Пятнадцать первых поцелуев

«Наверное, он издевается. Посылать меня в такую глушь? Спасибо, конечно, за повод, но мне что-то ни черта не радостно. Последнее дело было максимально унылым, всё закончилось раньше, чем я успел докурить вторую сигарету. С другой стороны, я какое-то время следил за тем, какие слухи крутятся вокруг этой местности. Пропадали люди, много людей, причём годами. Морихито позволил себе даже вбросить абсолютно дурацкую мысль, мол, проклятие лежит на этих землях. Ну, будь я чуть менее сговорчивым, оскорбился бы, что такой человек, как он, страной управляет. Проклятие-хуятие: уверен, что очередной псих нагоняет неироничной жути на каждого встречного-поперечного. Может, какая-то семья уже поколениями здесь всякую дичь творит. Так или иначе, трупы есть — значит, придётся разбираться. В какую, чёрт возьми, сторону мне помолиться, чтобы после этого Морихито наконец-то забыл про тот случай на Кюсю? Буду верить остатками себя в то, что это дело с особняком Кашимура даст мне немного форы и прибавит веры в его глазах. Не хочу ещё больше проблем на свою задницу, тем более, когда с большего всё складывается более-менее удачно. Вообще, конечно, пора пересмотреть своё отношение к работе» Это первая исписанная страница дневника в толстой кожаной обложке. Вернее, она единственная, что осталась: Чуя мажет по корешку изнутри пальцами, прослеживая очевидные остатки от вырванных листов. Местный Накахара, которому, судя по искусно вырезанным инициалам «Ч.Н.» с внутренней стороны обложки, и принадлежал блокнот, зачем-то выдрал прошлые записи. — Прошлое дело, отношение к работе, трупы… Опять детектив что ли? — бормочет Чуя, листая туда-сюда чистые страницы, чуть пожелтевшие и набухшие, но пока ещё вполне целые — блокнот в коричневой обложке явно не раз оказывался в воде. Вода. Несмотря на летнее пекло, аромат преющих водорослей у самого берега, жгучее полуденное солнце, под которым он оказался, спустившись на землю в первый раз… Вода была всё равно холодной. Хватала его за шею, отталкивала, пыталась вздёрнуть наверх, как петля, когда он изо всех сил тянулся за бледными и тонкими, будто бы кукольными пальцами. Рефлекторное, отчаянное желание удержать и не дать упасть. В то мгновение он боялся смерти больше, чем когда-либо, но только не своей — гибель от Порчи была и оставалась яркой, шумной, как конец света от ядерного взрыва, разносящего в щепки, выжигающего всё на своём пути. Не чета тому, как медленно и тихо, безмолвно Осаму опускался на самое дно, держась за его только-только воплотившуюся ладонь. Он улыбался даже в такой момент. Умирал и был этому счастлив, пока его лицо терялось в пучине. Пока сквозь невозможное давление реки целовал раскрытые губы Чуи и глотал ими мутную воду. Чуя медленно, тяжело выдыхает, сжимая пальцы на блокноте. Тело колотится, самовольно задыхается, захлёбываясь эфемерной жидкостью с привкусом тины. Он поднимает взгляд от дневника и поджимает губы. После всего сидеть вот так, в тишине и темноте ночи, странно. Как будто все звуки резко выкрутили на минимум, погасили свет, оставили только дышащие на ладан фонари автомобиля. Здесь холодно, тускло, слишком тихо. Сердце перестаёт нервно колотиться только сейчас, когда получается наконец-то сглотнуть ставшую вязкой слюну. Напомнить себе, что теперь он ничего не сможет сделать, что он на самом деле не оставил Дазая одного — Акутагава смотрел за ними обоими, знал, подсказывал. И сам Чуя… Он что-то обязательно придумает. Верить в самого себя — единственное, что оставалось. И потому, когда мерзкое и липкое чувство наконец-то осело в глубине его тела и закрутилось там чёрным, полным вины и боли, он начал осматриваться. Судя по внутреннему антуражу, машина этого Накахары какой-то старой модели: слишком широкая приборная доска, ручной переключатель скоростей с округлым набалдашником. На треснувшем зеркале посередине висят ароматизатор в виде ёлочки и странная игрушка-пупс: полненькая леди в шали, держащая в крошечных ручках гадальный шар. Сдвинув механическую защёлку, удерживавшую дверцу бардачка, Чуя нашёл этот самый дневник, револьвер с пустым барабаном, пару фантиков от леденцов Асахи. Ничего особенного, только за оружие обидно: от пистолета без пуль толку не больше, чем от этой загадочной записи в блокноте. Правда, поводив рукой в грязных внутренностях машины, он обнаруживает ещё что-то, уже более непонятное — небольшой железный значок, выглядящий как то, что должно опознавать его как, собственно, детектива, однако ни аббревиатур структуры и надписей, ни даже имени или порядкового номера на нём нет. Более того — с обратной стороны на потёртом и поцарапанном металле выбито только крошечное «0000». Воспалённый кошмарами мозг вновь пытается зацепиться воспоминаниями за прошлый мир, но неизбежно терпит поражение — с каждой секундой всё чуть больше погружается в туман, а глаза, всегда державшие под закрытыми веками образы других вселенных, видят лишь старый салон автомобиля и красивые кованые ворота напротив. Тонкие металлические линии гнутся, сворачиваются друг возле друга, образуя то ли какое-то странное подобие цветка, то ли анатомическое сердце. Вертикальные штыри заканчиваются внушительными копьями — наконечники стрел, указывающие в тёмное ночное небо с серыми облаками. И всю эту конструкцию венчает латинская буква «К», впаянная в металлическое кольцо. — Кашимура, — Чуя задумчиво рассматривает ворота, пока не рискуя выходить из машины. Фамилия — а он уверен, что это она — ему ни о чём не говорит. — И как понять, здесь ли ты?.. Он шарит ладонями в плотных кожаных перчатках по карманам тяжёлого плаща, в который замотался местный Чуя, находит в одном из них простенький кнопочный мобильник, сообщающий полоской в углу экрана, что сеть здесь не ловит и связи нет. В списке контактов — ни одного имени, да и журнал вызовов почти полностью пуст: чаще всего попадается один и тот же номер, в котором Чуя не опознаёт ни один из телефонов Дазая. Было бы забавно, окажись, что этот самый номер принадлежит Морихито — чёрт побери, нынешнему императору Японии. Видимо, Накахара здесь не просто детектив, находится на каком-то особом счету у правительства. Может, из-за дара? Чуя отгибает рукав плаща и ведёт рукой туда-сюда, всматриваясь. Колкой алой вспышки на коже не появляется, и внутри он не чувствует ничего, кроме какой-то тягучей тревоги. — Странно, — говорит он сам себе, чтобы просто что-то сказать. Ночь вокруг слишком тихая, ворота слишком тихие, молчащий мобильник без сети слишком тихий. Это первый раз, когда он оказывается в мире, с самого начала встречающем его вот так — пусто, отстранённо. Вроде бы даже какая-то базовая информация легла в руки, но от неё появляется лишь больше вопросов. Почему нет страниц в дневнике? Что за «дело на Кюсю», о котором император должен забыть? Каким вообще образом местный Накахара оказался на службе у настолько высокопоставленных людей и при чём тут этот особняк Кашимура? Всё это складывается в ту самую тревогу: как что-то чешется на подкорке и не даёт спокойно выдохнуть. Если здесь пропадают и погибают люди, очевидно, что соваться дальше без какого-либо оружия просто глупо. И далеко не факт, что Дазай где-то здесь: Чую могло выбросить и в любом другом месте и точке времени. — Ладно, так, — он приказывает успокоиться самому себе. — Это просто идиотизм. Увидеть, что Дазай использует Порчу, стремнее. И быть грёбаным ангелом-хранителем тоже. И женщиной. И школьником. Расслабься, ещё ничего не произошло. Он гасит фары, оставляет бесполезные пистолет и мобильник в машине, листает в последний раз дневник без единой подсказки или намёка и кладёт его на переднее сидение, когда открывает всё же скрипучую дверь машины и подаётся наружу. Плащ местной версии почти стелется по земле, обнимает плотным слоем кожи, и под ним вроде как вполне нормальные брюки и вполне нормальная рубашка, но… Но что-то точно не так. Ветра на улице совсем нет, однако только что порывом принесло струящийся по спине холод. Шляпу — судя по отражению в зеркале, почти идентичную его привычной — Чуя придерживает машинально, хватаясь за край полей, но её даже сорвать нечему. Всё так спокойно. Тихо. Первые шаги по чуть размокшей от недавнего ливня дороге он делает медленно и неуверенно. Пробирающая изнутри прохлада, непонятные слова и личные вещи в старом автомобиле, отсутствие связи и патронов в револьвере, нулевой порядковый номер — что, чёрт возьми, не так с этим Накахарой? И важнее всего — где в этом