Пятнадцать первых поцелуев

— Кончай уже, Накахара! Это не то, что он хотел бы слышать после того, что произошло. И точно не от этого человека. Не открывая глаз, Чуя кривится, пытаясь скрыть настоящие эмоции. Он только что находился в самых тёплых объятиях, будто скрывающих его от всего лишнего в этом мире. Он горел душой и телом, двигался на плотных бёдрах, приподнимаясь, опускаясь, и снова, держался пальцами за влажную, исписанную шрамами кожу. Смотрел в затуманенные карие глаза, которые глядели в ответ с таким искренним восхищением и любовью, что получалось только задыхаться. В груди у Чуи свербело, надрывалось, раскраивалось на ошмётки, а он смотрел и пытался запомнить всё до последнего вздоха. Этот Дазай — неизвестный ему, без общей на двоих истории — заставил его сердце взвыть от боли и нового осознания, расколовшего вспышкой мысли надвое: не просто влюблён — хочет и теперь знает, каково это могло бы быть. Вот так, наедине, в темноте ночи или при свете дня. Дело не в сексе, да и сексом почему-то называть это не хотелось. Идеальное соединение тел. Чуя кривится сильнее, но глаза всё же приоткрывает: знакомый злой голос продолжает жужжать что-то, словно распекает дитя малое. Накахара жмурится от яркого белого света в помещении, где он оказался сидящим в мягком кресле. Куда хватало зрения — утопающий в молочной дымке… кабинет? Наверное, он, да только кроме двух кресел и широкого стола из бежевой древесины в нём ничего не было. Здесь не витает никаких запахов: ни пыли, ни отдалённых шлейфов съеденного на обед, ни пота, ни туалетной воды. Чуя чуть запрокидывает голову и понимает, что потолка нет: не то, что он пропадает где-то за туманом, его правда нет — настолько бесконечно высоким оказывается это место. Он словно застыл в шаре предсказателя. Или в наркотическом сне — болтается где-то среди облаков. — И ты! Сколько уже можно?! Я же предупреждал! Чуя опускает взгляд и дёргает губой. У него здесь мысли с реальностью не сходятся, а на него смеет орать Куникида Доппо в строгом белоснежном костюме и этих дурацких очках. О да, чёртов ботаник и новый напарник Дазая, фанатик правил. Чуя невольно проникся к нему уважением после того случая с подрывником в метро, а потом он и вовсе признал, что даже у таких прагматиков и сухарей, как этот Куникида, есть очень сильные, хоть и немного глупые, понятия о чести. Он выпрыгнул тогда из вертолёта в желании спасти своих. И даже выжил, чему Чуя несказанно удивился, когда узнал, а ещё совсем немного порадовался в душе. Без таких, как он, Йокогаме пришлось бы гораздо хуже. Но сейчас Чуе не хочется, как раньше, смотреть на отголоски своего мира в других людях. Он следит взглядом за взмахивающим по-птичьи руками Доппо и всё больше начинает раздражаться. Он только что прошёл через, чёрт побери, одно из самых шокирующих осознаний в своей жизни, он, блять, переспал с Дазаем, да так, что ему понравилось! А чёртов ненавистный поцелуй швырнул его из топкого и жаркого в этот идиотский то ли кабинет, то ли что-это-вообще-за-хуйня, туда, где Куникида орёт на него альтернативного по неизвестной причине. — Ты можешь тон понизить? — произносит Чуя, сверля взглядом спину в белоснежном пиджаке. На мгновение ему кажется, что он видит какое-то мерцание на уровне его лопаток, но затем Куникида резко оборачивается и мечет молнии холодными серо-зелёными глазами. — Серьёзно, чего ты глотку надрываешь? У этого вопроса есть два повода существовать: во-первых, может, Доппо расщедрится на толику информации о блядском новом мире. Во-вторых, станет тише и прекратит орать так, что уши закладывает. — А ты можешь проявить хоть немного уважения к начальству?! — Куникида всё же вопить не прекращает, хуже — он бьёт ладонями по столу так, что тот вибрирует. — Я, конечно, понимаю, Накахара, что ты при жизни абсолютно игнорировал понятие иерархии, но Небесная Канцелярия — не то место, где у тебя есть такое право! «При жизни? Небесная Канцелярия?» Он что… умер? Глаза Чуи расширяются в изумлении, и всё тело холодеет. Вот эта молочная пена вокруг и бесконечные потолки, Куникида Доппо в белом костюме с теперь более заметным слабым мерцанием на спине. Ни запахов, ни ярких цветов, ни ощущения хоть какого-то ветерка, ни тепла в руках, которые Чуя машинально сжимает в кулаки. Если он умер здесь, значит… Значит, он мог умереть и в реальном мире? Или нет? Как это вообще работает, если местный Накахара Чуя был мёртв ещё до того, как сам Чуя попал сюда? И если он заместил его душу в теле, значит, после смерти тела существуют? Души остаются в них? Какого вообще чёрта здесь происходит?! Раздражение, как и тягучие, будто жвачка, мысли о прошлой вселенной выметает из головы мгновенно. Чуя тяжело и рефлекторно сглатывает, опустив взгляд на свои руки на подлокотниках кресла. Кажется, на нём простая рубашка, не кипенно-белая, чуть сероватая, но идеально выглаженная и закатанная почти до сгиба. Его согнутые в коленях ноги одеты в классические брюки. Никаких часов, ремней с большими пряжками, стильных клёпок-цепочек. Он местный совсем обыденный. И стол перед ним обычный, и кресло Куникиды, и даже этот его костюм, будто похоронный, а вокруг них — круговорот бесконечного кабинета, по краям утопающего в дымке. «Я что, в Раю?», — мелькает дурная растерянная идея. Если Чуя когда-то и пытался представить себе, что с ним будет после смерти, то на ум приходили только всякие мрачные ужасы вроде тьмы, горящей адским пламенем. Во всяком случае, так трактовали жизнь после гибели книги по культуре, которые Коё скармливала своему подопечному в период обучения. Но эти образы были скорее условностью, чем серьёзными размышлениями: Чуя в принципе старался о своей смерти не думать. В первую очередь потому, что он определённо знал, как именно погибнет, и всё для него заканчивалось на том, что вырвавшийся из уничтоженного в кровавую кашу тела Арахабаки разносит на атомы районы и кварталы вокруг себя. Душа Чуи никогда не принадлежала ему полностью, от того ни о каких реинкарнациях, райских садах и божьих судах он не задумывался вообще. И вот теперь он, кажется, в Раю. Небесной Канцелярии, как окрестил её Куникида. «Ему подходит, — пробегает в голове уже другая мысль, появившаяся там больше от растерянности. А потом приходит другая. — Значит, этот ботаник тоже сдох. А… А Дазай тоже?» Вопрос даже в его черепной коробке звучит настолько потерянно, что Чуя не сразу понимает, как озвучил его вслух. — Опять! — рявкает Куникида, и это выводит Накахару из анабиоза. — Опять Дазай, да?! Слушай, Накахара, давай-ка повторим простые правила. Он резко приземляется в кресло по ту сторону стола и машет ладонью, будто пытается отогнать назойливую муху. Чуя, даже будучи носителем дара и прекрасно осведомлённый о сверхспособностях, изумлённо смотрит, как Доппо достаёт прямо из завихрившегося вокруг его пальцев тумана небольшой томик, с виду похожий на книгу без названия. «Колдун ебучий. Значит, после смерти можно делать подобное?», — подумав об этом, Чуя мельком опускает взгляд, пока Куникида бубнит что-то и листает свой томик. К сожалению, сколько Накахара ни пытается, алой дымки Смутной Печали на своих руках не видит. — Простые правила, — повторяет Доппо и прочищает горло, чтобы важно и серьёзно продекламировать: — Назначенная исправительная мера искупления обязывает спасителей душ воздерживаться от любого длительного контакта с людьми в мире живых, включая разговоры, прикосновения, называние настоящего имени, данного до момента смерти, и прочие элементы взаимодействия, описанные в параграфе двадцать восемь, пункт шесть, раздел «Дополнительные сведения». Это значит!.. Он вновь хлопает по столу. Осознающий сказанное и пока не понимающий ровным счётом ничего, Чуя снова морщится. — Блять, какой же ты шумный… — Это значит, — наставительно продолжает Куникида, поправивший свои очки, — что ты не имеешь права каким-то образом общаться с этим Дазаем. Я тебя предупреждал, Накахара: твоя работа — спасать тех, кто может погибнуть от несчастного случая или по глупому стечению обстоятельств. А этот… Этот человек ни в какие несчастные случаи не попадает, он пытается покончить с собой! Ты не спасаешь самоубийц, понимаешь?! Так. То есть он — какая-то хрень, которую Куникида и его унылый свод правил называют «спасителем душ». Хранитель — переводит для себя Чуя и решает мысленно придерживаться этой терминологии, чтобы звучало хоть менее пафосно. И он мёртв, но должен спасать каких-то людей, которые по собственной тупости влезли в неприятности. И Дазай жив. И местный Накахара пытается его, видимо, спасти от очередного самоубийства, а Куникида против. Чуя зло дёргает губой. — А с хера ли? — спрашивает Чуя и не прикусывает язык, даже когда Доппо вскидывает брови в ужасе и кривится от ругательства. — В смысле… Что за условность вообще такая? То есть я могу спасти, не знаю, эм… Какого-то придурка, который не вовремя прошёл под строительными лесами, а человека, который пытается руки на себя наложить, нет. Для Небесной Канцелярии звучит очень по-скотски. Доппо сверлит его взглядом, потом медленно вздыхает и снимает очки, потирая вытянутой из молочной дымки салфеткой. Взмахивает пальцами — салфетка пропадает так же внезапно, как появилась. — Накахара. Ты работаешь с нами уже не первый месяц и знаешь, как функционирует система, — голос Куникиды понизился и стал скорее уставшим, нежели яростным. — Не спасаешь — и всё. Таковы правила. — Херовые правила, — цедит сквозь зубы Чуя. — Не тебе решать, какие они. Ты искупаешь свои грехи, тянущиеся за тобой из прошлой жизни, и хочешь ты того или нет, это система, — Доппо вертит в пальцах чистые очки, затем вздыхает и кладёт их на стол. Без них его лицо кажется почему-то беззащитнее и мягче. — Слушай. Я могу понять твоё желание помочь этому Дазаю. Я не знаю, что он там успел тебе наговорить, и правда, люди, которые решают наложить на себя руки, делают это не от хорошей жизни. Но правила есть правила. Если ему не спасут жизнь случайные прохожие или врачи в людских больницах, значит, так должно быть. Мы не вмешиваемся в человеческие решения, не меняем судьбы, которые они сами себе придумали. Сказав это, Куникида замолкает и смотрит куда-то в сторону, где по-прежнему нет ни стен, ни ориентиров. Просто клубящийся туман. Чуя глядит туда же, но рефлекторно. Его мысли совершенно о другом. Дазай всё-таки жив и пытается покончить с собой. И так же, как и в реальности, Чуя абсолютно не может понять этого. Он воспринимал эту дурацкую прихоть как способ привлечь к себе внимание до момента, пока не увидел болтающееся в петле тело. Была поздняя осень, холодало. Мори дал своему новообразованному дуэту простенькое задание «на сближение» — последить за поставками оружия в северной части города. Дазай должен был присматривать и искать намёки, что всё идёт не гладко, Чуя — бить, если всё правда пошло не так, как задумывалось. Он шёл по коридорам в штабе в сторону жилого корпуса, в руках шелестели нужные бумаги, которые Огай просил передать «Дазай-куну, а то он что-то не хочет отвечать на мои звонки». — Эй, придурок! Тебе задание от Мори-сана! — Чуя постучал кулаком в дверь соседней со своей комнаты. На той стороне не отозвались. — Блять, открывай уже, я не собираюсь один с этим разбираться! Это было странно. Придурок-напарник не игнорировал его, даже когда всеми словами отвергал это. Он мог часами нудеть о том, как Чуя его раздражает и что его присутствие нежелательно, но продолжал сидеть рядом вместо того, чтобы уйти, чем невыносимо бесил. И никогда Осаму не игнорировал его. А сейчас почему-то затих. Подозрительно и тревожно. Чуя тогда выбил дверь с одного замаха. Сперва увидел почти синие губы. И тело, которое не может парить над полом — не такая у него способность. Но почему-то оно зависло над землёй. Когда Дазай пришёл в себя, Чуя ударил его по лицу и даже не смог ничего сказать. Это была такая внезапная реакция даже для него самого. Но в тот момент, от внезапного облегчения и скачка эмоций, ему перекрыло дыхательные пути. Он же мог и не захотеть нести бумаги от Мори, завернуть в кафетерий по дороге, остановиться в курилке или просто уйти, не пытаясь открыть дверь, решив, что Дазая в комнате нет. И всё. Это было бы всё. Он бы не увидел, как открылись затуманенные пущенными по вене лекарствами глаза, и то, как у Осаму невесело дёрнулся край губ. Потом были лезвия. Крыша. Мост. Яд. Снова лезвия. Снова. Ещё раз. Для человека, который не любит боль, Дазай слишком часто пускал кровь. Когда кожа на его запястьях загрубела, уплотнилась от шрамов, он перешёл на собственное горло, теперь опоясанное марлей. Потом на внутреннюю сторону бёдер. Чуя рвал и метал, материл, бил опять по лицу, швырялся в ярости вещами и орал во всю глотку проклятия и вопросы, на которые неизменно получал только эти тупые невесёлые улыбки краем губ. Тогда его и