальцами его истерзанной зубами ладони. — Ты в порядке? — его голос звучит иначе, глубже, тише, но в нём безусловно угадывается беспокойство. — Да, я просто… Я хочу… — пока хватает сил думать, Чуя пытается выдавить из себя слова, чтобы хоть как-то объяснить своё желание, но ему даже не приходится говорить дальше. Дазай, как и всегда раньше, угадывает его мысли быстрее, чем они даже полноценно формируются. Он отстраняется, покидает растянутое тело, от чего оно крупно вздрагивает. Но как только ему дают свободу, Чуя приподнимается на локтях, переворачивается сам и тянет за собой Дазая, пока не укладывает его на постель и не оказывается на его бёдрах сверху. Вот, чего ему хотелось — видеть, но сознательно не давать случиться проклятому поцелую. Губы печёт от желания почувствовать на них влажный рот, но тогда всё закончится. И выбирая между не зол, а вариантов, тот, что хочется больше, Чуя ведёт ладонями по обнажённой груди Осаму, не отрывая взгляд от его лица. Он совершенно такой же. До последнего завитка в волосах, до точки на дне карей радужки, до едва заметного белого шрама на щеке — остаток давней пули. Но смотрит Осаму так, как не смотрел никогда: с самой искренней, открытой любовью, на какую способен человеческий взгляд. Губы Чуи слабо дрожат от этого, когда он очерчивает ими горло с полоской от лезвия, тонкие, будто птичьи кости, ключицы, широкую грудную клетку с небольшими тёмными сосками, всё новые и новые бледные узоры на коже. На теле Дазая — вязь их общего прошлого, узнаваемая, понятная. Теперь уже любимая. Чуя приподнимается на коленях, заводит за спину руку и обхватывает пальцами горячий и скользкий от смазки член. Не останавливается на этом, позволяя себе малое — сцепить указательный и большой в кольцо, которым обнимает головку и разрешает Осаму толкнуться в него. Чуя опускается вниз и пытается дышать, но задыхается и окончательно теряет себя. Теперь это глубже, сильнее и сразу по комку нервов внутри, от которого всё тело содрогается в великолепном спазме. Он двигается до самого конца, пока вновь не чувствует себя заполненным, полноценным, как совмещённая деталь паззла. — Чуя… Сквозь слипшиеся от слёз ресницы смотреть непросто — всё размывается, но Чуя безошибочно находит глазами тёмный взгляд Дазая, такой же мутный и покорённый происходящим. Губы сами складываются в слабую улыбку, когда Накахара проводит по ним языком, смачивая высохшую кожу, поднимается на ослабевших коленях и вновь опускается вниз, быстрее, жадно принимая в себя распирающий мышцы член и вырывая из собственного горла протяжный громкий стон. Когда ладони Осаму ложатся на его бёдра, придерживая, направляя, задавая лучший темп, Чуя наконец-то отпускает себя и свои мысли полностью. Ему сейчас впервые настолько сильно плевать на всех. На другие вселенные, на свою реальность, на Книгу и Порчу, Арахабаки и проклятие, повязавшее душу. Ему не плевать только на одного человека, и в этом мгновении едва ли важно, что на самом деле он видит в нём не другую версию, а того Осаму, который, кажется, ещё в прошлой жизни хотел с ним заговорить на ступеньках бара. Чуя чувствует его и только его в этих движениях, становящихся всё более резкими, глубокими, хотя казалось, что это уже невозможно. Влажные звуки переполняют номер круизного лайнера, смешиваются с шумом океана, но Чуя не слышит ни того, ни другого — только то, какие несдержанные хриплые стоны срываются с губ Осаму, когда его крепко вжавшиеся в кожу бёдер пальцы опускают Чую вниз, заземляют, чтобы вновь вспыхнул по телу разряд. Хорошо. Идеально. Как же ему хорошо. Ладонь Дазая смещается выше, вырывается из неосознанной хватки, которой Чуя сжимал чужое узкое запястье. Прежде, чем он успевает понять, что происходит, Осаму резко тянет Накахару на себя и одновременно с этим подаётся навстречу. Так это почти похоже на то, что недавно случилось, но абсолютно, до каждой последней секунды, лучше. Чуя сидит на влажных бёдрах, до конца опустившись на полыхающий внутри него член, ощущает, как его кольцом обнимают горячие руки, будто укрывая от остального мира. Упёршись мокрым лбом в плечо поднявшегося на постели Осаму, Чуя тихо и сипло дышит. Он обнимает в ответ за шею, так сильно, как сейчас может, и вскрикивает, когда в него вновь толкаются, заполняя. Ещё раз. Ещё раз. Больше. Чаще. С каждым движением внутри, с каждым выдохом Дазая, осевшим на коже, Чуя не перестаёт срывать голос в хриплых вскриках, которые больше не может сдерживать. Так ощущается полная потеря контроля над собой и ситуацией, которого он так опасался, но только не сейчас — не когда он может в порыве желания впиться зубами в бледное плечо, слыша, как сорвано стонет обнимающий его Осаму. Они могли бы быть такими идеальными, на грани всего думает Чуя. Как бы ему хотелось этого ещё раз. Просто хотя бы раз и чтобы навсегда. Чтобы потеряться и не найтись, пока его ведут за руку к самому сильному наслаждению, какое он мог испытать. Так глубоко и горячо, он заполнен, он чувствует, как внутри него пульсирует овитый венами ствол, и попадающую по нервам головку. Он ощущает, как собственный полыхающий член трётся о мокрую от пота кожу, оставляя на ней становящиеся белёсыми капли. — Осаму… Осаму… — Чуя то ли зовёт, то ли просто шепчет почти беззвучно, не понимая, зачем, но просто думая, что хочет этого. Хочется звать по имени и напоминать себе, потерянному, с кем он сейчас. С человеком, которого тяжело и болезненно полюбил. Которому можно сейчас уткнуться в пахнущие океаном и теплом волосы, задышать глубже, сместить губы левее и прикоснуться к обжигающе горячей скуле. Слишком близко. Его выламывает на одной секунде — так сильно, что плавятся кости и суставы, а скрученная в животе спираль резко распрямляется, хлестнув на отлёте, как порванная струна. Он изливается своим желанием, чувствуя, как обжигающее и вязкое заполняет его внутри. Белая вспышка перед открытыми глазами почти ослепляет его. И оборачивается в знакомую темноту, когда его распахнутые губы целуют так глубоко и правильно, что не ответить невозможно. Он не мог бы поступить иначе. Он бы не позволил себе променять собственное мимолётное счастье на судьбы многих, на собственное будущее, отдав его в руки тому, кого, понимает Чуя, он в итоге почти совсем не знает. Не с таких сторон. Его причины, мотивы, планы, всё, что творится в его голове. Это ничего не меняет. Но всё же. Они могли бы быть такими идеальными.