мире Дазай? Думать о нём ни черта не проще, но Чуя даже не заставляет себя сосредотачиваться: странный туман в сознании и растущая тревожная дрожь и так морочат ему голову. В глубине мыслей они оба — он и Осаму — тонут всё ещё в реке, пока сам Чуя продолжает осторожно приближаться к воротам. Они нависают над ним ледяным изваянием, и первый звук разрезает тишину ночи, когда он осторожно нажимает на железную ручку, подозревая, что замок заперт. Однако она поддаётся со скрипом проржавевшего механизма: правая створка ворот покорно открывается, и Чуя тянет её на себя. Прошлые миры встречали его зноем глубокого влажного лета, тонкой и пока ещё свежей прохладой осени, близящимся морозом зимы. Но это место… Он даже не может понять, что здесь не так. Сразу за воротами, оскалившись шипами, растут буйные розовые кусты с крупными, сочными цветками нежных оттенков, но вот сами стебли абсолютно голые, тёмные. Деревья без единого листка нависают ветвями над неровной каменной дорожкой, убегающей вперёд и поднимающейся по склону. Чуя кутается сильнее в плащ, но понимает, что это не помогает от дёргающего холода. Он прислушивается к звукам собственных шагов — просто убеждается, что здешний Накахара не глухой. — Трупы, трупы, — говорит он себе под нос и этим отвлекается как может. Бледная луна, улыбающаяся сквозь плотные тучи наверху, бросает потусторонний, бледно-голубой свет на дорожку, которая наконец перешла из расколотых камней в более ровные бетонные плиты-ступени. — Точно не здесь. Ты не можешь быть здесь, придурок. В сейчас уже далёкой, едва всплывающей в сознании вселенной он имел неосторожность пошутить, что однажды случится мир, где Дазай будет мёртв, и целовать его ради переброса станет проблематично. Теперь же, пройдя через всё, что случилось между ними, одна лишь мысль о подобном раскладе едва не заставляет его споткнуться, помрачнев от осознания. Это «дело» местного Чуи полно пропавших и убитых людей, и он очевидно приехал к особняку не просто так. Если Осаму окажется кем-то из жертв… Его отвлекает резкий шум крыльев над головой. Вскинув голову, Чуя следит взглядом за крупным чёрным вороном, который скользит на бреющем полёте совсем низко над землёй, а потом взмывает выше и приземляется на голову женской статуи. Высокая леди в искусной серебристой шали опирается мраморными ладонями на постамент позади себя, опустив взгляд: с покрытыми волосами, но почти обнажённой каменной грудью, она выглядит как святая, которую застали в момент переодевания — обречённой и пристыженной. Ворон, скрежещущий когтями по её накидке, сверкает тёмным глазом на Чую, когда тот медленно проходит выше по ступеням. Ему всё чаще попадаются среди деревьев и кустарников намёки на живущих здесь людей: старый пошарпанный колодец с обрезанной верёвкой на колесе, небольшой фонтан с каменной птицей на верхушке, куски забора — вновь острые штыри с наконечниками стрел. — Мрак какой, — голос Чуи смешивается с шелестом крыльев: ворон перемещается над его головой дальше, к ветвям деревьев, а сразу за ним наконец-то показывается желтоватый свет. — Ого… Он замирает на последней бетонной плите — конец лестницы упирается в небольшой пятачок свободного пространства, за которым величественно и мрачно возвышается старинный особняк в европейском стиле. Широкий первый этаж золотится включёнными фонарями в железных абажурах, в его основание упираются деревянные колонны, на которых держится покатый черепичный навес. Кирпичные башенки второго уровня слепо таращатся тёмными стёклами, меняют свою форму от раза к разу — то цилиндр, то куб, — и это делает всю композицию более похожей на маленький сказочный замок, чем на реальное жилище. Чуя мог бы назвать то, что видит, красивым. Мог бы впечатлиться тому, как архитектор смог переплести готику с классикой, удержать баланс между острыми углами отдельных крыш для каждой из башен и плавными декоративными линиями украшений. Но весь этот причудливый образ рассыпается, когда смотришь на входную дверь — двустворчатую, деревянную, заколоченную крепкими досками. И так же неизвестный поступил с окнами первого этажа — каждое стекло закрыто балками с торчащими гвоздями. Это лишь мешает посмотреть внутрь, но абсолютно не препятствует тому, чтобы с помощью инструментов — гвоздодёра, топора, да хоть пилы — вскрыть «клетку» на окнах и разбить их. — Как будто… — Чуя невольно заговаривает сам с собой. — Как будто кто-то хотел, чтобы можно было попасть внутрь, но не выбраться наружу. С каждым шагом в сторону крыльца ощущение, что за ним кто-то следит, усиливается. Это может быть и просто паранойей, но Чуя слишком хорошо знает себя и мафиозное чутьё. Списывает его пока что на ворона с блестящим круглым глазом: птица прошуршала крыльями и опустилась на кончик треугольной маркизы. Выступающий навес над крыльцом слабо блестит витражными насыщенно-алыми стёклами. А под ними — красиво, фигурно очерченные иероглифы, сложенные во фразу. — Этот особняк создала любовь, — он перечитывает дважды, оба раза вслух, и почему-то… Почему-то. Это не должно казаться таким странным. Противоестественным. Но оно да — кажется, и даже не получается улыбнуться ехидно на глупый пафос. У этих слов привкус пота и крови, осевших на губах после одного из множества старых заданий. Тогда Дазай ещё не носил полноценный костюм-тройку, а рыжие кудри Чуи едва касались плеч самыми длинными прядями. Они были чудовищно молоды для того, чем занимались, но никого это не волновало, а условные «взрослые» были как жаренные каштаны: вроде орешки, однако в зубах раскалывались легче простого. Одним из каштанчиков был «убивающий во имя любви» маньяк-одиночка, к которому Порт не имел никакого отношения. И всё же, ему стоило тщательнее выбирать своих жертв — в итоге среди них оказалось сразу несколько лейтенантов мафии. Мори не посылал свой вышколенный, но слегка неадекватный дуэт разобраться конкретно с ним, с убийцей, просто между делом сообщил, что «было бы здорово упразднить того, кто доставляет головную боль». Одно из многих, это задание запомнилось Чуе глазами умирающего: широко распахнутыми, бездонными, абсолютно пустыми, как у куклы на магазинной полке. Из его рта пузырями вырывались сгустки крови, и точно такие же, пухлые и растекающиеся, они собирались на раскроённом горле. Несмотря на это, улыбка не сходила с чужих губ, пока он на последнем издыхании шептал что-то о «сердцах, полных вечной любви». Он не вёл записей, не делал дневников, и для Чуи навсегда осталось загадкой, о каких жертвах во имя некого абстрактного чувства шла речь, ради чего всё это было. О своих мыслях он с Дазаем не говорил, а тот не делился предположениями в ответ. Вспоминая об этом теперь, он может сказать, почему «особняк, созданный любовью» кажется гораздо менее красивым, чем на первый взгляд. В этой фразе не что-то броское и эпичное, мол, взгляните на этот дом, он прекрасен, в него вложена масса усилий, и теперь он стоит здесь, подпитанный любовью поколений, что в нём жили и будут жить. Смысл абсолютно другой, а вкупе со всей атмосферой он тревожит только сильнее. — Что за… — Чуя обводит взглядом ещё раз центральный вход и только теперь замечает, что на одной из перекладин, предназначающейся входному фонарю, висит серебристый кирпич. Нырнув под цветочной корзиной с чёрными стеблями роз, Накахара перехватывает находку и хмурится. — Рация. Разумеется, это не похоже на декор. И рация не имеет привычки вешаться на шерстяной нитке так, чтобы её обязательно нашли. Ловушка — очевидно ловушка, его (или же любого другого пришедшего сюда) пытаются куда-то заманить. Чуя почти успевает нажать на кнопку, но пальцы нащупывают провал на задней стороне рации. На месте, где должны быть пальчиковые батарейки и крышка, их защищающая, пустота. И приклеенный повыше неё стикер из строительного скотча, на котором чуть криво выведена надпись. — Я сделал шаг навстречу тебе. Теперь твоя очередь. Найди меня, — прочитав её, Чуя машинально оглядывается по сторонам. С крыльца дома просматривается вся дорога, по которой он шёл, и на ней ничего нового. Вспорхнувший с насеста на маркизе ворон теперь восседает на ближайшем дереве и молчаливо смотрит с него на Чую, который отвечает ему мрачным взглядом. — Так… Если до этого момента у него были какие-то сомнения, то теперь их не осталось вообще. Одно из двух: либо записка и рация правда предназначались любой из будущих жертв, либо кто-то, живущий здесь, выманивал лично детектива Накахару. Он сам говорил в своём блокноте, что