заклинило. «Сложные чувства», которые он теперь понимает лучше, чем когда-либо. Он хотел спасти, потому что не понимал, зачем. Он не хотел хоронить снова человека, к которому успел по-своему привязаться, привыкнуть к его присутствию рядом. Он хотел развернуть голову Дазая вправо или влево, не до хруста позвонков, а чтобы показать: смотри, вон там есть крутая закусочная, а там — заброшенный парк аттракционов, вот здесь красивый закат, а тут люди живут несмотря ни на что, и ты живи. В одном из миров он вёз на машине почти мёртвое тело, искалеченное Порчей. Это тоже было своего рода самоубийством: ярким, громким, испепеляющим землю под ногами. Но Осаму всегда выбирал очень тихие варианты, такие, чтобы шансов найти его было как можно меньше. — Судьба-судьба, — бормочет Чуя, потирая кончики больших пальцев друг о дружку и не глядя на Куникиду. — В этом и прикол весь, что ты не знаешь, что в его голове. — Я знаю другое, — отрезает Куникида. Его голос не звучит раздражённым, он суров и спокоен. — Что бы ни было там в его голове, это не твоя проблема. И не моя. Не наша в принципе. Лично моя головная боль — твои постоянные попытки между рабочими обязанностями найти этого Дазая и спасти его. У меня есть сводка по каждому твоему действию, Накахара, и я тебя предупреждаю: ещё хоть одна попытка сблизиться, и ты понесёшь наказание за нарушение правил. «Сучий ублюдок» Подумать только — он дожил до момента, когда Куникида Доппо отчитывает его и угрожает наказанием. Если Чуя доберётся до своего мира после всего, обязательно найдёт ботаника и поставит ему стопку… книг за смелость и слабоумную отвагу. — Что, в Лимб меня сошлёшь? — он припоминает учебник по религиозным учениям, который шёл в комплекте к урокам истории от сестрицы Озаки. — В Лимб ты и так попадёшь. Нет. Твоей работой будет ведение бумажной отчётности следующие… Скажем, восемьдесят лет. Даже если твой Дазай за это время не уйдёт из жизни сам, то состарится и умрёт от этого. Не самая плохая судьба, его душе светит приятная перспектива. — Ты!.. — Накахара, — Куникида обрывает его прежде, чем Чуя успевает задохнуться от ярости. — Я делаю это не от садистского желания, уж поверь. — А похоже на то, что тебе просто срать с самой высокой башни на чужую жизнь! — Это не так! — взвившись, Доппо поднимается со своего кресла и вновь бьёт ладонями по столу. Его ноздри расширяются от гнева. — Ты не знаешь, о чём говоришь, а потом ведёшь себя, как упёртый идиот! Чуя автоматически копирует его движение, и даже разница в росте не мешает ему смотреть на Куникиду свысока. — Тогда хватит плеваться мне в лицо своими правилами и скажи уже по-человечески! — Ты сведёшь его в могилу! Если это его выбор покончить с жизнью, пускай, его право! Но ты даёшь ему лишнюю надежду! Знаешь, что случится, если этот Дазай захочет чего-то большего?! Ты даже имени своего не имеешь права называть, ты не можешь спуститься вниз под своей внешностью, ты не можешь жить с ним, как простой человек, ты мёртв, Накахара! Чуя открывает рот. И ничего не произносит, медленно опускаясь назад в кресло. Куникида напротив него тяжело дышит, сжимает пальцы в кулаки до хруста и резко качает головой, отведя взгляд. Он и сам садится, мрачно усмехнувшись. — Был у нас тут один такой. Привязался к живой женщине. Сблизился с ней. Полностью забыл о своей работе и долге, чем обрёк на смерть десятки невиновных, которых обязан был спасти. Вместо этого он решил сознаться в том, кем является, своей обожаемой Зельде. Его душу стёрли за нарушение правил, подвергание опасности сохранность Небесной Канцелярии и невыполненные обязанности. — А что… Что стало с Зельдой? — спрашивает Чуя и получает в ответ ещё один невесёлый смешок. — Судьба, хуже смерти. Спятила. Ни один человек в здравом уме не смог бы принять, что всё это время его от гибели спасали не случайные люди на улице, а одна и та же душа, своеобразный ангел-хранитель, ещё и влюбившийся в неё. Последнее, что я слышал о ней, — психиатрическая клиника, уйма лекарств и лечение, которому конца-края нет. И всё это потому, что Фрэнсис поставил свои мнимые чувства выше правил. Накахара, — голос Куникиды становится тише, тяжелее. Кажется, будто он звучит не из его рта, а из молочной пены кабинета, — для этого они и существуют. Не чтобы их нарушать — чтобы не было жертв. Чуя поджимает губы и опускает взгляд на свои сцепленные в замок пальцы. Ему хочется по привычке не согласиться с тем, что мешает его стройному ряду мыслей. Куникида не Мори — его власти здесь нет и быть не может, какой мир бы ни случился с Чуей. Но в его словах есть… слишком много правды. История Фрэнсиса и Зельды — и, кажется, Накахара даже понимает, о ком речь — его не то чтобы трогает. Услышь он её краем уха, где-то в баре или на тренировке, просто фыркнул бы. Надо же: настолько забить хер на свой долг из-за каких-то чувств? Это не так, чёрт возьми, работает. Но вот он на обратной стороне этой медали и держится за монетное ребро всеми силами, чтобы не упасть. Он всё ещё считает, что нечто есть, но это не должно быть в реальном мире. Там, где Дазай всё ещё слишком непредсказуем, а окружающий мир существует. И вот ему в лицо буквально выплёвывают историю о том, как всё закончилось для других людей, и это вроде бы должно подтверждать его собственные убеждения, да только сердце заходится в рваном ритме и бахает где-то в горле. Одна только мысль о том, что долг и работа поставлены на одну чашу весов с жизнью Осаму, отзывается в душе яростным протестом. Не после всего, не так, боже, только не так. Он не должен делать этот выбор: ни для себя, ни для своей альтернативной версии. — Я… Пойду, пожалуй, — сцепив зубы, бормочет Чуя. Не дожидаясь ответа, он встаёт. Наверное, в этом вся логика помещения, но, когда он направляется в сторону, обратную от стола, молочный туман медленно рассеивается. Становятся видны светлые стены и широкие панорамные окна, выходящие на густые курчавые облака. Из пышных шапок торчат самые кончики небоскрёбов, над ними светит бледное солнце, а ещё выше небо переходит в густую звёздную темноту. Такую, которую Чуя видел уже много раз, и вид его не завораживает: он идёт к двустворчатой двери, которая появилась в теперь уже вполне очерченном по периметру помещении. Наружу он выходит в полной растерянности и рассматривает то, где оказался, скорее машинально. Похоже на очень большой офис, как в каких-то современных бизнес-центрах. Потолок тут ниже и не пропадает в тумане, светит ровными квадратными плитками, давая увидеть редкие письменные столы. Лишь один из них занят незнакомым мужчиной в возрасте, одетым в серую рубашку и брюки. «Ещё один хранитель», — понимает Чуя. Чуть дальше от столов, по предполагаемому центру, прямо в воздухе висит бледно-синяя проекция земного шара, на которой то и дело вспыхивают и гаснут крошечные алые точки. Ничего волшебного в этом даже нет, но всё ещё отсутствующие запахи и размытая грань «тепло-холодно» не дают забыться. Чуя бездумно проходит туда-сюда по офису, пока не находит ещё одну дверь — такую же большую и светлую, как та, что вела в кабинет Куникиды. Он всё равно не знает, что ещё делать здесь, в этом… белом нигде. И мужичок-хранитель явно не станет тем, к кому стоит обращаться за информацией. Поэтому, как минимум, можно поискать других. Заодно привести свои мысли в порядок: они неизбежно скатывались на случившийся диалог и понимание того, что где-то там, на земле, Дазай сейчас пытается покончить с собой. — Блять! Чуя позорно вскрикивает, когда, стоит ему открыть дверь, его утаскивает вперёд будто крюком, кружит в воздухе с мелькающими картинками, а потом сваливает на твёрдую поверхность с таким размахом, что простому человеку перемолотило бы все кости в организме до состояния супового набора. Над ним теперь голубое небо с медленно плывущими перистыми облаками. Он лежит на плоской поверхности, жмурится, рефлекторно ожидая боли, но её так и не приходит. Как и ощущения тепла, несмотря на то, что высоко висящее солнце очевидно должно согревать. Ему и не холодно: просто никак. А ещё Чуя кажется самому себе каким-то… неправильным. — Сука, поставьте себе блядский лифт или хотя бы лестницу, — он стонет от недовольства, вздрагивает от изменившегося голоса и медленно поднимает корпус тела, садясь прямо и утыкаясь взглядом в крошечные детские ботиночки. — Какого… «Ты не сможешь выйти к нему под своей внешностью!», — напоминает голос Доппо, и в воображении Чуи он не яростный, а ехидный и издевательский. Почти как у Осаму. Чуя, как может, рассматривает себя: тёмно-синие мальчишечьи туфельки, высокие белые гетры, шорты цвета хаки, край футболки с принтом слоника и голые тонкие руки, оканчивающиеся пухлыми ладошками. — И как, — пищит детское тело, — я должен вот этим вот людей спасать?.. Порыв ветра не ощущается кожей и не бьёт в спину, но треплет одежду. Чуя осматривается и понимает, что стоит на крыше какого-то невысокого здания. Цокнув каблуками обувки, он подходит к парапету и присвистывает. Ну, как присвистывает — пытается, только юные губы этого не могут, поэтому получается просто выдох. С высоты пяти этажей он разглядывает широкую улицу, заполненную людьми. Густая, сочная листва деревьев подсказывает, что здесь, как и в прошлом мире, лето — душное и светлое. Напротив дома, куда его сбросило, — знакомое отделение банка Сумитомо Мацуи, который в его вселенной находится совсем близко к Порту. Башен на горизонте не видно, зато за высокими постройками угадывается краешек колеса обозрения. Чуя рассматривает небо, снующих внизу людей и проезжающие машины, тянет носом воздух. Запахов нет: ни скошенной травы, ни бензина, ни пыли. Даже как-то тоскливо становится без этого. Вместо того, чтобы слишком много думать об этом, Накахара шарит по карманам детских шорт, пока не нащупывает в одном из них что-то плотное. Находкой оказывается крошечная, размером со спичечный коробок, книжка. Чуя подцепляет краем пальца обложку и облегчённо выдыхает: книжка раскрывается на его ладони и с тихим «пуф!» становится приемлемого размера. Гордая надпись на белой обложке сообщает, что это «Руководство для спасителей душ, исправленное и дополненное». Чуя усаживается прямо на парапет и открывает первую страницу. — Добро пожаловать в Небесную Канцелярию! Мы надеемся, что ваш путь исправления и откупа грехов будет плодотворным и лёгким… — читает он вслух тоненьким голоском и фыркает. — Очаровательно. А оглавление у вас тут есть? Хотелось бы, чтобы это руководство было немного более волшебным, чем есть: задал ему вопрос — и бам! — книга открылась на нужной страничке. Но всё приходится делать самому, ситуацию делает лучше лишь тот факт, что инструкция правда оказывается полезной. Так, он узнаёт, что при попадании на землю внешность правда даётся случайным образом, и никакой из образов не является настоящим: просто генерация черт лица, одежды и возраста. Как и сказал Куникида — который, кстати, числится автором «Руководства», кто бы сомневался, — называть своё имя спасённым людям нельзя, вступать в активный диалог тоже. Главное помочь, успокоить как получится и свалить как можно быстрее, потерявшись в толпе. — Люди могут видеть и осязать вас, материальность тела также распространяется на неживые объекты и предметы окружения, — продолжает бормотать Чуя, листая страницы. — Если Вы столкнётесь, предположим, с автомобилем, он не пройдёт сквозь Вас. В зависимости от степени ущерба Вы либо получите увечье, которое затянется спустя время благодаря ускоренной регенерации, либо (если увечье смертельно) мгновенно появитесь в центральном офисе Небесной Канцелярии. Заебись. Не слишком ли много непродуманного для кого-то, кто изображает из себя ангелов божьих? А ещё наконец-то становится понятно, кого спасать. Как только произойдёт нечто, требующее вмешательства, появится направляющая линия, видимая лишь хранителям. И по ней нужно будет следовать до тех пор, пока не выйдешь к нужному месту. Чуя поднимает взгляд, оглядываясь. Никаких линий рядом с ним нет, и слава богу — он пока как-то не готов идти и… людей спасать. На последней странице инструкции прикреплён лист, напоминающий полицейский профайл преступника. С цветной фотографии на Чую в ответ внимательно смотрит он сам, только старше — лет двадцати шести-семи, с заметно укоротившимися волосами и косым шрамом на щеке. В глазах этого Накахары затаилось что-то очень мрачное, тяжёлое. Знакомо, на самом деле, и потому Чуя не удивляется, когда читает, что при жизни он был наёмным киллером. — Умер в возрасте двадцати семи лет, — он ведёт пухлым пальчиком по строчкам. — Причина смерти… Тринадцать огнестрельных ран?! Кто-то очень хотел от тебя избавиться, да? Количество убитых при жизни: сто сорок восемь человек. Неплохо. То, почему ему вдруг даровали путь исправления, ему уже известно. Как сообщила вводная глава, в статус хранителей выводили только тех, кто при жизни нагрешил на личную вендетту от Достоевского, но не был совсем отъявленным мудаком. Судя по справке о местном Накахаре, тот, хоть и убивал с завидной регулярностью, имел всё же крайне серьёзные и нерушимые принципы: на детей, добрых стариков и беременных женщин не охотился и отвергал любой заказ на устранение в целом хороших людей, за что в итоге и нажил себе врагов. В чём-то Чуе даже импонировал такой подход, видимо, верхушке поднебесья тоже, поэтому в итоге свой список жертв хранитель откупал здесь, а не в адском котле. Рядом с его фотографией стоит два алых восклицательных знака, выведенных от руки, и возле каждого крошечный вензель латинскими буквами: К.Д. Куникида не соврал: правда следит и раздаёт предупреждения. Мысль о них вернула к размышлениям о Дазае, и Чуя, который только начал погружаться в логику вновь представленной вселенной, тушуется. Поднимает взгляд на город и поджимает пухлые детские губы. — Значит, ты пытаешься покончить с собой, а я тебя спасаю от этого. Но хранители получают линию только к тем, за кого ответственны. Как тогда я тебя нахожу?.. Возможно, думает Чуя, он просто каждый раз оказывается в удачном месте, но Йокогама довольно большая, чтобы совпадения работали настолько идеально. Хотелось бы, конечно, списать всё на внутренний радар — в их мире, во всяком случае, Накахара всегда идеально понимает: если на горизонте замаячил пиздец — именно там сейчас и находится Дазай. Но вряд ли тут всё работает именно так. Он вздыхает и снова смотрит на книжку. Нехорошо. Ему бы думать о том, чтобы найти Осаму и поцеловать его, а не… О жизни и смерти в целом. Только слабо получается теперь сосредоточиться — не после всего, через что он прошёл и что понял. То, что мерзким и булькающим, как кипящая смола, поднимается со дна организма он идентифицирует как «тревогу». Ему на физическом уровне тошно думать о том, что где-то там, в этом городе, над которым парят вполне реальные ангелы, сейчас может лезть в петлю Дазай. Ни в одном из миров он не желает ему смерти, чёрт побери, поэтому… Дело уже даже не в том, что перемещение в таком раскладе вряд ли возможно. Дело в чересчур ярком, до болезненно-красного образе. Изогнутое, сломанное тело в окружении лужи крови. Безвольно лежащее на краю ванны предплечье, разрисованное пульсирующими полосами. Синие губы и низко висящий подбородок, скрывающий натянутую до странгуляционной борозды петлю. Серая пена, застывшая сыплющейся плёнкой вокруг рта и рассыпанные по полу таблетки. Он видел это всё уже не раз, и даже тогда, когда он звал скребущую боль в груди «сложными чувствами», это было невыносимо. Теперь же плывущие под прикрытыми веками воспоминания похожи на вспухшие животы трупов. Его передёргивает, по спине ползёт липкий пот. Чуя не ощущает перепада температуры, но уверен, что он холодный. От попытки не представлять, а думать его отвлекает странный звук: будто где-то рядом прозвенел колокольчик на кошачьем ошейнике. Он поднимает голову, осматривается с сомнением и теперь уже понимает, что это за «направляющая линия», которая должна его отвести к нужному месту. Рядом с ним, прилипнув к крыше и изогнувшись на парапете, мягко сияет светло-голубая полоса шириной с детскую ладошку. Её слабый блеск чуть пульсирует, и с каждым таким толчком изнутри линия издаёт звонкое мелодичное «дзинь». Чуя свешивается через перегородку и выглядывает вниз, следя за тем, как полоса спускается по стене дома до первого балкона, а потом по ровному углу отрывается от него и ползёт уже по воздуху, прямо сквозь фонарные столбы и деревья, куда-то влево. Линия совершенно беспардонно проходит через рекламные вывески, припаркованные у тротуара машины и тела людей, которые совершенно не замечают, что их тела пронзены насквозь. — Надеюсь, я об этом не пожалею, — бормочет Накахара и поднимается с парапета, чтобы стремглав броситься назад, туда, где из крыши торчит отросток короба с дверью на лестницу вниз. Едва он выбегает уже на улицу и оглядывается по сторонам, тут же замечает, что линия никуда не делась — дрожит и позвякивает сразу над его головой. — Малыш, ты потерялся? — его кличет какой-то мужик подозрительного вида. Обернувшийся на его голос Чуя смеряет неопрятную одежду, блёклый, будто у дохлой рыбы, взгляд и сальные волосы с зачёсом налево. — Хочешь, я помогу тебе найти твою маму? — Свою, блять, поищи: она как раз сейчас в храме отмаливает твоё уродское поведение, изврат. Прежде, чем мужик успеет осознать сказанное и переварить матерящегося ребёнка, Чуя скрывается в толпе, продолжая следить взглядом за линией над собой. Детское тело передёргивается от липкого взгляда, которым за ним следят: надо же, чёрт побери. Будь Накахара сейчас в своём полноценном теле или хотя бы не спеши он так, наглядно бы показал, как подобным индивидуумам стоит удовлетворять свои потребности. Вырванный вместе с яйцами член в глотку — и вперёд, получать несравнимое удовольствие. Его ведёт вперёд и дальше, по душным летним улицам, мимо магазинов, кафе и жилых домов. То ли тело оказалось очень бойким, то ли хранители в целом не могут задохнуться, но Чуя даже не испытывает нехватки кислорода и жжения в мышцах ног, продолжая бежать вслед за бледно-голубой полосой, пока она не сворачивает за угол и не обрывается. — И… Что теперь? — тихо уточняет Чуя, поднимая взгляд наверх, туда, где только что звенела и светилась линия, а потом осматривается. — И кто должен сдохнуть? Девушка на веранде летнего кафе подавится своей креветкой темпура? Мойщик окон, висящий на уровне четвёртого этажа дома справа, навернётся из своей люльки? Или кого-то должна сбить несущаяся на превышенной скорости тачка? — О… Блять. Вы же несерьёзно? — с губ срывается нервный шёпот, когда время для Накахары на мгновение замирает. Он видит, кажется, того, кого должен спасти. Чуть подальше, на самом краю тротуара, две молодые женщины смеются и о чём-то переговариваются. Одна из них показывает другой экран своего телефона, очаровательно хихикает и краснеет, заправив за ухо прядь тёмных блестящих волос. Умиротворяющая и вполне обычная картина, да только за её спиной детская коляска с младенцем медленно начинает катиться к проезжей части, где очень оживлённо и резко проносятся автомобили. — Сука! На него оборачиваются изумлённые люди, но сам Чуя их не видит. Резко, не обдумав до конца, что делает, он срывается вперёд прямо на раскалённый летним зноем асфальт, глядя только прямо, туда, где совершенно спокойный, не чувствующий опасности младенец всё ближе и ближе к дороге с оживлённым трафиком. Его оглушает визг тормозов и чей-то отчаянный вопль за спиной, когда практически перед самым капотом чёрного Ниссана Накахара хватается за вытянутую ручку тяжёлой коляски и изо всех сил тянет её на себя. Протащившись по инерции вперёд, автомобиль задевает только краем бампера пластиковое синее изголовье, треснувшее с мерзким звуком, и в эту же секунду младенец в люльке громко вскрикивает и заливается плачем. Всё происходит за секунды, а Чуе кажется, будто прошла целая вечность перед тем, как он сваливается на колени прямо возле тротуара, по-прежнему держась пальцами за вытащенную из-под колёс коляску. За чёрным Ниссаном тут же собирается гудящая пробка, его водитель — бледный пожилой мужчина с лицом, полным ужаса — выскакивает из машины и бежит к Чуе, который только и может, что неровно дышать и хрипло вздыхать. Его тело абсолютно спокойно, даже пульс не сбился, но собственное, не ангельское сознание пульсирует от пережитого шока. Господи блядский боже, он только что мог увидеть, как крошечного, только что родившегося человечка размазывает по дороге полуторатонной тачкой. На глазах у людей и громко взвизгнувшей в истерике матери. — Боже! Господи, мой малыш! Она не кричит — ревёт, как раненная львица — и кидается к искривлённой коляске, запуская в неё трясущиеся руки и вытаскивая из покорёженной основы завёрнутого в ткань и плачущего младенца. Они оба — ребёнок и его мать — наполняют своими криками только бывшую спокойной улицу, а Чуя с трудом разжимает пальцы на ручке и поднимается на дрогнувших ногах. Его дыхание сбитое, но тело по-прежнему спокойно, и от диссонанса его безбожно шатает. Только понимание, что сейчас самое время сбежать, пока прохожие и свидетели в панике обступили рыдающую мать и совершенно не обращают внимание на того, кто только что спас ребёнка. Отступив на шаг назад и спешно развернувшись на каблучках, Чуя убегает вверх по дороге, и только после этого слышит, как ему вдогонку закричали люди. Он пробегает на одной скорости почти два квартала и только после этого, свернув в первый попавшийся переулок, прижимается плечом к стене какого-то дома и сползает по ней на землю. — Блять… Вы издеваетесь, что ли… Это очевидно не первый раз, когда он помогает кому-то, даже спасает жизнь. Что в период Овец, что в мафии Чуя никогда не был одним из тех кровожадных ублюдков, которым лишь бы на помирающих людей поглазеть да над трупами поиздеваться. Это была прерогатива Дазая, который явно делал это не от здорового ума, тогда как сам Накахара, если была возможность, пускал кровь только тем, кто очевидно напрашивался быть пущенным вниз по реке с камнем на шее. Но одно дело как бы между прочим, видя, как прямо в подворотне возле его любимого бара пытаются изнасиловать женщину, сломать пару шей, и совершенно другое — вот так, не имея ни дара, ни физически сильного тела нестись под колёса машины, чтобы спасти ребёнка от глупости его же мамы. Конечно, сам бы он не умер: Руководство это доходчиво пояснило. Но вот увидеть раскатанное в лепёшку крошечное тело вперемешку с осколками коляски… Отдышаться полноценно и прийти в себя ему не даёт вновь возникший звон: подняв взгляд, Чуя с почти неприязнью смотрит на вибрирующую под его ногами светло-голубую полосу, которая снова ведёт его куда-то вправо. Но на её конце, обнаруженном едва ли не за углом, ничего особенного не происходит. Линия обрывается и потухает у небольшого отделения иностранного банка, за прозрачными стёклами которого почти нет посетителей: так, развёрнутый к нему мужчина в плаще, старушка у свободного окошка и две работницы. И что здесь не так вообще? Чуя рассматривает помещение через окно, пытаясь выцепить хоть намёк на то, что случится. Поворачивает голову, с сомнением глядя на гудящие машины: может, кто-то не справится с управлением и въедет прямо в двери банка? Или, если это какой-нибудь взрыв газового баллона или типа того, он не успеет даже среагировать. — Почему ваши инструкции не могут быть хоть немного точнее? — бормочет он риторический вопрос и вновь поворачивается к банку. Всё вроде бы спокойно. — Что не так-то… Ответ приходит гораздо быстрее, чем он думал. Сперва неподалёку от себя он слышит негромкий разговор: пара — мужчина и женщина — обсуждают, что именно купить другу семьи. «Зайдём в банк и снимем денег», — говорит он своей спутнице, а она соглашается. Их голоса становятся всё ближе, и вскоре Чуя видит обоих, направляющихся как раз к двери, у которой он стоит. Хмуря тонкие брови, Чуя смотрит на отделение и наконец-то замечает то, что заставляет его внутренне похолодеть от осознания. Блять. Нет. — Стойте! — он быстро разворачивается и кричит это паре, которая с удивлением замирает и смотрит на него сверху вниз. — Не ходите туда! — Поче… Выстрел из дробовика настолько оглушительный и резкий, что от него закладывает уши. Звук привычный, знакомый, но сама ситуация… Отвратительная. Женщина, только что смотревшая на Чую, вскрикивает и отшатывается, хватая своего спутника за локоть, а Накахара разворачивается и стискивает пальчики в крошечные кулаки. Он увидел странно топорщащийся слева плащ слишком поздно. Наверное, в этом и была суть его задания: отпугнуть пару, чтобы те не зашли в банк, когда стрелок достал из-под одежды огнестрел, но… По задней стене за стойкой работников растекается месиво из вышибленных мозгов и кровавые потёки. Как в замедленной съёмке, Чуя видит вскинутое дуло, распахнутый в крике, полном ужаса, женский рот и врезавшуюся в лицо девушки новую порцию дроби. Старушка, сидящая до этого в банке тихо и мирно, спотыкается, вскакивает со своего места и бежит к двери, открывая незащищённую спину, но стрелок в неё даже не целится. Он бросает на пол опустевший двуствольный дробовик, который звенит металлом по полу, откидывает в сторону полу плаща. — Стой! — рефлекторный вскрик срывается с губ Чуи, но уже поздно, да и вряд ли его бы услышали. Он делает порывистый шаг назад, когда мужчина в плаще, всё так же молча и не произнеся и слова, выхватывает из-за пояса пистолет, подносит дуло к виску и спускает курок. Всё заканчивается так же быстро и внезапно, как и началось. Вылетевшая из банка пожилая женщина падает на колени и закрывает голову руками, спасённая случайно пара в паническом ужасе вопит и устремляется дальше