немного присматривался к особняку Кашимура. Может, загадочный преступник оставлял трупы, как хлебные крошки, чтобы привести Чую именно сюда, но тогда расклад очевиден — внутри его ждёт восхитительная неожиданность. С другой же стороны — а какие у него есть вообще варианты? Возвращаться к машине и пытаться уехать? Но куда? Сколько там в баке вообще бензина? На каком километре пропала связь и на каком она вернётся? Где во всей этой истории Дазай? Дазай может быть внутри. Может, он один из тех прошлых детективов, которые совались сюда ради расследования и терялись в глубинах странного дома. Или же он случайная жертва. Убивает ли владелец дома всех или держит в заложниках? От неизвестности сводит в животе и хочется поёжиться. Сунув рацию в карман, Чуя запахивает плащ сильнее, подвязывает его поясом и идёт вдоль стены по террасе, мимо заколоченных окон, осторожно всматриваясь. Вроде бы в одной из комнат даже горит слабый свет, и в нём видно край то ли дивана, то ли кресла, но стёкла настолько грязные, что разглядеть интерьер невозможно. Этот особняк с каждым шагом всё больше напоминает ему те дурацкие картинки, которые нравились Элис: с виду приятные изображения будничных вещей вроде похода в магазин или игры на детской площадке, но чем больше вглядываешься, тем лучше замечаешь оторванные кисти рук, плавающие в лужах глаза и трупные пятна на улыбчивых лицах. Терраса в итоге сходит вниз ещё одним крыльцом, за ним — бежит дорожкой из серого камня дальше, вглубь буйно разросшегося сада, в котором всё ещё нет и следов зелени, зато растут крупные розы. Плащ цепляется за их шипы, в воздухе скапливается влага и густой сладкий запах цветов, а потом сквозь них продирается аромат чистой воды и доносится журчание. Чуя отгибает рукой нависший аркой плющ и невольно присвистывает. Если весь особняк снаружи так и кричал о том, что он гораздо хуже, чем кажется на первый взгляд, то место, куда он вышел, больше всего похоже на что-то действительно сказочное. Голые ветви деревьев стремятся ввысь и образуют, сплетаясь друг с другом, полог. Полумрак природной капсулы разбавляет единственный работающий фонарь, который держит в руках каменная статуя мужчины с почти полностью разгладившимся лицом без узнаваемых черт, а напротив него, протягивая раскрытыми ладонями ещё один источник света, замерла женщина в старинном платье. Её грудь украшает крошечный тёмный кулон в виде символа Ян, а полные каменные губы одаривают Чую мягкой улыбкой. Под его ногами хрустят крошечные камни, отколовшиеся от мшистых валунов, когда он проходит дальше и хмурится в непонимании. Самая красивая часть сада — небольшой, кристально-чистый пруд, в который впадают прозрачные струи медленного водопада, его стена прячется между деревьями. И вся эта безупречность и сказочность словно соединяется в одной точке: возле широких качелей на кованых металлических опорах, чьё сидение устлано плотными мягкими подушками. — Что за… бред, — его тихий голос теряется в лёгком шуме водопада. — Кто бы ты ни был, ты абсолютно положил болт на содержание дома, но бережёшь это место?.. Качели чуть слышно поскрипывают, когда Чуя подходит ближе и рассматривает их, склонив голову. Это не какая-то хрень, купленная в строительном гипермаркете, отдел «Всё для дома и сада». Металлические завитки плотные, зеленоватые во впадинках, где осела влага, выглядят крепкими и чертовски старыми. Да и сами статуи, и фонари, и плохо сохранившаяся дорожка, которая ведёт его дальше от сада, через арку с высохшими лозами винограда — здесь есть электричество, от которого работают фонари, рация без батареек, машина самого Чуи и мобильник, в конце концов. Они вполне современные, это не какое-то мистическое прошлое вроде мира кицунэ и каннуси, но антураж вокруг будто пытается сказать ему настойчиво, что всё здесь застыло в позднем девятнадцатом веке, когда пал «железный занавес» и началось открытие Японии себя остальному миру, принятие европейских веяний моды. Или всё гораздо проще, и кто бы там ни стоял за похищениями людей и убийствами, фанатеет по старинному антуражу. — Даже так, — единственное, что остаётся, разговаривать с самим собой, чтобы не нагнетать ещё больше, и Чуя делает это, когда выбирается через арку дальше. Склон уходит постепенно наверх, ведёт его тропой мимо статуй ангелов с грустными лицами и фонтанов, пока не заканчивается крутым обрывом. — Нихрена себе. Он ожидал чего угодно — но вообще-то надеялся на подобие цивилизации. Вместо него путь заканчивается прозаичным кладбищем. Несколько простеньких, крупных могильных камней без опознавательных надписей, но, возможно, их просто обточило временем. А сразу за мрачным пейзажем — край тихого залива, обросшего по краям острыми скалами. Морской воздух наполняет и раскрывает лёгкие солёным ароматом, густые тёмные тучи продолжают плыть по небу, изредка приоткрывая путь лунному свету, который обтекает каменные уступы, узкую полосу песчаного берега далеко внизу, мелкие шумные волны. Красивая и тревожная картина, непохожая ни на что, увиденное им в прошлых мирах. И абсолютно, просто чертовски не воодушевляющая: дальше идти некуда. Ни спуска вниз, ни каких-то намёков на приличные лестницы или дорожки дальше. Это просто кладбище, которое очень отдалённо напоминает место захоронения Артюра. Господи, а это было ведь совсем недавно… Но кажется, что прошла вся жизнь. На обратном пути к саду Чуя подбирает с земли обломанный штырь забора. Кончик заострён, ловит на себя край бликующего лунного сияния, когда Накахара перехватывает его поудобнее. Хоть какое-то оружие. Угробить себя внутри дома, в который так или иначе зайти придётся, хочется в последнюю очередь. Он проходит через странный сад с качелями, возвращается на террасу и наконец останавливается у одного из заколоченных окон. На нём досок меньше всего: две крест-накрест повыше его головы, а вот нижняя часть смотрит на него в ответ отражением грязного стекла. — Не пялься, у меня выбора нет, — Чуя нервно дёргает губой и машет штырём в сторону присевшего на перекладину рядом ворона. Тот издаёт хриплый звук и почему-то отворачивается, показательно таращась в сторону дороги на выход с территории поместья. — Ну уж нет, я не свалю, пока не пойму, что Дазая здесь нет. Дожил. С птицами вот разговаривает, но серьёзно — в месте, куда его забросило, хочется даже с самим собой поговорить, лишь бы заглушить растущую в груди тревогу и панику. Его не так легко напугать — Чуя сам тот ещё кошмар во плоти для тех, кому не посчастливилось встретиться с ним под плохим настроением. Однако тихий старый дом, необъяснимо жуткие надписи и сад, более чем очевидная ловушка, и главное — непонимание, здесь ли Осаму или нет, что стало безумно важным уже несколько миров назад… Если что-то и способно напрячь его до дрожи в пальцах с занесённым наверх штырём, то вот такие вещи. Стекло разбивается легко, скалится острыми краями. Плевать на шум — тот, кто ждал его здесь, очевидно в курсе, и лучше ему знать, что Чуя вооружён, на нервах и может снести башку одним ударом. Мышцы под плащом прокатываются ещё раз, когда он замахивается и бьёт снова, и ещё раз, пока отверстие в окне не станет достаточно большим. Край плаща цепляется за остатки стекла, но места хватает, чтобы Чуя забрался внутрь и ступил на старый пыльный ковёр с неопознаваемым рисунком. Комната, куда его занесло, похожа на маленький каминный зал — даже сам камин на месте, не горит, правда, и зарос паутиной поверху, зато украшен спереди какой-то замысловатой конструкцией: металлические крылья, расправленные над порталом, а между ними покоится полупустое круглое отверстие, часть которого заполнена чем-то чёрным. Оглядываясь по сторонам, улавливая взглядом пробитые молью бордовые кресла, тяжёлую люстру в хрустале на низком потолке, небольшой книжный шкаф и стены в пустых рамках без портретов, Чуя старается двигаться только вдоль, чтобы спина оставалась защищённой. Штырь в его руках чуть скользит, пол под ногами натужно и громко скрипит. Но в помещении абсолютно пусто — только в свете покорёженного торшера плывут частички пыли. — Эй! — набрав в грудь воздуха, зовёт Чуя. — Я знаю, что ты меня либо видишь, либо слышишь, либо всё вместе! Выходи сюда и давай всё сделаем по-простому! Снова прислушивается — в ответ ни звука. За потолком, на втором этаже, не раздаётся шагов, правее, куда ведёт коридор за камином, тоже. — Сука… Значит, сам тебя найду. Сперва нужно аккуратно обойти весь дом. Чуя искренне уповает на развитое чувство