по улице, сбегая так быстро, как только позволяют трясущиеся ноги. А Чуя молча, продолжая сжимать кулаки, смотрит на растекающуюся по полу лужу крови с кусочками разнесённого мозга и острыми осколками черепа. Часы на стене за стойкой мерно тикают, не сбавив хода, даже когда на них плеснуло бордовым. Чуя делает шаг вперёд и толкает ладонью дверь. Он знает, помнит: в таком месте, как это, должно вонять металлом — не от пушек, от крови. Но он не чувствует запаха даже когда становится совсем близко к телу, настолько, что лужа крови подползает к его детским ботинкам. Интересная концепция, думается ему. Картина перед глазами знакома ему, вид размозжённых лиц и черепов не пугает. Он оставлял за собой тела более уничтоженные, чем эти. Просто раньше… Раньше он не знал, что есть какая-то высшая сила, подобной той, которую он сейчас представляет. Некие хранители, спасающие людей. И почему тогда он должен был уберечь мужчину с женщиной, почему спаслась старушка, а две молодые работницы банка сейчас лежат за стойками, изуродованные дробью? Просто потому что это так работает? Спасти всех не получится? Кому-то так или иначе придётся умереть от рук спятившего в край стрелка? — Мико Юкаши, двадцать два года, не замужем. Работала в отделении банка Даиши, Йокогама. Причина смерти: множественные повреждения жизненно важных органов, последствия прямого огнестрельного ранения. Дата и время смерти: 15 августа, 12:02 по местному времени. Этот голос. Чуя, уверенный, что ему могло просто показаться, поворачивает голову и задерживает дыхание. Кажущийся сейчас выше, чем обычно, худощавый, завёрнутый в плотное чёрное пальто, почти касающееся лодыжек. Бледное лицо с редкими бровями, обрамлённое длинными, тянущимися до плеч смольными прядями, седыми на самых кончиках. — Акутагава… — Кейко Хару, двадцать шесть лет, замужем, двое детей, — продолжает спокойно и ровно Рюноске, шагающий дальше по полу банка. Кровь хлюпает под подошвами его ботинок. — Работала в отделении банка Даиши, Йокогама. Причина смерти: множественные повреждения жизненно важных органов, последствия прямого огнестрельного ранения. Дата и время смерти: 15 августа, 12:02 по местному времени. Он останавливается у тела стрелка и достаёт из внутреннего кармана пальто небольшой чёрный планшет, по которому водит пальцем и стучит подушечкой. — И Дзюндзи Хигураши, тридцать восемь лет, не женат. Безработный. Причина смерти: повреждение головного мозга, несовместимое с жизнью, последствие огнестрельного ранения. Дата и время смерти: 15 августа, 12:03 по местному времени. С его последними словами и прикосновением к экрану планшета над телом покончившего с собой мужчины повисает мутная, слабо бликующая серебристым взвесь, будто парная дымка после ливня. Крупицы чуть сияющей пыли тянутся струйкой к Агутагаве, ныряют куда-то в складки одежды. За ним, стройными полосами, тянутся две более светлые дымные нитки из-за стойки, исчезая точно так же. «Он… забирает души?» — Что с ним будет? — тихо спрашивает Чуя, кивая на труп стрелка. — Тоже в хранители запишут? — Нет, — на безэмоциональном лице Рюноске проступает что-то мрачное. — Пошёл бы в ваш отдел, если бы не застрелился сам. К нам попадёт. Чуя понимает, почему видит в выражении Акутагавы отпечаток отвращения. На его глазах этот подонок только что просто расстрелял двух женщин, а потом, словно спасаясь от ответственности, убил и себя. Казалось бы: и чем это в глобальном смысле отличает его от того же Дазая, за спиной которого трупов больше, чем в себя может вместить кладбище? Но дело не только во внутренних чувствах Чуи. Дело в том, что Осаму, на самом деле, от ответственности как раз никогда и не бежал. «К нам попадёт», — повторяет про себя слова Акутагавы Чуя. Интересно, значит ли это то, что… — Эй! Эй, малыш, ты в порядке?! Они с Рюноске оборачиваются. В дверях банка, тяжело дыша и пытаясь держать улыбчивую, успокаивающую маску, стоит немолодой полицейский. Он протягивает дрожащую ладонь к Чуе и полностью игнорирует Акутагаву рядом с ним. — Пойдём, ладно? Как тебя зовут? Не бойся, я отведу тебя в безопасное место, хорошо? По нему видно, как сильно он нервничает, и Чуя может понять, почему: будь он на месте полиции, охуел бы знатно, увидь ребёнка посреди кровавой каши. Только беспокойство правоохранительных органов самого Накахару волнует мало. Он поднимает голову, чтобы взглянуть на Рюноске, вновь уткнувшегося в планшет, с сомнением смотрит вновь на полицейского и начинает понимать, что тот Акутагаву не видит вообще. С трудом сдерживаясь от того, чтобы скинуть ладонь приобнявшего его за плечи мужчины, Чуя позволяет вывести себя на улицу, где уже собралась толпа зевак, с интересом и отвращением глядящих внутрь банка. Их лица и приподнятые в желании заснять всё телефоны ловят отблески красно-синих фонарей на полицейских машинах. — Постой здесь секундочку, хорошо? — как можно ласковей просит мужчина в форме и отворачивается всего на мгновение, которое Чуя использует, чтобы вновь сбежать. На него даже не смотрят люди: они слишком заняты тем, что шепчутся друг с другом и фотографируют очевидный труп на полу банковского отделения. — Стервятники, — выплёвывает он с отвращением, быстро шагая по тротуару. Рядом шелестит пальто неотстающего Акутагавы. — Им бы только дай повод поглазеть на трупы. — Люди, — не глядя в его сторону отвечает Рюноске, будто этим объясняет всё и сразу. Он немногословен, как и в обычном мире, и даже выглядит почти так же, только рубашка у него не белая с густым воротником-жабо, а такая же чёрная, как и вся остальная одежда. Чуя искоса разглядывает его с мысленным облегчением. Какой бы ни была ситуация, а он вновь видит кого-то знакомого и, слава яйцам, не настроенного враждебно. — Всегда жутковато, — как бы невзначай произносит он, пытаясь нащупать крупицу информации, — что они тебя вообще не видят. — Они бы с тобой поспорили, — не улыбаясь и не меняясь в лице, отзывается Рюноске. — Если бы они меня видели, это бы значило, что им пора на тот свет. «А, — догадывается Чуя, — значит, таких, как он, видят только перед смертью? Что это, какое-то подобие шинигами или типа того?» — Кстати, о тех, кому пора на тот свет, — вдруг добавляет Акутагава и останавливается. Он снова водит пальцем по экрану планшета без единой маркировки и тихо хмыкает. Не смеётся, а именно хмыкает, будто не смог сдержать звук, сорвавшийся с губ. — Кажется, твой смертник опять собирается совершить какую-то глупость. Мост Цуруми Цубаса. Только-только захотевший растянуть разговор на подольше — узнать новое и просто послушать знакомый, даже успокаивающий голос, — Чуя застывает как вкопанный. — Дазай? — негромко уточняет он, и получает в ответ кивок. — Чёрт побери. Мне надо бежать, спасибо, Акутагава!.. — Тебе спасибо, — доносится ему вслед безэмоциональное. — Ты избавляешь меня от участи заполнять его посмертную карту. Мрачные шутки на тему смерти никогда не были коньком Рюноске, как и юмор в принципе, и будь ситуация другой, Чуя бы мог даже оценить эти внезапные потуги, но его сердце, до этого спокойно и ровно бьющееся, почему-то сбивает свой ритм. Накахара с каждым шагом набирает скорость, пока не пускается в бег. Мост Цуруми Цубаса, да? Это не так далеко, нужно всего-то достичь конца улицы, повернуть вправо и взбежать по высоким ступеням наверх, чтобы выйти на пешеходную часть. Но сейчас этот путь кажется ему безбожно длинным. В голове набатом бьётся предупреждение Куникиды: не приближаться, не вступать в какой-либо контакт. Но Куникида, вообще-то, может идти к чёрту. Зло сцепив зубы, чувствуя нарастающее раздражение, замешанное на тревоге, Чуя преодолевает метр за метром. Мимо него едут машины скорой помощи, направляющиеся к банку, но им там явно уже делать нечего. Гудит живой город, полный людей и техники, печёт наверху солнце, вошедшее в зенит, а Чуя всё продолжает бежать, пока не взбирается детскими ножками по ступеням наверх и не останавливается, глядя издалека. Это похоже и одновременно отличается от того, что он помнит. Высокая тонкая фигура, здесь одетая в лёгкие летние брюки, светлую футболку и ветровку, идёт по перилам. Балансирует, раскинув в стороны руки, будто прогуливается, и он правда делает это, но на безумной высоте. Над пропастью, внизу которой течёт река. Ни один из проезжающих мимо автомобилей не останавливается, никто не выходит, чтобы одёрнуть и стащить вниз, уберегая от падения. Дазай плавным, знакомым по прошлым мирам движением делает поворот на месте, на мгновение свесив ногу над пустотой, а потом выставляет вперёд бедро и медленно шагает назад. Его тело качается от ветра и небезопасной проходки. Чуя смотрит на него, застыв на мгновение в шоке от ярких картинок того, чем всё может — и должно — закончиться. Если он крикнет, Дазай может сорваться. Если он подойдёт ближе, стараясь быть незаметным, — тоже. Что… Что ему делать? Что он вообще может сделать? Вздох, сорвавшийся с губ, получается долгим и тихим, неровным. Чуя искренне надеялся, что больше ему никогда не придётся этого делать. Что он больше не увидит эту эквилибристику, очевидно совершённую с одной конкретной целью. Что ему не придётся сдерживать гневный, полный глубокого, но почти невидимого отчаяния крик. Держать. Нужно держать себя в руках, но господи, теперь это сложнее, чем прежде. Это почти невозможно. Он с трудом дожидается, когда Осаму пройдёт вперёд и снова развернётся, обращаясь к Чуе лицом. Даже отсюда, несмотря на слепящее солнце, Накахара видит спокойное и умиротворённое выражение. Не такое, словно Дазая правда ничего не волнует, — смиренное и уставшее. Знакомое. И на губах у него совсем крошечная невесёлая улыбка, которую Чуя прежде стирал в кровь собственными кулаками, лишь бы не видеть, лишь бы не чувствовать, что где-то ошибся. — Сто восемьдесят метров над землёй, — произносит он, медленно идя навстречу Дазаю. — Твоё тело расплющит о поверхность воды раньше, чем ты утонешь. — Я знаю, — отвечает ему Осаму. Его улыбка такая же кривая, скошенная набок, но лицо едва заметно меняется, в нём появляется что-то тёплое и понимающее. — Сам выбирал. Бэй Бридж слишком скучный: с него и так регулярно бросаются люди. «Ты пытался с него однажды спрыгнуть», — думает Чуя. Как бы иронично ни звучала эта мысль в его голове, на зубах она отдаёт чем-то горьким. Приблизившийся Дазай останавливается, закладывает ладони в карманы брюк. На секунду серая ветровка задирается выше на его запястьях, открывая полоски марли. Последний раз, когда Чуя видел их, — не считая притворного образа на съёмочной площадке, — случился в мире реверсивных способностей. Воспоминание заставляет натужно сглотнуть слюну, ставшую кислой и густой. — И в чём смысл прыгать? — тихо спрашивает он, глядя снизу вверх. Ореол солнечного света обрамляет волосы Дазая, как нимб. И это совершенно не выглядит как то, что могло бы внушить Чуе надежду и немного спокойствия. — А в чём смысл не прыгать? — Осаму пожимает плечами. А потом вдруг плавно, но чудовищно опасно склоняется ниже и одним движением спрыгивает с перил, оказываясь на тротуаре перед Чуей. Он сгибает ногу, становясь на одно колено и заглядывает в глаза Чуи с чуть печальной нежностью. — Привет, ангел. Это могло бы быть тем, что он мог сказать в том, другом мире, как дань уважения флирту и ласковым прозвищам. Но то, как это было произнесено, то, в какой ситуации происходит… Чуя поджал губы, растерянно глядя на то, как его крошечную ладонь взяли в сухие пальцы. Он не почувствовал, но понял: холодные. Почему-то он ощущает себя действительно тем самым маленьким мальчиком, тело которого ему досталось свыше. И дело даже не в том, насколько большая разница в их росте. Просто Чуя впервые за долгое время сталкивается с этим вновь и чувствует себя хуже, чем когда-либо прежде. Хочется побыть тем ребёнком, который в детстве уверен, что может горы свернуть и найти лекарство для умирающего, спасти целый мир одной лишь силой воли. Но он смотрит в глаза Дазая и хмурит тонкие бровки, стискивая в хватке его пальцы. — Ты знаешь, кто я, — произносит он негромко, уверенный в своём предположении. — Догадался. Ты всегда приходишь в последние минуты, — Дазай склоняет набок голову. Его мягкие волосы чуть качаются, спадают тонкими прядями на лоб. Чуя поднимает свободную руку и убирает их в сторону. Не чувствует шёлка на коже. — Ничего не могу сделать, когда ты так появляешься, ангел. «Ты спасаешь его», — вспоминает Чуя и наконец-то осознаёт, что именно имел в виду Куникида. Возможно, в первые разы местный Накахара правда спасал. Списать прогулку на высоте ста восьмидесяти метров на попытку самоубийства можно лишь отчасти: это могла быть и просто безумная прихоть человека, который по неосторожности может сверзиться вниз. Несчастный случай. «Это несчастный случай, но я не вижу линию!» «Это самоубийство» Он вздрагивает, когда слышит шёпот на два голоса в своей черепной коробке. Этого никогда не было в его разговоре с Доппо. Значит… Воспоминания иной версии? Это ужасно. То, как его судорожные мысли сталкиваются с осколками чужой памяти, сворачиваются в нейтронную звезду на подкорке и бьются о мозг, цепляются за сознание. Дазай правда пытается сделать это, но делает это так, чтобы все решили, будто он не нарочно. И этим самым он заставляет Чую искать его, успевать на последних секундах. Либо упасть и больше не проснуться, либо увидеть кого-то, кто ищет его и находит, чтобы спасти. Одиночество. Оно всё ощущается как чужое одиночество. — Дазай… Он вздрагивает. Колокольчик за спиной звучит оглушительно громко и заставляет повернуться, увидеть бледно-голубую полосу, стремящуюся куда-то вниз по мосту. Чуя сглатывает тяжело и порывисто оборачивается. Тёплая, грустная полуулыбка на губах Дазая трескается на уголках, но держится до последнего. — Что, долг зовёт? — спрашивает он, кажется, зная обо всём гораздо больше, чем Чуя предполагал. Осаму отпускает его пальцы и встаёт прямо. — Беги, не задерживайся. «Нет!», — рьяно думает Накахара и понимает, что его тело бьёт дрожью. Почему, почему, чёрт возьми, он испытывает сейчас страх больший, чем был, когда ему пришлось везти Дазая в подпольную больницу несколько миров назад? Линия звенит чуть громче и настойчивей. Чуя сжимает пальцы в кулаки и медленно делает шаг назад, становясь прямо на бликующую полосу под ботиночками. — Ты не посмеешь умереть, — цедит он сквозь зубы. В искусственном теле спокойно, но чувство такое, будто он сейчас почувствует влагу на веках. — Иначе я найду тебя и выпотрошу. Слышишь, Дазай? Осаму, замерший в той же позе, в какой стоял, безмятежно и тихо смеётся. Покачивается с мыска на пятки и поднимает взгляд на небо. — Кажется, я слышу то ли фею, то ли ангела, но совсем их не вижу. Видимо, в этот раз мой крошка-хранитель настолько маленький, что я даже не могу разобрать его слов, — он смотрит вниз, находя глазами дрожащее тело Чуи и снова улыбается краешком губ. — Иди, ладно? Чуя не помнит, как добирается до точки назначения. Он краем сознания понимает, что оттаскивает какую-то мелкую девчонку в розовом сарафанчике от края проезжей части. Опять дорога, и в этот раз он забывает о предосторожностях. Толкая крошечное тело в сторону, думая только о раскинутых в стороны руках и балансировке на краю пропасти, он пропускает разворот автомобиля. Кто-то громко взвизгивает, а мир кружится перед глазами. Его бросает на пол офиса Небесной Канцелярии с такой силой, что… Ну да, что ему сделается, он-то мёртв. — Неудачный день? — понимающе уточняет незнакомый голос. Чуя задирает голову, лёжа на полу, и замечает обращённый к себе взгляд того самого хранителя в сером. — Ага. Мужчина отводит глаза и обращается ими к глобусу со вспыхивающими и гаснущими точками. Пока он не смотрит, Накахара поднимается на ноги, немного кренится в сторону с непривычки: вернувшееся к нему взрослое — его — тело плохо подстраивается, когда его почти не контролируют мыслями, они у Чуи совершенно не здесь. Он приваливается спиной к белоснежной стене, сжимает и разжимает кулаки, пытается прийти в себя. Он хотел вернуться на Цуруми Цубаса, когда закончит с той девочкой, а в итоге его выбросило сюда, и неизвестно, куда мог уйти Дазай. Дазай. Этот чёртов ублюдок. Это было первой и одной из главных причин, по которой, несмотря ни на что, Чуя не смог бы признаться в каких-либо ответных чувствах в своём мире. Казалось всегда, что если он будет дальше, не на расстоянии вытянутой руки, будет не так больно, когда всё случится. Некое подобие сепарации: чем ты дальше, тем меньше беспокоишься, погружённый в свои заботы, а не мысли о том, что можешь однажды вернуться в свой дом, а там из-под приоткрытой двери в ванную будет течь бордовая струйка. И в какой-то мере это ему помогало, правда: они были порознь, и Чуя гораздо реже думал об этом, мелочно выбрасывая из головы мрачные образы. Это было не его дело. Они теперь были друг другу никем. Ох, он очень красиво наебал самого себя. Эти чёртовы миры, эти поцелуи, вся попытка добраться до своего мира слишком жестоко напомнила ему: нет, лгать себе всё же не выход. Теперь он не сможет прийти в родную реальность и не думать о Цуруми Цубаса и балансе раскинутых рук. Этой треснувшей в уголках улыбке и о том, что здешний Дазай так и не сказал, что не будет умирать. Как и настоящий Осаму никогда не давал таких обещаний. Теперь ему хочется не сбежать. Теперь, понимает Чуя, он не сможет сделать вид, что ничего не происходит, когда это самое произойдёт. И он будет винить себя до последней секунды в том, что даже не понял: почему же на самом деле Дазай пытается это сделать. Это просто было константой его жизни, но прежняя, не менее крепкая — о «бессмертном Осаму» — дала сбой. Возможно, эту ждёт то же самое. — Уже уходишь? Чуя не оборачивается на бессмысленный вопрос. Поднимается на ноги и снова толкает двустворчатую дверь, вылетая за её пределы. Перевернувшийся мир опрокинул его на этот раз в высокую мягкую траву. — Чёрт… Сколько ни готовься к этому, а всё равно зверски мутит. Странное чувство: вроде телу абсолютно плевать, а его душа готова сблевать на землю. Было бы чем блевать, на самом деле. Точно, тело. Чуя открывает глаза, промаргивается, сосредотачивая зрение на зелёном пологе деревьев над собой. Наверное, тут очень вкусно пахнет, только он, как и прежде, этого не чувствует. Приподнимается на локтях, разглядывает удлинившиеся ноги в старомодных брюках со стрелками и чуть побитые жизнью коричневые ботинки. Ладони, которые он подносит к лицу, шершавые, в полосках морщин. Чуя ощупывает пальцами в мелких шрамиках лицо, обводит потрескавшиеся губы, острый нос, лучики у глаз и жёсткий ёршик волос на голове. По ощущениям — посмотреться тут в отражение негде, — ему достался кто-то постарше, ближе к пятидесяти даже, наверное. И это не играет никакой роли, потому что Накахара здесь не ради красивого и удобного для носки тела. Его выплюнуло с неба в какой-то парк. Может, один из тех, что близко к Порту, а может и совершенно другой. Чуя поднимается на ноги, встряхивается, приводя себя в порядок и озирается в поисках линии. Ему нужно место, где будут трупы. Где он спасёт кого-то одного, но не спасёт остальных, и там обязательно должен быть Акутагава, который скажет, где искать Дазая. Нужно поговорить. Ему очень нужно поговорить. Но будто в издёвке за все те месяцы, что он избегал этого сам, никаких линий и подсказок нет. Он выходит из парка, постоянно оглядываясь, в сторону дороги. На той стороне улицы простые магазины, никаких опознавательных знаков. Только хорошо присмотревшись Чуя замечает столб с указателем. Камишинано, значит. Это название отдаётся в голове воспоминанием. Где-то здесь, среди ровных клумб и стриженного газона, они с Дазаем однажды ночью копали могилу. Даже не для человека. Пока ждали гостей из какого-то вшивого клана, нашли издохшую собаку. Была зима, холодная, промозглая, и сугроб, в который Осаму его столкнул из какой-то дурной вредности своего мозга, набух под пальцами свалявшейся шерстью на ледяном тельце. — И надо оно тебе? — спросил тогда скучающий Дазай, пока Чуя молча рыл обрамлёнными в алый свет пальцами каменную от мороза землю, расчищая пространство. — Брось так, когда весна начнётся, само разложится. Ну или птицы растащат, или другие собаки. — Вот твой труп я так и брошу, а собака такого не заслужила, — пробормотал Чуя. Почему-то он не помнит, что именно почувствовал, зато в памяти хорошо всплывают сами слова. — Приятно знать, что ты именно так обойдёшься с моим телом, когда я умру, — в голосе Осаму засквозило веселье. — А можешь ещё, м-м… Купить парочку фейерверков, затолкать мне в открытый живот и… Он тогда что-то ещё подобное нёс, хохотал, как умалишённый, расписывая в красках, как его собственное тело разорвёт на части. Как только Чуя опустил худой почти до состояния скелета труп пса в углубление и как смог засыпал сверху, развернулся и ударил. Кровь, которую Дазай сплюнул на снег, расцвела на белом красными лепестками. Некрасиво. Теперь, вспоминает Чуя, кажется, что это были даже не шутки, и от того он чувствует, что упустил когда-то что-то очень важное, а сейчас так отчаянно пытается всё наверстать. Если даже не ради абстрактного и несуществующего общего будущего, то чтобы хотя бы не выть в отчаянии на чужой могиле, когда придёт время. За следующие два — а может и больше — часа его четыре раза зовут линии. Он с искренним отвращением вытаскивает какого-то наркомана из-под поезда в метро, с жалостью стучит по спине выпивоху в баре, подавившегося фисташкой, забирает из рук малышни невесть где подобранный ржавый нож. На последнем «вызове» ему улыбается прозаичная удача, если ею можно объяснить то, что на втором этаже жилого дома рванула газовая колонка. Ему пришлось оттаскивать кричащую в бездумной агонии женщину, вырывающуюся из его рук. Её отчаянный, полный боли голос, зовущий кого-то по имени Ичиро, взгляд, обращённый к окну, где полыхало пламя и клубился чёрный непроглядный дым, перекрылся для Чуи другим: тихим и безэмоциональным. — Ичиро Мацуда, двенадцать лет. Школьник. Причина смерти: отравление угарным газом, ожоги тела, несовместимые с жизнью. Дата и время смерти: 16 августа, 13:58 по местному времени. — Уже прошёл целый день? — тихо спрашивает Чуя, передавая трясущуюся в припадке женщину подбежавшим врачам скорой. — Даже не заметил. — Понятие времени для нас относительно, — Рюноске рядом с ним пожимает плечами и водит пальцем по планшету. Накахара поворачивает голову. Акутагава не изменился за эти пару часов, которые прошли для него и сутки — для остального города. Он по-прежнему в своём пальто и чёрной рубашке, такой же бледный и собранный. Записывает что-то, шлёпая подушечкой по экрану, кивает сам себе и ведёт вверх, будто листает список. — Слушай, Акутагава… А все самоубийцы становятся такими, как ты? — говорит Чуя. Ему сейчас всё равно, как странно прозвучит вопрос. Рюноске отрывает взгляд от планшета, поднимает его ненадолго на Чую и кивает, вновь опустив голову. — Значит… — Ничего это не значит, Накахара. Склады в западной части порта. Кажется, он пытается сделать вид, что висение на крюке баржи над водой походит на несчастный случай. Чуя поджимает губы и сцепляет пальцы в кулаки. — С… спасибо. Ему вдогонку плещет неощущаемым жаром и криками безутешной женщины, потерявшей самого дорогого человека в своей жизни. Они преследуют его, пока Чуя лавирует по улицам и единожды использует общественный транспорт: он был уверен, что в кармане старого пиджака не было до этого карточки проездного, однако она сама ложится в пальцы, когда он машинально запускает руку внутрь. В его мире старая баржа, о которой говорил Акутагава, уже давно потоплена: её подорвали вместе с частью складов во время битвы за раздел территории, в которую была втянута и мафия. Здесь же их не существует, поэтому гниющий, проржавевший труп всё ещё стоит, приткнувшись у кромки воды. Гигантские железные отростки, похожие на лапки насекомого, торчат во все стороны, и к одному из них прицеплена толстая корабельная цепь, кончающаяся крюком. На ней и болтается Дазай — не так, как Чуя успел себе представить. Он с каким-то нервным облегчением выдыхает, когда видит, что Осаму, держась одной рукой за цепь, раскачивается туда-сюда, как на качелях. Хватает пальцами за рыже-красный завиток железа, разбегается на пирсе, отталкивается ногами и проносится вперёд над водой, а потом обратно, упираясь ногами в мшистый бетон. — Там внизу, — кричит он в один из таких пролётов, — много всякой дряни скопилось. Ну знаешь, острые камни, блоки, арматура. Если упаду, то уже наверняка. Чуя останавливается на краю пирса и закладывает руки за спину. Если не слушать, можно подумать, что они просто пришли сюда вместе одним летним днём, и Дазай с небольшой тягой к адреналиновым скачкам устроил себе аттракцион. — Я знаю, — отвечает Чуя и дожидается, когда Осаму приземлится рядом. — Можешь прекратить? — Зачем? Накахара тихо вздыхает, опускается прямо на камни и показательно машет ладонью, призывая сделать так же. Он старается сдержать внутреннюю дрожь и в этот раз подспудно радуется, что по его телу нельзя угадать волнения. Он не думал, что однажды этот разговор всё же состоится. Когда Дазай всё же садится рядом, Чуя спрашивает, не глядя на него: — Как ты понял, что я не человек? — Это было не так уж и сложно, — Осаму пожимает плечами и безмятежно улыбается, только улыбка не касается его глаз. — Знаешь, когда я каждый день пытаюсь умереть, а меня каждый раз находят абсолютно незнакомые мне люди и говорят одни и те же слова… — Какие слова? — Мат через слово, — Дазай поворачивает голову и вдруг хихикает очень знакомо. — От байкера это ожидаемо, и для строителя тоже. Ну и для школьника, пожалуй, тоже: чего только не набраться в наше время на улицах, м? Но потом меня обматерила очень благообразная леди. И девочка с милыми хвостиками. Хочешь — не хочешь, а всё-таки предположение появляется. Вот я и решил, что ты доставшийся мне за какие-то услуги ангел-хранитель. Он замолкает, опускает уголки губ и снова смотрит на горизонт, туда, где солнце полосует воду. — Не знаю, чем я заслужил тебя. Это было сказано так тихо и искренне, будто Дазай и правда верит в то, что говорит. «А он… правда ведь так думает. И не только эта версия» — Ты знаешь моё имя? — когда он качает головой, Чуя мелко кивает. Значит, в этом его альтернатив продолжает держаться. — Понятно. Дазай. Я хотел… Чёрт, я не знаю, как попросить, но ты можешь быть сейчас максимально честным? Почему ты хочешь умереть? Он уже однажды спрашивал, только не так: это было брошено на ярости, приправлено сотней оскорблений, гневом, отвращением к бесконечным попыткам. Тогда Чуя был младше и, сейчас уже можно признаться, глупее. Он не понимал ни себя, ни Дазая, поэтому выплёскивал «сложные чувства» только одним известным ему способом. Теперь он понимает себя, но всё ещё не знает Осаму. Возможно, сказанный так вопрос сможет вернуть ему искренний ответ. — Потому что… — бормочет Осаму, продолжая смотреть вдаль. Его лицо, обрамлённое солнечным светом, совсем ровное, как театральная маска. Губы дёргаются, складываются в кривую. — Потому что не вижу смысла жить? — Как? — Чуя в непонимании опускает взгляд и цепляет пальцами пушистый зеленоватый мох в стыках бетонных плит. — В жизни ведь есть так много хорошего. Ну… Знаешь. Еда вкусная. Алкоголь хороший. Люди, с которыми можно провести время. Страны, которые ты не видел, хобби, которые не пробовал. Вот ты умеешь сворачивать оригами? Осаму смеётся, тихо и ломко. — Оригами? Нет, не умею. — Тогда… — Ангел, — он поворачивает голову и склоняет её набок. — А всё это хорошее заканчивается однажды, знаешь? Еда портится в холодильнике, когда ты не хочешь её есть, а заставлять себя не можешь. От выпитого тошнит с каждым разом сильнее, особенно если пьёшь, чтобы забыться. Ты приезжаешь в новые страны и чувствуешь интерес первые несколько дней, может, неделю, а потом привыкаешь и возвращаешься к себе. Хобби можно перебирать разные, но когда ты перестаёшь чем-то заниматься, то потом к этому не возвращаешься. Уже не так интересно. А люди… А людей может и не быть. Или ты можешь просто не хотеть говорить с ними. Чуя поджимает губы, хмурится. Не понимает. — Я… — Хорошее очень быстро проходит, — продолжает негромко Дазай. — И ты возвращаешься к себе. Как там говорят… Если ты сам несчастлив, то откуда взяться счастливому миру вокруг? Всё ведь очень просто. Чуя хотел услышать историю о каком-то грузе вины или чувстве того, что Дазай не может найти чего-то своего в этой жизни. Он хотел какую-то глупость, которую сможет парировать. У которой есть логика, причинно-следственная связь. И, кажется, логика существует, но такая, против которой он ничего не может выставить. — Иногда, — продолжает всё так же тихо Дазай, вновь отворачиваясь к линии горизонта, — мне просто никак. Это хуже, чем когда просто «плохо». Плохо можно чем-то исправить. А чем исправлять «никак»? Ты ничего не можешь захотеть, даже чтобы тебе стало лучше. Ты просто… Знаешь, лежишь прямо, смотришь в потолок и ищешь внутри себя хоть какое-то ощущение. Голод или жажду. Неудовлетворённость в сексе. Пытаешься понять, есть ли какая-то незакрытая потребность. И оказывается, что, когда тебе ничего не хочется, ты и не видишь смысла ни в чём остальном. Он судорожно пытается перебирать в голове варианты. Что-то, что можно было бы поставить Дазаю призрачной целью, ради которой стоит жить. Деньги? Нет. Слава? Тоже нет. Хорошая работа? Вряд ли. Абсолютная власть? Не она. У Дазая всё это было тогда, до его восемнадцати. И он пытался покончить с собой чаще и яростнее, чем когда-либо после. Из всех существующих вариантов для самого Чуи, из всех прочих возможностей — он не может найти ни одной, которая бы могла иметь смысл для Осаму. Он ощущает себя удивительно глупым сейчас. Чуя никогда всерьёз не задумывался о том, что хорошие, приятные вещи рано или поздно заканчиваются, и ты остаёшься с собой наедине. Даже когда это происходило, он думал о завтрашнем рабочем дне, о том, сколько всего нужно выполнить для готовящейся поставки оружия. Что нужно будет заскочить в магазин по дороге домой и приготовить по обнаруженному в Интернете рецепту какую-то аппетитную штуку. Что через пару дней можно будет выбраться в бар с Хироцу и Каджии. Его жизнь состояла из этих мыслей, крошечных точек опоры, по которым он шёл куда-то вперёд: особо не зная, куда именно двигается, но и не думая о том, чтобы остановиться и посмотреть назад. А позади всегда стоял Дазай, балансирующий раскрытыми руками на своей единственной точке. Вот его жизнь, она существует и… всё. И в ней ничего нет, за что он мог бы схватиться и не упасть. — Неужели… — на грани слышимости произносит Чуя. — Неужели у тебя правда нет совсем ничего? Он не имеет в виду жильё, работу или деньги. И они оба это понимают. — С недавних пор у меня вроде как есть немного тебя. Чуя глубоко вдыхает и забывает выдохнуть. Его организму на это плевать: он весь направлен на то, чтобы пытаться осознать. С тех пор, как Дазай ушёл в Агентство… Они виделись не так много и не так часто. Лишь пару месяцев назад это стало происходить чаще: Осаму сам искал и находил его. Несколько раз Чуя рассматривал вблизи его и машинально искал на бинтах свежие следы крови, но не находил их. Не находил и этой невесёлой улыбки на губах. У Дазая, кажется, появился какой-то якорь. Ода Сакуноске, бывший им до последнего, напоследок дал новый, не менее крепкий. Цель. Помогать, как получится, людям, заботиться о новых коллегах — нет, даже друзьях. Маленькой семье. И когда Дазай понял, что сделал уже очень много, а его маленькая семья стала сильнее, чем когда-либо до этого… Он потянулся за новым якорем. Начал искать новую точку, которая могла бы выстроить вместе с остальными крошечное созвездие. Чувства. Любовь. И не нашёл его. Потому что Чуя никогда на самом деле его не понимал. От ощущения, скреплённого из горечи одиночества и боли потери, сжимает в хватке искусственное сердце. — Я… — он шепчет задушено. — Я не могу тебе ничего дать. Меня не существует здесь. — Я знаю. Чуя поднимает плывущий взгляд и находит им знакомую улыбку. — Я знаю, — повторяет Дазай с тёплым пониманием. — Поэтому я ищу этих встреч. Чтобы ты существовал хотя бы недолго. Пока ты здесь, мне хочется немного пожить. Это невозможно. Это нестерпимо. Слишком-слишком-слишком… Захлебнувшись, как в воде, Чуя поднимается на ноги, отворачивается. — Опять зовут? — спрашивает Осаму за его спиной. — Понимаю. Иди. «Никто не зовёт, — отвечает ему честно Накахара в своей голове, а сам уходит молча. — Никто меня не зовёт, Дазай, кроме тебя самого» В Йокогаме светло и солнечно. День в самом разгаре, обычный, яркий, полный людей и жизни. А Чуя вспоминает холодный ноябрь. Вот он сам идёт не по улицам, а по коридору в штабе, чтобы броситься, как есть, на диван и заложить руки за голову, прикрыв глаза. Через десять часов ему предстоит уничтожить Книгу. На столе — подаренная и не откупоренная бутылка вина. Вот он уже на кладбище, где пытается исповедаться могилам погибших друзей, но не может выдавить из себя и слова. Успокоение он находит возле надгробия старого врага, которому говорит всё-всё. А там, на обратной стороне, на изнанке города Дазай, с которым Чуя так и не поговорил. Куникида сказал, что больше не потерпит нового нарушения правил. Что какие-то сближения и чувства под запретом, и за это грозят восемьдесят лет бумажной каторги без возможности спуститься назад, в мир живых. Только это угроза сразу трём жизням: Дазаю, местному Накахаре и самому Чуе. Ему нужен этот поцелуй. Ему нужно вернуться. Не признаться, но хотя бы сказать, что он рядом, если понадобится. Что от редких встреч где-то на нейтральной территории он не откажется теперь. Они могут посидеть в баре и выпить, пройтись по городу в поисках приключений на свои задницы, пробраться в заброшенный парк аттракционов, как в далёкие шестнадцать. Он не может — хочет быть этим якорем. Потому что теперь, ох чёрт, теперь понимает гораздо, гораздо больше: о себе и Осаму. Ему нужно вернуться, но тогда он неизбежно подведёт к смерти этого Дазая. Потому что запертый хранитель-Чуя не сможет спуститься и показаться снова, чтобы Осаму захотел «пожить ещё хоть немного». Он должен своему миру и своему Дазаю. Но он в ответе и за этот мир тоже, пока находится здесь. И какой здесь выход? Выход не из мира, а из давящего на него города — вновь автомобильная дорога, на которую Чуя выходит так же спокойно, как Дазай говорил о том, что не видит смысла жить. Машины не успевают затормозить, сбивают на полной скорости его тело, которое рассыпается пылью мгновенно, и отправляют его наверх, в белоснежный офис. Забившись в угол, где его никто не сможет увидеть, он садится за самый последний стол и сцепляет в замок пальцы. Чуя сидит так, может, часы, невидяще рассматривая медленно крутящийся в центре офиса глобус, пока не понимает кое-что безумно горькое. Он ведь и не может никак помочь этому Дазаю. Он не сможет спасти его от смерти. Как можно спасти того, чей смысл начинается и заканчивается в моменте встречи? Он был обречён задолго до попадания Накахары в этот мир и несмотря на то, что его версия здесь существует, и не только потому, что этот Чуя не сможет быть с Осаму на земле. Просто кроме него у Дазая ничего и нет. Там, в реальности, у него были и останутся его детективы. Останется мафия, для которой пусть он навсегда останется номинальным предателям, неразрывно с ним связана. Останется работа и подаренная цель. Здесь же нет ничего. И один Чуя никогда бы не стал настолько сильным якорем, чтобы держать его в этом мире — люди так не могут существовать. Ему впервые приходится делать настолько тяжёлый выбор. И он его делает. Между тем, к кому Чуя ещё может успеть, и тем, кому никогда бы не смог помочь, он выбирает первого. Логика поступков хранителей ему теперь намного понятнее. На землю он спускается в сумерках и другом обличии. Пошатнувшись, но устояв на пустой тёмной улице, Чуя смотрит на собственное отражение в витрине магазина: теперь он невысокая молодая девушка с копной кудрявых каштановых волос. Губы невольно дёргаются в усмешке. После того, как он уже был однажды женщиной, новый образ ни капли не пугает. Звонкая голубая линия появляется под ногами спустя всего пару шагов и тянется к стройке на другой стороне улицы. И почему-то Чуя не удивляется, когда видит сидящего на бетонной плите Дазая. — Свали в сторону, — хочется крикнуть, а получается сипло и глухо. Он в два счёта оказывается рядом и дёргает Осаму за край ветровки. Они оба падают на землю, а на то место, где только что сидел Дазай, с недостроенных верхних этажей падает кусок железной арматуры. — Это не похоже на самоубийство. — Это оно и не было, — из груди Осаму, лежащего на песке и таращащегося в звёздное небо, вырывается смешок. — Я тут просто отдыхал. Очень спокойное место. Чуя бы поспорил. Он вообще много чего бы хотел сказать и сделать. Осмотреться, цепляясь взглядами за детали окружения, вдохнуть невидимые запахи. Разглядеть вблизи этого Дазая, вкладывая в свой взгляд попытку попросить прощения. За всё. За то, что ничего не получится. Но он больше не может. Если не уйдёт сейчас, будет тяжелее. Им обоим. — Дазай. Прости меня. Прости меня, пожалуйста. Когда Осаму медленно поворачивает к нему голову, удивлённо вскидывая брови, Чуя обнимает дрожащей ладонью его щёку и притягивает ближе к себе, осторожно целуя приоткрытые губы. Он не чувствует запаха тела. Не чувствует вкуса. И это только блажь теперь, иначе его искусственное тело рассыпалось бы в дрожащих на щеках слезах. Чуя закрывает глаза, приникая ближе, безмолвно и искренне прося ответить. Губы Осаму раскрываются сильнее, мягко обхватывают его рот в ответ. Его тело не шевелится, когда он отзывается на прикосновение и тихо, беззвучно выдыхает. «Не… Не получилось» Мысль страшная, предательски больная прошивает грудную клетку. — Поднимайся. Чуя открывает слезящиеся глаза и встречается с помутневшим, грустным взглядом Дазая. Ладонь всё ещё обнимает его мягкое лицо, прижимается подушечкой большого пальца к скуле, приподнимая упавшую тёмную прядку. «Почему не получилось… Почему именно сейчас…» — Поднимайся сейчас же. Голос знакомый, ставящий точку. Когда Чуя медленно поднимается на ноги, всё ещё обречённый ужасом осознания, то видит перед собой Куникиду Доппо в белоснежном костюме. Его глаза за стёклами очков смотрят холодно, строго. Тонкие губы приоткрываются и негромко сообщают, так, чтобы услышал только Чуя, но не Дазай: — Я