близкой опасности — пусть без Смутной Печали, но его сил должно хватить, чтобы отбиться при первом нападении. Очевидно, что здесь и не пахнет простым убийством: хотели бы — застрелили б ещё на подходе к дому. А так ему здесь оставляют всякие идиотские намёки. Всё по традициям отъявленных психов. Он почти проходит к коридору, но замирает, обратив внимание на низкий одноногий столик возле камина. Возле довольно-таки уродливой старой вазы лежат вполне современные и новенькие пальчиковые батарейки. Даже без следов пыли — их явно положили сюда совсем недавно. — Ну конечно… Чёртов маньяк, — Чуя прислоняет к камину штырь, достаёт из кармана подобранную рацию и аккуратно вставляет батарейки в слот. Над динамиком сразу зажигается зелёный огонёк. Глубоко вздохнув, сжав пальцы на рации, Накахара вдавливает кнопку приёма сигнала и недрогнувшим, но тихим голосом произносит: — Ты меня слышишь? Сперва в ответ лишь тишина. За несколько безумно долгих мгновений Чуя успевает всерьёз решить, что это была просто дурацкая уловка — подсказка, ведущая в никуда. Но затем динамик вдруг отзывается ему тихим стрёкотом. А потом он слышит голос. И от него всё, что ещё не успело внутри промёрзнуть ледяными отростками, холодеет. — Конечно, я слышу… Хах. Даже не верится. Ты звучишь совсем… Совсем, как раньше. Чуя. Я скучал. — Дазай?.. Даже через помехи его сложно не узнать. Бархатистый, ровный тон, но это едва ли то, что способно успокоить. Чуя машинально оглядывается, прижимая к груди рацию. В комнате ничего не изменилось, и шагов поблизости нет. О чёрт, он слишком сильно хочет верить, что пришедшая в голову мысль — ложь. — Чуя… Я так сильно счастлив. Ты нашёл меня. Он тяжело сглатывает, подносит рацию к губам и зажимает кнопку. — Скажи мне, где ты. Тебя здесь держат взаперти? — это звучит ужасно глупо, но Чуя действительно хочет услышать утвердительный ответ. Впервые за все эти перемещения между пространством и временем он не хочет разбираться в том, что их здесь связывает. Он хочет только опровержение подозрительной, тревожной мысли. И чтобы сердце прекратило так странно и рвано биться, когда динамик рации вдруг разражается тихим, скрипучим смешком. — Взаперти?.. О да, можно и так сказать, — Дазай на том конце связи делает глубокий вдох и добавляет дрогнувшим голосом. — Пожалуйста. Поговори со мной ещё. Он даже не допускал мысли о том, что Дазай может быть здесь не жертвой, не неудачливым охотником за сенсацией или случайным прохожим. В глубине сознания, на самом дне, мелькнуло что-то мрачное, но там и осталось — а теперь оно поднимается на поверхность и кипит мерзкой смолой в голове. Дазай и был тем, из-за кого вокруг этого кошмарного особняка крутятся слухи о смертях и похищениях. Целью детектива Накахары из этого мира. Пугающий антураж вокруг, леденящая душу надпись о любви на маркизе, сад и холодные статуи, рамки без фотографий на стенах — всё это его. И голос тоже его, но звучит он совсем не так, как Чуя его помнит и знает. Это не похоже ни на желающего себе смерти Осаму, ни на Сюдзи, ни на обольстительного вора, ни на притворяющегося другим человеком актёра. Он никто из них и даже не сам Дазай. Возможно — но только возможно — Чуя однажды слышал из его уст что-то похожее. Это было недолго: он сделал всё, чтобы вырубить тогда ещё напарника одним прицельным ударом, лишь бы больше не ловить слухом наркотический бред. А потом раскрошить на атомы шприц с тонкой иглой, который слишком хорошо дал понять, от чего Дазай начал нести бессвязную чушь и ломко смеяться. Он не знает, что говорить. — Чуя?.. — в голосе Осаму проступает дрожащее, ласковое волнение, которое вкупе со всем остальным звучит слишком неправильно. — Ты ведь здесь?.. Я знаю, что здесь, я слышал тебя. Я видел. Точно видел. Пожалуйста… — Я здесь, — Чуя вновь зажимает кнопку на рации и сцепляет зубы, пытаясь не выдать того, что творится в голове и на сердце. Он просит снова: — Дазай. Скажи мне, где ты. — Я тоже здесь, — тут же отзывается Дазай и тихо смеётся. Динамик искажает его голос. — Уже давно жду тебя. Слишком давно. Я верил, что ты придёшь — я сделал всё, чтобы ты пришёл. Прости, я просто… Всё ещё не могу поверить, что мы встретимся снова. Наконец-то. Я так долго ждал, и сейчас… — Просто скажи мне уже, чёрт возьми, где ты, — Чуя прерывает его быстрее, чем осознаёт, с какой целью. Признаться самому себе, что сомневается в желании на самом деле увидеть его, непросто. Ни одна из прошлых вселенных не заставляла его опасаться встречи. — Я приду, и мы… Поговорим. Рация молчит секунду, ещё одну, а потом хрустит от того, как протяжно вздыхает Дазай с той стороны связи. — Поговорим, — повторяет он с таким явным наслаждением в голосе, что это звучит только ещё хуже. — Да. Мы поговорим снова. Чуя, я… Обещаю, что мы сделаем это. Я клянусь. Клянусь… Только я хочу, чтобы ты, знаешь… Прошло так много лет. «Лет? Сколько ему сейчас?..», — машинально думает Чуя. Ему самому, судя по отражениям в стёклах и зеркале машины, навскидку всё ещё чуть за двадцать. «Много» — это сколько? — Ты, должно быть, сейчас многого не понимаешь, — продолжает Осаму с очевидной улыбкой в голосе. Он звучит нежно, тепло, так мог бы говорить близкий родственник или возлюбленный. Вот только Чуя слишком хорошо знает чужой тон, а потому слышит на самом дне речи что-то нехорошее. Надорванное. — Всё нормально, правда, я понимаю. Понимаю… Мне так много тебе нужно объяснить. Я не уверен, как именно это работает… Он странно запинается, как будто что-то встало поперёк горла. Чуя не нажимает на кнопку, чтобы не было слышно его собственного тяжёлого выдоха, на конце которого он задерживает дыхание. Ничего из ряда вон выходящего ещё не случилось, но ощущения такие, словно у его горла зависло острейшее лезвие. — Как много ты знаешь? Что ты знаешь обо мне? — из спокойной и медленной речь Дазая вдруг превратилась в резкое и отрывистое выплёвывание слов. Это случилось так быстро, без всяких триггеров. Он просто переключился в одно мгновение. Чуя сжимает пальцы на рации сильнее. — Ты ведь должен что-то знать, Чуя. Чуя… Я уверен, ты не мог забыть всё… Но даже если это так, неважно. Я расскажу тебе всё. Обо всём. Ты узнаешь, ты вспомнишь, чтобы мы… О господи. Он смеётся — тихо, с режущими слух всхлипами. — Дазай?.. — Я в порядке! — снова перепад. По его голосу невозможно понять, что именно Дазай вкладывает в свои слова. Секунда — и он говорит уже ярко, бодро, похоже на его нынешний стиль в общении с детективным агентством. Липкие мурашки проскальзывают вместе с каплями пота по спине Чуи. — Я в полном порядке, не беспокойся, хорошо?.. Это просто так волнительно, я очень долго готовился к этому моменту, столько всего произошло! Знаешь, ах, моя жизнь… Моя жизнь. Прошла целая жизнь. И гораздо больше, чем одна… Ох Чуя, любая из жизней без тебя невыносима. Вновь падение на интонации — ниже, ещё ниже, до мрачного полушёпота. Что, чёрт возьми, с ним происходит?.. Чуя не замечает, как начинает нервно прикусывать губу. После всего, что было в его реальности, после десятка прошлых миров, он был уверен, что узнал Дазая хоть немного лучше. Что может понять и уловить смысл и подноготную его слов, настоящий мотив. И как будто в насмешку — читать этого Осаму по голосу нереально. И в глубине души Чуя сомневается, что правда хочет этого. — Что именно произошло? — осторожно спрашивает он, надеясь, что это не вызовет очередной бредовый припадок. Дазай в ответ на это снова вздыхает, возвращает в свою речь ласковое тихое тепло. — Я так рад, что ты хочешь узнать. Я знал, что для тебя это важно. Ничего ведь не закончилось, да, Чуя? Между нами ничего не закончилось. Оно продолжается, — в его словах чудовищно мало смысла и последовательности, но Накахара молчит. Ждёт чего-то. — Я сделал хорошие вещи. Правильные. Ты, возможно, не согласишься, но это всё ради тебя. Не всё получилось, но я правда делал это ради тебя. Ты поймёшь, я знаю… Чуя. Я оставил путь к себе в камине. Ты когда-то любил мои загадки, и эту тоже полюбишь. Ты поймёшь меня, как и всегда. Лучше, чем кто-либо другой. Он захлёбывается последними словами и шепчет на длинном выдохе: «До скорой встречи». В рации щёлкает и перестаёт хрустеть. Чуя медленно, нервно облизывает губы и зажимает кнопку. — Дазай? В ответ ему только тишина. Только спустя секунды Чуя позволяет себе опустить рацию и сделать шаг назад по грязному ковру, приваливаясь плечом к стене. — Какого… хрена. Он не понимал, насколько сильно задерживал дыхание всё это время: то ли от подсознательного нежелания показывать волнение, то ли ещё от чего-то. Но теперь кислород поджигает ему лёгкие и дерёт в горле, пока Накахара продолжает цепляться вспотевшими пальцами в перчатках за источник связи. Сколько бы он ни отрицал, это теперь более чем понятно: у здешнего Дазая явные проблемы с башкой. Не в таком порядке, как это в настоящем мире, кажется, всё гораздо хуже. Он не контролирует собственный голос и перепады настроения, его речь бессвязная, скачет из угла в угол, как загнанный зверь в клетке. И гвоздь в крышку гроба даже не это — то, что лежит всё-таки в смысле его фраз. «Я сделал хорошие вещи. Правильные», — повторяет про себя Чуя. Липкий холод становится явнее под плащом, когда он связывает эти слова с записью из дневника местного Накахары. Трупы, пропавшие люди — это те самые «хорошие вещи»? Почему он живёт в таком месте? Что означают эти обрывки фанатичного шёпота про «ты всё поймёшь», «ты не забыл», «так долго»? Что за история случилась между ним и этим Чуей? И была ли она вообще, или Дазай просто… Просто окончательно спятил? Рациональной своей частью Чуя напоминает себе: это всё ещё Осаму. И никакая из его версий не была абсолютно другой, незнакомой до последнего взгляда и выдоха. Просто осколки одного зеркала, каждый из которых нарастил черту характера до огромных масштабов: пустое одиночество, жажда приключений, обольщение. Это всё был Дазай, и параллельные миры не работают так, что искажают его личность до неузнаваемости. Значит, и этот Осаму должен быть одной из сторон настоящего. Вот только он не похож ни на одну из них. И этим он — впервые так сильно — действительно пугает. Чуя забывает даже про штырь от забора, прислонённый у камина, когда подходит к порталу и всматривается в искусные железные крылья ворона, который держит в лапах полупустое вместилище. Показавшаяся сперва просто чёрной, вторая половинка круга на деле вмещает в себя крошечный белый камушек. — Инь. Значит… Точно. Он выбирается через окно и быстро спускается по террасе назад к саду, задевая краем шляпы корзинки с мёртвыми цветами, шипы кустов и низкие ветви деревьев. Находит вновь в саду с качелями фигуру мягко улыбающейся женщины, у которой на шее болтается вовсе не каменный кулон половинки Ян. Так и есть: в итоге она идеально вмещается в паз рядом с другой. Внутри конструкции что-то тихо щёлкает, когда Чуя, ведомый догадкой, начинает поворачивать круглый выступ налево. Он тикает, как часы, пока наконец не проваливается внутрь до упора. В другом времени и месте Накахара бы даже восхитился тому, как пустая топка со следами нагара медленно уходит куда-то вниз, под пол. Впечатлился бы механизмом, позволившим части камина провалиться глубже и открыть низкий, в половину человеческого роста проход в тёмный коридор с земляными стенами. Но, как и всё в этом месте, — то, что должно было вызвать восторженное «ух ты», только цепляет из груди мерзкое чувство страха. Иронично, как казалось бы красивые, необычные вещи и голос человека, в которого он так искренне и болезненно влюблён, заставляют тело дрожать в непонимании. Он ныряет в рукотворный коридор с ощущением, что совершает ужасную ошибку. Проход узкий, неудобный: плечи постоянно цепляются за влажные стены, шляпу почти сбивает с головы о низкий потолок, но Чуя медленно и осторожно пробирается вперёд, туда, откуда брызжет слабый мерцающий свет. Ничего подобного он прежде не видел. Если всё окружение поместья Кашимура просто напоминало заброшенную территорию европейского особняка, каких он насмотрелся в командировках за пределами Японии, то небольшая зала с конусным потолком просто не укладывается в голове как что-то нормальное. Наверное, так и выглядели бы в реальности места конченых оккультистов, про которых ходили байки в Йокогаме. Три одинаковые деревянные двери, и у каждой вместо стеклянной прямоугольной вставки какая-то жуткая дичь. В углублении правой — нечто похожее на клавиатуру очень старой печатанной машинки с полным латинским алфавитом. На левой — впадины для одинаковых мраморных шариков алого, синего и золотистого оттенков, одного не хватает. И только в средней отверстие под «загадку» почему-то пустует: на его месте болтаются порванные тонкие проводки и стоят проржавевшие шестерёнки. Лампы над дверьми горят ровно, но слабо, отбрасывают острые тени на бархатную бордовую драпировку, покрывшую стены. И всё это безумство украшает широкая надпись под потолком, кривая, с ломаными линиями, будто высеченными ножом. — Пусть наши… Пусть наши сердца вечно бьются вместе. Дазай… Что за хрень?.. Предсказуемо, рация молчит, даже когда Чуя повторяет этот вопрос вслух, зажав кнопку. Его рука ощутимо и заметно трясётся, стоит перевести взгляд наверх и вновь прочесть послание. Это становится всё более и более странным. По отдельности подобные вещи не вызвали бы и половину тех эмоций, которые сейчас одолевают Чую, но вместе… Он на пробу толкает центральную дверь, и та даже поддаётся, с тихим скрипом открывая его взору широкую комнату с очень низкими, давящими потолками. Больше похоже на какой-то бункер, чем на нормальное жилище, однако есть все признаки, что раньше здесь обитали: диван в углу с брошенными как попало свёртками ткани, широкий письменный стол, до отказа заставленный книгами в потёртых обложках, канделябры с огарками восковых свечей, заместо которых комнату теперь освещает фитильная лампа в углу. Холодные кирпичные стены едва проглядываются за огромным количеством картин на религиозную тематику, кажется, каждой из существующих конфессий: буддистские тханка, католические иконы, испещрённые иероглифами какэмоно. Этот жуткий ансамбль создаёт буйство мрачных красок и ни черта не похож на место успокоения души верующего. — Мне нечего скрывать, — вдруг раздаётся голос из рации, тихий и умиротворённый. Замерший Чуя подносит её ближе к лицу, вслушиваясь. — Никакой лжи между нами. Я просто хочу, чтобы ты знал, как сильно я старался ради тебя. Искал способы, как вернуть. Я хочу, чтобы ты понял меня немного лучше. Мы так давно не виделись… — Что это за место? — хрипло спрашивает Накахара, прижимая соскальзывающий палец к кнопке и проходя дальше по комнате. — Почему тут… Всё вот это? Дазай всхлипывает и нервно, лающе смеётся. — Ох Чуя, мой дорогой Чуя… — ласково шепчет он. — Мне нужна была помощь. — Чт… Рация щёлкает и замолкает так же резко, как заговорила с ним. Сколько бы он ни пытался, Чуя так и не добивается от Дазая ещё хоть слова, а потому засовывает устройство назад в карман и, тяжело сглотнув, оглядывается. Какая помощь ему нужна была? И как вообще весь этот безумный бардак из веры и кошмарных посылов должен заставить Чую что-то понять? — Ты… Совсем спятил, — потерянно произносит Чуя. Он не чувствует себя и в половину таким же уверенным, как обычно. Находящаяся в условном балансе и спокойствии психика получает один удар за другим — это не что-то мощное, разбивающее ему сознание, как было с обеими «смертями» Дазая раньше, это не такое же откровение, когда он наконец понял свои собственные чувства. Это как тонкие иголки, которые каждую секунду впиваются ему в мозг по отдельности, и никогда не знаешь, куда они попадут в следующий раз. Всё слишком запутано, тревожно, неправильно, нелогично… Где здесь хоть что-то от Дазая, которого он понимал? Среди книг на столе особенно выделяется плотный блокнот, чуть старее, чем у самого Накахары, но тоже в кожаном обрамлении с ловко выведенным на внутренней стороне обложки именем. — Акутагава Рюноске? — Чуя переворачивает первую исписанную страницу. «12 марта, 1894 год. Сегодня я решил, что пора начать перекладывать свои мысли на бумагу. Так складнее думается и легче живётся. С другой же стороны… Должно быть, я слегка лукавлю тут, ведь настоящим и глубинным поводом можно считать то, что я встретил одного человека. Сперва я решил, что Дазай Осаму был послан ко мне тайком от императорского дворца — не знаю, какие ещё отвратительные методы они могли бы выбрать, чтобы отыскать меня. Но он оказался не одним из тех, кто хотел обрушить неоправданный гнев на мои убеждения. Он зашёл в мой букинистический магазин рано утром, когда я только открыл двери, и захотел посмотреть последнее издание Ихары Сайкаку. Мы разговорились — Дазай-сан оказался страстным приверженцем классической литературы, но в нём так же было много интереса к современной поэзии. Он выразил желание однажды опубликовать сборник какого-то «близкого ему человека», а позже… Что ж. Я пообещал ему несколько ценных экземпляров из коллекции, за которую раньше и мог пострадать. И что-то мне подсказывает, что Дазай-сан не станет её использовать против меня» «13 марта, 1894 год. Он пришёл снова, и я передал ему обещанные книги. Вложил к ним кое-что из ниндзебонов — несмотря на то, что Дазай-сан в первую очередь спрашивал о *зачёркнуто* образцах, я подумал, что его натуре вполне подойдут и сентиментальные романы для вечернего чтения. Мы вновь говорили очень долго: оказалось, он живёт не так далеко от города, в собственном доме, но о своей семье Дазай-сан отказался рассказать что-либо. Сказал, оставит это до следующего раза, и пообещал скоро прийти вновь за книгой, которую я для него приготовлю» «15 марта, 1894 года…» Чуя листает всё новые и новые страницы и с каждой строчкой хмурится только сильнее. Если даты не врут, то прошло по меньшей мере… Судя по современным отпечаткам технологий, минула хотя бы сотня лет. Но здешний Акутагава изъясняется очень объёмно, почти поэтично, и продолжает указывать на то, что познакомился с Дазаем, когда тот уже был «высок, красив и молод». Каким образом это вообще возможно?.. Спустя несколько недель внутри дневника Рюноске рассказывает о том, что за свои «религиозные убеждения навлёк на себя слишком многое, и единственным, к кому он мог обратиться за помощью, был Дазай-сан, так по-доброму к нему отнёсшийся и пообещавший сберечь». С каждой страницей Акутагава рассыпается во всё большем восхищении и благодарности, записи становятся реже, пропускают целые месяцы, пока не обрываются на печальной и весьма короткой заметке от 28 апреля 1901 года. «…и в этой болезни, пожалуй, винить могу только себя. Как не быть глупцом перед высшими силами, которые подарили мне сперва всё, а потом отняли? Я делал всё ради того, чтобы быть, и только остаточный свет его доброты и внимания заставляют меня у смертельного пламени думать, что на той стороне есть что-то лучшее…» Это трагичный исход — особенно после того, что Чуя буквально чуть больше часа назад для себя же проводил время с мёртвым Акутагавой. Относительно, конечно, мёртвым, но сути дела это не меняло. И Рюноске правда болел даже в его реальности, из-за чего Чуя, пытаясь обернуть свои решения в приказы начальства, таскал его по горячим источникам и всяким подобным местам — лечить лёгкие. Но дело, чёрт побери, не в этом. Не из-за скорби его пальцы впиваются в блокнот с такой силой, что мнут страницы, и не от этого тело заходится в чудовищной дрожи. Блядский боже. Это не может быть правдой. Это не… — Ты прочёл, да? — ласково шепчет рация в кармане. Замерший Чуя не тянется к ней, чтобы ответить, но Дазаю это и не нужно. Он мягко продолжает: — Вот. Я говорил, что делал хорошие вещи. Держался ради тебя все эти годы, а Акутагава-кун… Он знал очень многое о вере, я был настолько в отчаянии, что даже предложил ему укрытие от императорских гонений здесь. Оборудовал ему место для жизни, где он смог заниматься своими книжками, читать норито. И его присутствие помогало мне… Помогало. Думать. О том, что, может быть, хоть какие-то боги услышат мою просьбу о встрече с тобой. Чуя опускает дневник на стол и молча обводит пальцами пыльные корешки книг. Останавливается на одной из них, там, где на тёмно-серой обложке есть едва заметный отпечаток пальца, который был оставлен кровью. — Видишь бусину на столе? — продолжает нежно тянуть Осаму, кажется, игнорируя вообще отсутствие ответа. — Это тебе. Это ещё не всё, Чуя… Мой дорогой Чуя, я сохранил свой разум ради этого момента, и я делал хорошие вещи. Хорошие. Я всё делал ради тебя. Я искал этих людей для тебя. Ты должен узнать ещё немного. Он снова начинает захлёбываться словами: на крайних слогах его голос дёргается и искажается вместе с помехами рации. Чуя тянет на себя книгу с отпечатком и кладёт её на стол, рядом с недостающей золотой бусиной от одной из трёх дверей. — Дазай, — негромко произносит он, достав всё же рацию и отжав кнопку подачи звука. — Скажи, пожалуйста. Сколько тебе лет? Надрывающийся шёпот сразу обрывается. Спустя несколько мгновений хрустящей тишины Дазай издаёт странный звук — что-то среднее между истеричным всхлипом и смешком. — Двадцать три, Чуя, — отзывается Осаму свистящим шёпотом и снова нервно хихикает. — Мне всегда двадцать три. И тебе тоже. Я остановил время, только часы сломались. Зачем-то прокрутились вперёд, но поверь, я больше всего на свете желал задержать их для нас. Я… Я всё исправлю. Обещаю. Я не дам им больше крутиться. Он отключается в ту же секунду, когда Накахара опускает ослабевшую руку и прячет рацию в карман. Ему не двадцать три. Минимум за сотню лет — и всё говорит об этом. В каком же, всё-таки, безумном мире — или даже лучше сказать «мирах» — живёт Чуя, если от этой мысли ему ничуть не хуже. Пускай, возможно, здесь всё же существуют какие-то способности, дары. Ведь были уже и эсперы, и ангелы, и чего только не попадалось, а он сам носит на душе проклятие бога и демона, так чего бы здесь Дазаю не жить больше века? С этим можно было бы смириться, разобраться, найти разумное для их жизни оправдание. Но, как и остальные детали этой вселенной, если такой факт выдрать из контекста, он не удивит кого-то вроде Чуи. А сложенный с остальными он вызывает паническую дрожь. Вот, в чём всё дело. Чуя слишком хорошо знает того, кто в этом мире зовётся Дазаем Осаму, и не менее прекрасно помнит, как выглядят отчёты от Рюноске. Почерк в его дневнике на первых страницах такой же, как в документации мафии. Начиная с третьей недели и разговоров о переезде в дом доброго самаритянина Дазая иероглифы меняются. Начинают плыть и качаться по сторонам, линии становятся острее, будто писавший их очень куда-то спешит, не поспевая за собственными мыслями. В открывшейся книге с кровавым отпечатком на корешке напечатаны католические молитвы, а между строчек — ведутся чернила от руки. «Он забрал у меня всё. Одежду, дневник, право голоса. Запретил вести какие-либо записи, кроме заметок о норито. Сказал, если я попытаюсь писать что-то для себя, за это будет наказание. Я не могу так. Мне кажется, сейчас пошёл конец первого месяца. Я пытался с ним говорить, но он не слушает. Выхода нет. Дверь заперта. Я не могу не писать, иначе сойду с ума. Мне надо оставаться в сознании. Я в ловушке» — Акутагава… — Чуя жмурится, прикусывает губу, понимая с отчаянием, что оказался прав. Только первые страницы его блокнота действительно принадлежали Рюноске. Всё остальное писал уже не он. — Что он с тобой сделал?.. «…Он приходит часто. Я слышу его шаги за дверью и тут же начинаю разговаривать сам с собой как можно громче, чтобы он решил, что я всё делаю так, как было велено. Я не понимаю, зачем мне эти книги по религии, почему их тут так много, с какой целью он заставляет меня всё это делать. Мне надо было уйти, когда была возможность…» «…Он приносит еду и воду. Только в эти моменты открывает дверь, и я вижу его за ней. Мог бы, наверное, напасть, ударить — если бы понадобилось, вырвал бы кирпич голыми руками, чтобы отбиваться им. Но я не могу. Каждый раз, когда вижу его лицо, моё сердце так безумно бьётся. Я не могу ему навредить, только не теперь. Несмотря ни на что, несмотря на отверженность, я не могу. Я продолжаю находиться здесь, молиться, как он сказал мне. Перестал понимать, сколько прошло времени…» «…Он начал со мной говорить, но я не понимаю ничего. Кажется, что ещё в прошлой жизни я сказал ему, сидя на диване в каминной комнате, что ему стоит отпустить свою погибшую любовь и двигаться дальше. Боги не знают, каких сил мне стоило тогда сдержаться и не выдать своих истинных чувств. И только теперь я осознаю, что именно было не так в моих словах. Теперь он рассказывает мне обо всём, и я не хочу это слышать, но продолжаю…» «…Он говорит, что проклят высшими силами за то, что хотел сохранить свою любовь навсегда. Постоянно вспоминает один и тот же день — как зимним вечером, запершись в комнате, просил в каком-то древнем ритуале о долгой — вечной жизни — для себя и него. Сегодня он сказал наконец-то имя. Чуя. Так звали того, кем он расплатился за своё проклятие, хотя хотел абсолютно другого…» «…Я начинаю понимать, почему нахожусь здесь. Он думает, что волей «божественного наместника» и с сердцем возлюбленного сможет повернуть вспять свою вечную молодость и наконец-то сгинуть. Так, говорит он, думал Чуя, который при жизни пытался снять сломанное проклятие. Он отдал своё сердце ради этого. У него не вышло. Он уверен, что получится у меня. Это не так. Боги не посмотрят