предупреждал, Накахара. Наверное, Осаму видит абсолютно другого человека — кого-то с искусственной внешностью. Наверное, сам Чуя должен что-то ответить. Но он только успевает напоследок обернуться и посмотреть вниз, туда, где Дазай всё ещё лежит на строительной пыли и смотрит на него с невесёлой, ломкой улыбкой. Приходит в себя Чуя только в светлом стерильном офисе Небесной Канцелярии. Стоит ему обернуться и увидеть, что двери на землю больше нет, отчаянный дрожащий смешок срывается с его губ, а потом срывается и само тело. Схватившись за ближайший офисный стол, Чуя сбивает его на пол с оглушительным криком. — Не получилось! Не получилось! Он вцепляется пальцами в следующий, напрягает мышцы рук и сваливает письменный стол на землю. Потом следующий. И ещё один. В абсолютно пустом помещении, где кроме него никого нет, Накахара разносит в щепки каждую попавшуюся под руки вещь, ломает их с ненавистью и горькими слезами, которые перехватывают и душат ему горло. Бушующий ураган, которым он проносится по Небесной Канцелярии, оставляет за собой разрушенную белизну — такую же, какая теперь одолевает его разум. Он испортил абсолютно всё, запер самого себя здесь, наверху, оставил Осаму абсолютно одного и хуже всего — закрыл дорогу к собственному миру, потому что по какой-то блядской, нахрен испорченной логике его проклятия поцелуй не сработал на этот раз! И в отместку за всё он добирается до конца гигантского пространства, разбив всё, что смог сдвинуть с места. Не за чем ему уже останавливаться. — Весьма бесполезная трата времени. Схватившись за стену, дыша рвано и через раз, Чуя встряхивает головой. Утирает с лица злые слёзы и медленно поворачивается. Офис абсолютно цел. Каждый стол, перевёрнутый им, каждое кресло, маленькие подставки под канцелярские принадлежности, белые вазоны с искусственными цветами, декоративные колыбельки Ньютона — всё стоит на своём месте, нетронутое, такое же безликое и бесцветное, как прежде. Во всей этой страшной белой комнате выделяется только одно тёмное пятно. Всё ещё завёрнутый в своё чёрное пальто, тонкий, как стебель ивы, болезненно худой и безэмоциональный, Акутагава Рюноске стоит, прислонившись плечом к стене, и сверлит Чую внимательным взглядом. — Как ты сюда вошёл? — хрипло спрашивает Накахара. Ему уже абсолютно плевать, может ли он себя выдать этим вопросом или нет. — Так же, как и любые другие собиратели. Через дверь, — Рюноске дёргает подбородком. Чуя смотрит в указанном направлении и ничего там, кроме стены, не видит. — Для тебя она не отображается. По какому поводу бунтуешь? Накахара вздыхает. Взорвавшаяся в груди истерика, как и много раз до этого, сходит на нет постепенно, оставляет после себя чувство опустошённости. Он приваливается спиной к ближайшей поверхности, скрещивает руки на груди так, будто пытается обнять самого себя, и произносит: — Я всё испортил. — Весьма размыто, — Рюноске отлипает от стены, проходит разделяющие их метры. Его шаги беззвучны и легки. Когда он достигает ближайшего к Чуе стола, то выдвигает офисное кресло и садится в него, сложив ладони у себя на животе. — И в чём изначально был план? — План? — хмурится Чуя. Акутагава слабо дёргает плечами. — Подожди. Ты… — Вижу, что это не тот Накахара, которого я знаю, — спокойно и ровно отзывается Рюноске. Его бледные губы чуть приподнимаются на кончиках, едва заметно, но от этого его лицо становится чуть более живым. — Ты уже знаешь, что я отвечаю за сбор душ после смерти. А потому прекрасно могу отличить субстанцию, которая остаётся во всех спасителях после попадания сюда, от души живого человека. Твоя ещё и носит странный отпечаток. Ни разу не видел такой прежде. Итак. В чём был план? Кажется, что ещё в прошлой жизни юный Дазай, сидящий с ним в парке и обложившийся выигранными плюшевыми игрушками, сказал, что не стоит доверять остальным своим версиям. И Чуя помнит это предупреждение до сих пор, вот только он точно не ждал, что кто-то кроме Осаму сможет узнать в нём другого человека. Улыбка, которой он отвечает Акутагаве, уставшая и безрадостная. Он рассказывает обо всём честно. Не о всех мирах, а только чуть-чуть о своём и самом первом, где девятихвостый коварный лис переписал по своей прихоти условие перемещение душ. С каждым произнесённым словом Чуя ощущает, как у него расслабляются плечи и выравнивается дыхание. Акутагаве даже не нужно ничего отвечать: он только слушает и с места не двигается. Чуя испытывает к нему за это неподдельную благодарность. И понимает, что действительно скучает по людям из своей реальности. — Я, — заканчивает он, опустив взгляд, — решил, что уйду. Мне нельзя здесь оставаться. Я всё равно ничего не могу сделать для этого мира и этой версии Дазая. Поэтому и поцеловал его. Но… — Ничего не сработало, — произносит Рюноске, и Накахара только кивает на это, разглядывая свои пальцы без следов рваных ранок от ударов по мебели. — Есть идея, почему? Чуя молча пожимает плечами. Была б у него идея — он бы, может, что-то придумал уже, хотя и надежды на понимание Куникиды у него всё равно нет. — А у тебя? — спрашивает он, подняв взгляд опухших по краям глаз. Акутагава чуть заметно приподнимает брови. — Допустим, у меня есть предположение, — с очевидным сомнением в голосе отвечает Рюноске. — То, что ты рассказал о проклятии… Его суть в том, что поцелуй должен быть взаимным. То есть влюблены должны быть оба хотя бы в каком-то проявлении. — Но он ответил мне. — А он знал, кому отвечает? — интересуется Акутагава. Чуя приоткрывает рот, чтобы ответить, и тут же его закрывает. — Вот именно. Смертник не знает ни твоего имени, ни настоящей внешности. Может быть, он и влюблён в какую-то часть тебя — тот же характер, — но я отчего-то сомневаюсь, что этого достаточно для полноценных чувств. Он… прав. Чуя вновь смотрит на свои сцепленные в замок руки и сглатывает тяжело. Значит, у него изначально не было шанса? Этот мир с самой первой секунды не дал ему возможности: даже назови он своё имя, не смог бы выйти в мир живых в своём истинном облике. Стоп. Истинный облик. — Акутагава, — Чуя резко поднимает голову и произносит чуть дрогнувшим голосом. — Ты ведь выходишь именно таким в мир живых. — Потому что мне не нужно ничего менять. Люди всё равно не увидят меня до момента смерти. И обычно он успевает наступить даже раньше, чем они осознают, кого вообще встретили. — Но есть ведь клиническая смерть, правильно? Ты приходишь к этим людям, а они потом выживают, но до отключки видят тебя в настоящем обличии. Верно? Рюноске на эти слова чуть хмурится и медленно кивает, не сказав ни слова. Пусть он почти настолько же эмоциональный, как кресло, в котором сидит, Чуя готов поклясться, что видит на его бледном лице сомнение. Кажется, Акугатава понял, к чему он клонит. — Накахара. Даже если бы существовал способ вытащить тебя таким на землю, ты не сможешь заговорить со смертником. В твоём предположении, доведя его до клинической смерти, ты разве что успеешь ему имя назвать, про ответный поцелуй речи не идёт. Чуя подаётся вперёд, говоря уже твёрже и уверенней: — Сперва вытащи меня. Я придумаю что-нибудь. — Абсурд. — Акутагава, — он отходит от стены и приближается к смотрящему на него Рюноске, — пожалуйста. Мне нужен хотя бы один шанс. Я почему-то уверен, что такой концепции, как в этой вселенной, в моей реальности не существует. И я сомневаюсь, что… Чуя не договаривает, запнувшись о слова. Он не хочет произносить вслух то, о чём подумал тогда, на пирсе возле ржавой баржи. На несколько секунд в офисе повисает полная тишина, будто отключили все звуки. Рюноске, так и не шелохнувшись, внимательно смотрит на него, сверля глубоким чёрным взглядом. Если бы Чуя не знал его так хорошо, то решил бы, что Акутагава спит с открытыми глазами. Но потом он всё же поднимается с кресла и молча разворачивается, направляясь туда, куда прежде указывал как на «дверь». — Идём. Они останавливаются у стены: Чуя с бешено колотящимся от вновь появившейся надежды сердцем и Рюноске, который протягивает и раскрывает ладонь. Он чуть сжимает пальцы, намекая. Когда Накахара кладёт в его руку свою, Акутагава идёт прямо в стену и проходит сквозь неё, словно это только иллюзия. На мгновение Чуя уверен, что он сам сейчас врежется в твёрдую поверхность, но его протаскивают через невидимый проём и держат до тех пор, пока он не ступает на ровный пол, оглядываясь. Часть Небесной Канцелярии, отведённая для «собирателей» — шинигами, чёрт побери — мало чем отличается от отдела хранителей. Она такая же огромная и похожа на офис, только людей здесь гораздо больше. Все в чёрном, с планшетами в руках, они снуют из одного конца помещения в другое, переговариваются, что-то передают друг другу. Внимание Чуи привлекает тип, который больше всего напоминает ему Куникиду местного разлива: в строгой, идеально выглаженной одежде, тоже в очках, с холодными зелёными глазами и узким бледным лицом. — Не таращься на него так. Его сюда прислали из европейского офиса, и он до сих пор считает, что все тут отвлекаются от работы и его тоже отвлекают. — Европейский офис? — Великобритания. А вместе с ним ещё двух, — у Рюноске вдруг делается такое лицо, будто он съел самый кислый лимон на свете. — И поверь, хорошо, что они не тут сейчас. Ты бы не хотел увидеть собирателя, который считает себя женщиной и использует вместо планшета бензопилу. О том, как вести отчётность с помощью бензопилы, Чуя думает всего секунду, а потом так же быстро забывает. Акутагава ведёт его между столами. На них оборачивается пара человек, но ни разу не останавливают. Возможно, быть жнецом — более лояльный вариант, чем хранителем. По итогу Рюноске подводит его к двустворчатой двери: один в один как в кабинет Куникиды. Постучавшись, Акутагава на секунду засовывает внутрь голову, быстро и неразличимо что-то произносит, а потом закрывает дверь обратно и прислоняется рядом с ней спиной. — Сказал подождать. — Здесь твоё начальство? — понимающе уточняет Чуя. — Вроде того. Замерев рядом с ним, Накахара оглядывает офис собирателей. Получается, все эти люди покончили с собой? Не выглядит так, будто они обременены этим фактом: вполне оживлённая — ха — атмосфера. Вот Акутагава больше похож на того, кто свёл счёты с жизнью. Подумав об этом, Чуя медленно поворачивает голову. — Я только что понял, — медленно и осторожно произносит он, — что ты мёртв. — Поразительная наблюдательность. Фраза настолько знакомая, что Накахара почти слышит чужой голос, но поспешно отмахивается от него: думать об этом сейчас слишком непросто. Пока в нём горит слабый пламень надежды, он постарается не возвращаться к этому. — Если это не секрет… — сконфуженно продолжает Чуя. — Можешь рассказать? Редкие брови чуть смещаются, сходятся почти на переносице. Рюноске оскорблённым вопросом не выглядит, но не заметно, чтобы он так горел желанием делиться. Чуя почти успевает решить, что так и не узнает ни о чём, когда Рюноске вдруг размыкает губы и негромко начинает: — Я и моя сестра Гин жили в не самой благополучной семье. Отец пьянствовал, мать слова поперёк ему сказать не могла. Когда он пропил все деньги, а потом и остатки хозяйства, жить стало не на что. Мне было плевать и на него, и на мать, но я хотел сделать всё, чтобы у Гин была возможность жить по-человечески. Решил, что поеду в другой город на заработки и вернусь, как только заработаю достаточно. Работал на верфи, потом помощником у кожевника. Платили мало, но спустя время получилось собрать хоть какую-то сумму. С этими деньгами я мог бы вернуться, забрать сестру и увезти её с собой, чтобы жить вдвоём. Но… — его глаза становятся темнее, чем прежде, а голос ниже. — Но когда я приехал в отчий дом, то узнал, что мать с отцом решили заработать другим путём. Хоть его тело здесь и не испытывает холода, Чуя готов поклясться: внутри у него всё леденеет. Не только от чудовищного предположения — от того, что он слишком хорошо знает и Рюноске, и Гин, и оба они далеко не последние люди в его жизни. — Они решили выдать её замуж за какого-то богача при дворе. Ему, видите ли, приглянулась молодая красавица. Гин было тринадцать, дело привычное в наших краях, но я возненавидел своих родителей за это. И за то, что из-за их решения она погибла, — губы Акутагавы дрожат на уголках, в словах появляется совсем крошечная нотка гордости. — Она всегда была очень боевой. Жизнь так распорядилась, но она не давала себя в обиду. В первую же ночь, когда эта свинья попыталась потянуть к ней лапы, она разбила о его голову бутылку саке. Убила этим мгновенно. А его… Его охрана за это убила её. Когда я вернулся и узнал обо всём, не смог сдержать ярость. Взял клинок и пошёл в тот дом. — Ты убил их всех, а потом и себя? — догадывается Чуя. Когда Рюноске кивает, то отводит взгляд и тихо произносит: — Пиздец. Другого слова не нашлось. Поддержка Акутагаве очевидно нужна в последнюю очередь: он, как и в реальном мире, не