в мою сторону, в моём сердце недостаточно той любви, которая ему необходима. Больше нет…» «…Он приходит, чтобы напомнить мне. Чтобы я знал об этом каждый день. Он говорит это часами и часами, повторяет раз за разом: «я люблю только его». Я знаю, я уже понял. Хватит, я больше не выдержу. У меня кончаются книги. Я не понимаю, сколько я тут…» Последняя запись высечена плывущими чернилами прямо на обложке книги. Мокрые пятна от слёз размазали по ней строчки, и Чуя читает их только потому, что хочет опровергнуть все свои мысли. Акутагава, с другой стороны, всегда был настолько честен с ним даже в настоящем мире, что просить у него опровержения не было бы смысла. «Тому, кто это однажды, я верю, найдёт. Меня зовут Акутагава Рюноске. Сегодня 28 апреля 1901 года. Дазай Осаму сказал наконец-то дату, и я нахожусь здесь уже семь лет. Я работал в букинистическом магазине в Такаяме и поплатился своей жизнью за то, что полюбил не того человека. Если однажды кто-то сможет избавить этот мир от него, знайте: вы обречены. Он проклял себя же тогда, когда решил подарить себе и своему возлюбленному вечную жизнь рядом друг с другом. Боги наказали их обоих. Чуя — кем бы ни был он, несчастная жертва — мёртв, и теперь разум Дазая Осаму погружён в вечную тьму. Ритуал, которым при жизни его любовь пытался снять проклятие, очерчен религиозным посылом о «благословлённом человеке с любящим сердцем». Он думает, что я стану тем, кто его снимет, и он ошибся. Я умру ради того, чтобы доказать это. И кто бы ни стал тем, кто заменит меня, знай: ты не справишься. Невозможно любить настолько отчаянно и безудержно того, кто отдал всего себя другому много лет назад. Завтра 29 апреля, день рождения Чуи. Дазай Осаму сказал, что мне исполнилось двадцать пять, но я этого даже не понял. Это мой срок давности, и больше меня не будет. Если эти строчки найдёшь ты, Дазай Осаму, знай: молитвами твою душу не спасти» — Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? — он читает последние строчки на беззвучном выдохе. Книжка выпадает из рук, когда Чуя, машинально, сильно схватившись за полоснувшую болью грудь отступает на шаг. — Что ты сделал, Дазай… Его сознание надламывается и трещит разбитым стеклом. Давным-давно, пытаясь заставить себя забыть о проклятых «сложных чувствах», он выбирал простые пути и причины для этого. Бескомпромиссность Дазая, казнившего стольких людей в подземельях Порта, была одной из них. Сам Чуя не слыл святостью, конечно — посчитать так, на его руках гораздо больше крови из-за сути способности. Но в Дазае не было сожаления о своих поступках, он не скрывал, что для него каждая жизнь, пущенная в расход, не имела значения. Тогда это было весомым аргументом в том, чтобы заткнуть собственное сердце, которое требовало что-то изменить. Сейчас он влюблён и знает это. Пришлось пройти через девять кругов… чего бы там ни было, чтобы окончательно в этом убедиться. И только сейчас Чуя вспоминает о той самой бескомпромиссности. Он так и не понимает до конца, что именно сотворил Дазай. При чём тут он сам из какого-то далёкого прошлого и как работает суть местного мира, но все эти логические мысли тонут под чёрным слоем первобытного ужаса. Понимания. Дазай убил его — убил Акутагаву Рюноске, думая, что так сможет снять некое проклятие вечной жизни, которое сам на себя и навлёк. И это не последняя жертва. Теперь ясно, откуда все эти слухи о телах и пропавших людях. Хороший вопрос ты поднял, Акутагава — а как любить кого-то, кто заперся в собственной маниакальной истерии, растянутой на целое столетие? — Что ты сделал… Что ты, чёрт побери, сделал, Дазай, ты… Нервный рефлекторный шёпот срывается с его губ, когда Чуя бездумно обходит комнату, ставшую Рюноске святой могилой. Дёргает за края икон на стенах, и когда этим случайно сбрасывает первую, то видит за ней косые полосы. Такие же оставались на камнях в пыточных — следы от ногтей, сломанных до крови. Ничего непривычного, но от осознания начинает тошнить и к горлу подкатывает тугой омерзительный ком. Что ему теперь вообще делать? От мысли, что он буквально обязан найти этого Дазая и сделать всё, чтобы пойти дальше, холодеют руки и булькает в груди паника. Это почти чудо — кто-то смог довести Чую, грёбаного мафиози с бесконечно огромным списком жертв за спиной, до приступа, в котором даже на ногах сложно держаться. Он пытается дышать ровнее, напоминает себе о тех самых дыхательных практиках, которые однажды помогли вспомнить пароль от чужого-своего компьютера. Господи, как же это было давно, как же всё было по-другому — он хочет назад или вперёд, в другой мир, чтобы не здесь, чтобы не разрываться на части от синхронного отвращения и всё ещё слишком крепкой любви. Он продолжает задаваться бездумными вопросами, шатается по комнате, как загнанный в ловушку, и не может позволить себе взять бусину со стола. Она откроет ещё одну дверь, и если эта была первая, если это были «хорошие вещи», который Дазай делал ради него — нет, ради другого Чуи, — то что будет за следующей? Труп какого близкого человека он может найти там? Кто зарыт на кладбище на утёсе? Кто ещё в списке пропавших без вести? Его мечет по подземной гробнице, пока рука сама не цепляется в попытке удержаться за драпировочную бордовую ткань и не срывает её. Увиденное за ней ничуть не тревожит и так спятившее сердце: относительно свежий проход, который впопыхах явно пытались хоть как-то скрыть, но он всё же здесь, выдолбленный прямо в стене и ведущий куда-то дальше. Не к комнате за дверью с бусинами. — Сука… Сука… — нервный шёпот слетает с губ, когда Чуя, вцепившись в собственный плащ и закутавшись в него в попытке спрятаться от окружающих его стен, ныряет внутрь коридора. Нет. Он не позволит себя потащить туда, откуда потом не выберется. Он будет обходить всё до тех пор, пока не придёт в себя, пока не поймёт, что вернулся в сознание достаточно, чтобы принимать решение. Его толкает в спину мерзкий липкий ужас, и Чуя сбегает от лживой комнаты и лживых дневников. Свет от фитильной горелки затухает позади, а дальше — темнота, в которую он погружается всё сильнее. Лучше туда, чем обратно. Спрятаться. Обдумать. Осознать. Попытаться понять, сделать всё, чтобы прекратили дрожать ноги и трястись руки. Ему сложно дышать, хоть шаг спокойный, под ногами разбитый пол в камнях и трескающихся осколках. Пахнет сырой землёй, грязью, мокрой древесиной, и всё густеет и густеет темнота, пока Чуя не приваливается наконец плечом к стене коридора и не замирает так. Дышать. Ему нужно дышать. Как, чёрт побери, прийти в себя, как сделать так, чтобы каждый выдох не казался последним? Перед глазами плывут строчки, качаются падающие иконы, но сам он стоит по колено в каком-то влажном песке. Здесь, во мраке, что-то недостроенное, ещё одна блядская комната пыток?! Ещё одно место, где спятивший Дазай пытался кого-то заставить молиться ради спасения своей сраной души?! Кто этот Дазай. Почему он не другой. Почему не кто-то, кого Чуя хотя бы немного понимает. Как не слышать теперь в собственной голове его шёпот. «…я сохранил свой разум ради этого момента, и я делал хорошие вещи…» «…между нами ничего не закончилось, оно продолжается…» «…всё ещё не могу поверить, что мы встретимся снова, наконец-то, я так долго ждал…» Чутьё панически взвизгивает и ослепляет алым, но слишком поздно. Чуя успевает только яростно дёрнуться в сторону, когда холодная ладонь обхватывает его губы спереди и насильно вжимает затылок в твёрдое плечо, отклоняя назад, пока пальцы другой толкают поршень шприца глубже, пуская по впившейся в горло игле что-то болезненное, закупоривающее сосуды. — Тише… Тише, прости меня… Прости меня, Чуя, я не хотел… — шепчут ему в волосы с надрывной истерикой. — Ты не должен был сюда ходить, понимаешь?.. Всё нормально, не бойся, пожалуйста, это ненадолго… Я обещаю, с тобой всё будет хорошо, прошу, успокойся, я не сделаю тебе больно… Чем бы ни была дрянь, которую приблизившийся со спины Дазай вколол ему, она действует чрезвычайно быстро. Погашенная нервным приступом способность нормально двигаться усугубила абсолютно всё, а сверху к ней навалилась тяжёлая усталость. Руки, которыми он пытался вцепиться в ладонь у своего рта, наливаются свинцом, медленно слабеют и без того дрожащие ноги, в темноте под закрывающимися веками бликуют разноцветные точки. «Он не убьёт меня… Он не убьёт… Он…» — Тише, — повторяет сквозь обморочный туман голос Дазая. Его пальцы наконец-то соскальзывают с губ Чуи, напоследок мягко очертив