терпит жалости и не воспринимает тёплых слов, высеченный жестокостью жизни, как камень. Лучшее, что Чуя может сделать, — никак не комментировать услышанное, и он не делает этого, хотя мысленно очень сильно сочувствует. Возможно, такие эмоции, как эта, отражаются на его душе, которую Рюноске видит, потому что его плечи вдруг немного расслабляются. Дверь рядом с ними резко открывается, но на пороге никого нет. — Можете заходить, — раздаётся оттуда ещё один чудовищно знакомый голос. Чуя спешно переступает порог и, не веря, смотрит на сидящего за столом человека в чёрном. — Дверь за собой закройте только. — С… Сакуноске?! — не сдержавшись, громко ахает Накахара. — Ты главный у собирателей?! Ода Сакуноске глядит на него в ответ, скрестив на груди руки. Он абсолютно такой же, каким Чуя видел его в мире Сюдзи Цусимы, только, может быть, совсем немного старше. Но его тёмно-красные, почти бордовые волосы всё так же коротки лишь с выпадающими спереди прядками, внимательный и спокойный взгляд полон внутреннего умиротворения, а на лице заметна лёгкая щетина. Видеть его снова, с одной стороны, почти до дрожи потрясающе. С другой же… Это только подтверждает мысль, ранее появившуюся в голове Чуи. У Дазая в этом мире не было даже Одасаку. — Здравствуй, Накахара. Если тебя так можно звать, конечно, — невозмутимо отвечает ему Сакуноске и вежливым жестом предлагает сесть. Когда Чуя мелко качает головой, то не настаивает, вновь скрестив руки. — Акутагава сказал, что ты хочешь выйти под своей личиной в мир живых. Признаться, это первый раз, когда меня просят о подобном. — Я… — Не утруждайся рассказывать, не трать своё время, — Ода, не моргая, продолжает смотреть ему, кажется, в самую душу, но взгляд этот не злой, не разящий. Понимающий. — Только Акутагава уже должен был тебя предупредить, что это вряд ли поможет. — Неважно, я придумаю что-нибудь, — тут же возражает Чуя и подходит ближе, чтобы остановиться у стола Сакуноске и тихо добавить: — Но разве ты можешь обойти запрет Куникиды на моё передвижение? — Запрет спасителей не распространяется на двери собирателей, — спокойно отвечает Ода. — Считай, что мы два разных государства внутри большой федерации: условно одни, но у каждого свои внутренние распорядки. Если я проведу тебя через нашу сторону, Куникида, разумеется, узнает об этом, но далеко не сразу. Сперва он решит, что ты нашёл лазейку и сбежал. — А… А как это отразится на наказании? — осторожно уточняет Чуя. Меньше всего ему хотелось бы вслед за первой ошибкой совершить и вторую, отправив случайно местную версию себя в какую-нибудь версию ада. — Никак, — Сакуноске пожимает плечами. Заметив удивлённый взгляд Накахары, он продолжает: — Формально ты не нарушаешь свой запрет. Он распространяется на спасителя Накахару, не на собирателя. Возможно, после этого кто-нибудь и решит добавить подобный пункт в свод правил, но пока его не существует — оно и не может быть нарушено. Чуя машинально дёргает краем губ в слабой улыбке. Несовершенному миру — несовершенные ангелы и демоны. Все они когда-то были людьми. — Тогда отправь меня вниз, — тяжело роняет он, глядя в глаза Оды. Потом спохватывается и неловко заканчивает: — Пожалуйста. Спустя мгновения справа от них, прямо в белой стене, с чавкающим звуком вырастает простая деревянная дверь с кованной железной ручкой. Чуя оборачивается на неё, сглатывает нервно и поворачивается, чтобы поблагодарить, но встречается с внимательным взглядом Сакуноске, а потом и его словами: — Живые тебя не услышат и не увидят. Но если ты очень хочешь поговорить с тем человеком, неживые объекты всё ещё отреагируют на тебя. Накахара медленно кивает, принимая это напутствие, а потом выпрямляется и идёт к двери. За ним шелестит пальто Акутагавы, явно собравшегося следом. Уже занеся ладонь над ручкой двери, Чуя останавливается и поворачивает голову. — Сакуноске. Не знаю, насколько много это может значить для тебя здесь. Но спасибо. Не за меня. За… Того человека. За то, что там, где я, он всё ещё жив. И я могу что-то сделать для него. Ода ему не отвечает, но его спокойное лицо теплеет. Уголок его рта приподнимается в улыбке, и этого Чуе достаточно. Он разворачивается к двери, нащупывает пальцами ладонь Рюноске и вместе с ним шагает вперёд, в раскрытую пропасть. В отличие от падения из офиса хранителей, местным шинигами не приходится лететь, крутясь в небе. Они опускаются очень медленно и плавно, прямо сквозь густые облака, за которыми лежит огромная сияющая Йокогама. Над городом глубокая ночь, горит каждый фонарь, полыхают рекламные билборды и гигантское кольцо Космо Клок. Пока его медленно тянет к земле, Чуя успевает почувствовать то, что, кажется, мог уже никогда и не испытать: ощущение медленно планирующего полёта. Словно вернулась его Смутная Печаль, которой можно управлять и лететь вниз, к домам и паркам. — Там. Заворожённый космическим пейзажем перед глазами, Чуя дёргает головой и смотрит на спускающегося рядом с ним Рюноске. Тот невозмутимо разглядывает что-то в своём планшете. — Там? — хмурится Чуя, а потом понимает. — Подожди, он опять… — Нет, — Акутагава блокирует планшет и прячет его вглубь своего пальто. — Просто я себе поставил пометку следить за ним для тебя и знаю, где он. «Чёрт. Знал бы, чем тебя отблагодарить, сделал бы это прямо сейчас», — думает Накахара. Но единственное, что ему приходит на ум, — то самое признание силы, которое до сих пор иногда бередит душу Рюноске в его мире. Вряд ли, правда, здешнему Акутагаве оно необходимо. Их приближает к городу и мягко приземляет на правом берегу Ооки, прямо на роллерную дорожку. И даже отсюда Чуя сразу замечает спину в ветровке и встрёпанную тёмную макушку. — Чёрт… — негромко говорит он, а потом спрашивает у Акутагавы: — Как я выгляжу? — Нормально. — В смысле… — Я понял. Ты выглядишь как ты, — невозмутимо отзывается Рюноске и дёргает подбородком. — Иди уже. Ты говорил, что придумаешь что-то. Чуя сжимает пальцы в кулаки, кивает сам себе и беззвучно спускается вниз по ступеням. Он впервые ощущает слабый ночной ветер, который шевелит его укоротившиеся до плеч волосы. Тянет носом запахи города: чуть мутный аромат воды в реке, цветущих вдоль лестницы цветов, влажной земли и отдалённо — бензина. Он почти чувствует себя человеком. Спустившись к самой воде, Чуя медленно опускается прямо на мокрый песок возле Дазая и смотрит на него. Осаму не шевелится, не почувствовав чужого присутствия. Его лицо — отстранённое и бледное — обращено к чёрной полосе Ооки и огням на той стороне. Накахара сдвигается чуть в сторону и нащупывает крошечный холодный камушек. Подбрасывает его на ладони и несильно бросает. Снаряд попадает в плечо Дазая, и тот слабо вздрагивает, посмотрев в сторону Накахары. Чуя подбирает камень, дожидается, пока Осаму взглянет вниз и начинает писать на мокром песке. — Дазай. Ты можешь это видеть? Губы Дазая приоткрываются в изумлении. Он тут же поднимает взгляд и обшаривает им пространство рядом с собой. Его зрачки двигаются, не сосредоточившись на невидимом для него Чуе. — Ангел? — с тихим сомнением спрашивает Дазай. — Ангел-ангел, — Чуя не сдерживается от облегчённого смешка. Стирает ладонью надпись на песке и пишет новую: — Это я. Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Почему я тебя не вижу? — Так получилось. И в этом проблема. Дазай, читай внимательно. Меня зовут Чуя Накахара. Я не совсем тот ангел, который тебя постоянно спасал, но в последние разы это был я. И мне очень нужна твоя помощь. — Какая? — тут же спрашивает Осаму. Он вновь машинально поднимает голову, пытаясь найти взглядом Чую, но потом опускает её, в ожидании глядя на песок. — Чуя, что я могу для тебя сделать? Камень замирает над землёй. Чуя стискивает его так сильно, что чувствует крошечные крупицы, впившиеся в его кожу. Он хотел, чтобы мысли о скором перебросе в другой мир отвлекли его настолько, чтобы он не смог почувствовать звенящую боль в сердце. Но она уже здесь: колкая и ощутимая. — Чёрт… — шепчет он вслух и сжимается, перехватывая камушек крепче. — Чёрт побери, Дазай… Тебе нужно умереть. Не полностью, я обещаю. Я знаю, что не могу просить о таком, я не хочу просить о таком. Но мне нужно, чтобы ты увидел меня настоящим… и поцеловал. Он знает, как это абсурдно звучит, а потому тут же стирает надпись и продолжает бешено строчить. Пытается изложить в коротких фразах всё: про суть собирателей-шинигами, про то, зачем ему всё это нужно, про клиническую смерть… Обрывается запись только тогда, когда Дазай рядом с ним вдруг тихо усмехается. А потом смеётся уже открыто: громко и искренне. Чуя поднимает взгляд на него и удивлённо смотрит, испытывая что-то совсем тёплое на болящем сердце от того, как звучит его голос. — Чуя Накахара. Ты придумал слишком сложный план, — отсмеявшись, Осаму утирает пальцами мнимые слёзы и смотрит туда, где сидит Чуя, с улыбкой. В этот раз абсолютно открытой и не сломанной. — Зачем мне клиническая смерть, если есть настоящая? — Нет! — Чуя роняет камень в песок и взвивается. Он забывает о том, что Дазай не может его видеть и слышать. — Нет, я не позволю тебе умереть! — Я не могу тебя услышать, но уверен, что ты сейчас бесишься, — Осаму продолжает улыбаться. Его голос звучит живее, чем когда-либо прежде в этом мире. — И это идеальные отношения, как мне кажется: когда ты вопишь от злости, я даже не могу этого почувствовать. — Идиот, ты!.. — Чуя, — Дазай не перебивает его — говорит одновременно. — Можешь не волноваться. Я уже говорил тебе, что мне всё равно не хочется жить. А теперь я не могу ещё и тебя видеть каждый день. Тогда зачем мне жизнь после клинической смерти? Чуя задыхается от его слов и замирает. Конечно, он говорил, и для самого Осаму, может, и звучит всё так просто, но для Чуи… Он по сути позволяет сейчас себе мысль о том, что Дазай умрёт. На его глазах. И спасти его будет нельзя. Он умрёт… Умрёт… Навсегда, Дазай умрёт и… — Самоубийцы не уходят навсегда. Не в этой вселенной. Резко обернувшись, Накахара изумлённо смотрит на Акутагаву. Тот стоит в отдалении, молча наблюдая за ними, но Чуя готов поклясться: он только что слышал его голос. Самоубийцы становятся собирателями. И оказываются там, наверху, в Небесной Канцелярии. Чуя глотает вставший в горле ком и понимает, что его руки безумно дрожат не от холода, от осознания. Он почти себя ненавидит за то, что делает, когда опускается обратно на песок и пишет уже пальцем медленно, неровно: — Как бы ты хотел умереть? Прочитавший надпись Дазай дёргает плечами и встаёт на ноги. Потягивается, словно собрался на прогулку, и с весёлой улыбкой, полной света, сообщает: — Мост выглядит красиво, не думаешь? Поднимаясь за ним следом наверх, Чуя искренне пытается поверить в то, что это не конец. Что когда здешний Накахара очнётся, он увидит только нового жнеца, которому безусловно пойдёт чёрная одежда, дурацкий планшет. Местный Чуя будет беситься от того, что теперь за ним по пятам в офисе и городе — пусть и спустя восемьдесят людских лет — следует приставучий шинигами. У этого нового собирателя будет суровый, но понимающий начальник, с которым, возможно, они даже смогут найти общие темы для разговора, и один действительно замечательный коллега. У него будет вторая жизнь после смерти. Только несмотря на эти мысли, несмотря на то, что на самом горизонте дрожит слабый блик рассвета, Чуя останавливается в центре моста и смотрит вправо. Он видит не будущего собирателя. Он видит Дазая, который перебрасывает ноги через перила, схватившись пальцами за железо, нависает над пропастью, слабо балансирует на недрогнувших ногах. — Ну… До встречи, Чуя Накахара. С нетерпением жду нашего первого поцелуя. Он видит, как слетает вниз — красиво и легко — человек, которого Чуя поклялся для себя спасти и любить столько, сколько ему отведено времени в этой жизни. Он спрыгивает следом спустя секунду, и чувствует, как порыв ветра срывает с его щеки слёзы. Вода принимает их обоих, облепляя со всех сторон ледяными оковами. В темноте Чуя видит протянутые вверх пальцы, хватается за них, но проходит сквозь бледную ладонь. Пробует ещё раз. И снова. И на четвёртый раз, когда ему удаётся рассмотреть в речной пучине всё ещё улыбающегося Дазая, их руки наконец-то сцепляются вместе, а в медленно мутнеющих глазах Осаму мелькает восхищение. Их поцелуй длится только мгновения, но за них Чуя успевает обречённо схватиться за тонущее тело и изо всех сил попросить каждую высшую силу в каждом из миров, чтобы у них обязательно всё получилось. Он задыхается этой мыслью, проваливается в звёздное небо на дне реки. И открывает глаза только когда абсолютно точно живым и человеческим телом делает глубокий вдох. Пахнет кожаным салоном машины и ароматизатором. В новом мире, за лобовым стеклом автомобиля, тёмная непроглядная ночь, и только фары высвечивают высокие железные ворота, увенчанные латинской литерой «К».