их, ложатся под влажный от пота затылок, сбив на землю шляпу. — Тише… Осторожно, вот так… Всё будет хорошо, просто… Пожалуйста, Чуя, не делай так больше, ладно?.. И ничего не повторится. Всё будет хорошо. Я делаю это ради тебя. «Ублюдок…» Сквозь накативший медикаментозный сон ему кажется, что он может рассмотреть край скользнувшего мимо плаща и почувствовать мягкость шерстяной ткани. А затем коснувшиеся его лица пальцы откидывают назад потемневшее сознание, заставляя провалиться в глубокий мрак. В нём эхом раздаются незнакомые голоса и чей-то смех. Хриплый от выкуренных сигарет, дробящийся на два — то ниже, то выше, то мрачнее, то слаще. Что-то хрустит и гнётся, кто-то кричит так оглушительно, что разрезает своими воплями темноту в голове. Кто-то шепчет издалека, что только он «сможет это сделать», и снова смех. Красные списки с именами, ползущие под кожей распухшими венами, скрипящий кожаный плащ в пятнах стелется по пожухлой траве. Письма-письма-приказы, опять приказы. Допрос с пристрастием в тире и точках, кто-то опять говорит с ним и шепчет с мольбой: «закончи это». Стреляют ему в голову, а попадают почему-то в шею, иначе почему так колко и больно стало на ней? Чуя хватает пересохшими губами воздух и распахивает пекущие глаза, таращась в высокий потолок. Земляные мокрые своды покрыты острыми рыжими сталактитами, под спиной холодная земля. Пещера?.. Почему он в грёбаной пещере?.. Осознание прошивает мозг ярким импульсом, заставляет мгновенно подорваться и рефлекторно схватиться за горло. Пальцы не прощупывают следов, но Чуя точно знает, что там. — Блять… Ублюдок, — он нервно обшаривает руками собственное тело и с толикой облегчения выдыхает: плащ всё ещё на нём, а в кармане — уплотнение рации. Прежде, чем поднести её к губам, приходится дважды вдохнуть и выдохнуть, пуская кислород внутрь. В том, что Дазай с ним сделал, можно отыскать и хоть какое-то подобие плюса: по крайней мере, отключка вернула способность трезво размышлять. Его всё ещё передёргивает, качает, когда Чуя поднимается на слабых ногах и оглядывается по сторонам. Не просто пещера — в ней стоит какое-то подобие маленьких сколоченных шалашей, то побольше, то поменьше размером. Повсюду раздаётся тихое гудение — работают ящики генераторов, от которых питаются лампы повсюду, и в их свете получается рассмотреть покосившиеся домики, основаниями утопающие в земляных насыпях. Как будто кто-то наспех, но очень упорно пытался построить подобие крошечного города прямо внутри скалы, снаружи которой тихо шуршит волнами залив. — Ты здесь? — снова выдохнув, как получилось, хрипит в рацию Чуя. — Ответь мне, Дазай. — Да, — возвращают ему тихое, полное грусти и вины. — Как ты себя чувствуешь, Чуя?.. Отжав кнопку, он не выдерживает и громко истерично прыскает. О, конечно, какой занимательный вопрос после всего! Он чувствует себя так, что хочется разбежаться и въебаться головой в ближайшую стену. — Хреново, — цедит сквозь зубы Чуя, вновь приблизив ко рту рацию. — Куда ты меня притащил? Дазай на том конце связи вздыхает и скрипит помехами. — Туда, куда ты должен был пойти сам, — в его голосе проступает очевидное, глухое раздражение, и следом он становится настолько громким, что динамик рации разрывает речь миллисекундами тишины. — Зачем ты сделал это?! Тебе так нужно было полезть в эти чёртовы записки Акутагавы? Ах, Чуя, да знал бы, что он вёл их, сжёг бы всю комнату к дьяволу!.. Не смей больше делать это, слышишь? Я всё идеально подготовил, я годами совершенствовал это место, лишь бы с твоим приходом всё прошло замечательно! Не… Не делай так больше. Я не хочу больше. Не хочу. Твоя шея, твои губы… Он сипит на последних словах и с придыханием асфиксии скулит на тонкой ноте: — Твоё тело… Как тогда… Я помню, но оно было не таким… Ты не должен был умереть, я не смог бы, не позволил, Чуя, понимаешь? Прости меня, пожалуйста, я всё исправлю, ты не должен, я больше не хочу этого, давай забудем, ладно?.. Этого не было, я этого не делал, это не я, не я… Его голос душит сильнее, чем собственная истерика. Чуя не может ни сглотнуть, ни нормально выпустить изо рта воздух. Умом он понимает, что это приступ — что Дазай правда сейчас не в себе, у него путается сознание, и, кажется, он говорит вовсе не с самим Чуей, а с кем-то из своего далёкого прошлого. Но то, как он умоляет о прощении, и в то же время клянётся, что ни в чём не виноват, раздирает Накахаре глотку. Слышать это невыносимо. — Дазай. Поговори со мной, — слабо просит он в динамик рации, и надсаженный слезами вой на том конце связи стихает мгновенно. Только громкое дыхание прорывается сквозь расстояние между ними. — Пожалуйста. Что бы там ни было, ему придётся слушать. Придётся взять себя в руки хоть как-то и не дёргаться от звуков, которые издаёт Осаму. Не задумываться так сильно о происходящем вокруг. Это всё ещё не его мир — нужно себе настойчивей напоминать об этом. Это не его Дазай. Сам Чуя не здесь, вернее, конечно, тут, но он сможет уйти. Хах. Ирония, бессердечная сука: как чертовски сильно тошнит от знания, что половина проклятия о «взаимной любви» здесь работает с самого начала. — Ты… Правда хочешь? Хочешь послушать? — с искренней надеждой спрашивает Дазай. — Да, — скрепя сердце, отвечает Чуя. Ему нужно быть осторожнее, чтобы не сорваться самому и не дёрнуть какой-то триггер в чужом черепе. Хотя со вторым всё намного сложнее. Он пробует наугад: — Расскажи мне… Это ты всё тут построил? Он надеется, что этот вопрос достаточно безобиден, и, когда вместо надрывного вопля из рации доносится горделивый смешок, Чуя наконец-то делает первый шаг по подземелью, направляясь к ближайшему из кривых домиков. — Ах, да… Это я, — тон Осаму становится теплее и мягче. — Ты же знаешь, Чуя, я всегда любил это — придумывать что-то, изобретать. Помнишь загадку в музыкальной шкатулке? Я подарил тебе её спустя месяц после нашего знакомства. Тебе она тогда очень понравилась, и я понял по твоим глазам, что хочу делать больше чего-то подобного. «Всё… Гораздо хуже», — обречённо понимает Чуя. — Конечно, помню. Шкатулка, — осторожно врёт он и толкает первую из деревянных дверей. Внутри крошки-домика страшное: детская кровать, маленький письменный стол, полочки. Кривые рисунки цветными карандашами на стенах. О господи. — И ты… решил, что будешь делать не только загадки, но и строить всё это? — М-м-м, ну да, мне пришлось, — тянет медленно Осаму и вздыхает. Сперва кажется, что он отключился, но спустя секунды тишины он вкрадчивым шёпотом добавляет: — Ох, мне пришлось, Чуя. Я подумал потом, что… Знаешь, мне нужно было какое-то заземление. И появились они. После Акутагавы. Акутагава не понимал, он всё испортил. Я решил, что надо пытаться по-другому. Может быть, я смогу умереть однажды. Я придумал. Его опять начинает качать, как колыбель Ньютона, со щелчками. От слов о его смерти во рту вновь появляется привкус речной воды. Чуя поднимает руку, но вместо своих пальцев, сжимающих детский рисунок, видит бледную тонкую ладонь, утопающую в пучине. Пятеро маленьких кривых человечков, один в розовом платьице. Рядом — два человечка повыше. У первого кривыми штрихами красного карандаша набросаны короткие волосы, у второго — так же неровно и каракулями — очерчен чёрный плащ. «Мая симья» — гласит надпись наверху. — Что ты придумал? — тихо спрашивает Чуя. Ему кажется, он понимает, что видит в ребяческой попытке рисовать. — Как умереть, — шепчет скрипучий динамик в его руке. — Тогда… Тогда война началась, знаешь? Ты всё пропустил, пока спал здесь. Я решил, что дам тебе время отдохнуть, а сам приду немного позже. И я ушёл. Было много жертв, везде говорили о потерях и трупах, и я подумал тогда: может быть, я тоже так смогу? Неважно, что не получалось иначе, должен же быть ещё один выход. Он громко сглатывает и поспешно продолжает с вновь проступающей в голосе паникой: — Чуя, ты не подумай, пожалуйста, я не бросал тебя одного! Напротив, я собирался к тебе, просто очень долго собирался, книги все перебирал, вот… Акутагаву забрал. Но он сам виноват. И он не помог, и книги не помогли, но я знал, что должно быть что-то ещё. И я поехал туда, где объявили тревогу. Знаешь, Чуя… А умирать не страшно, когда ты спишь в этом доме. Чем бы ни была эта фраза — вновь его шизофреническим бредом или какой-то завуалированной правдой, — от неё всё равно пополз мерзкий холодный пот по спине. Чуя кладёт рисунок на постель, покрытую лоскутным пыльным одеялом, и выходит наружу, чтобы пойти дальше. — Там должны были сбросить бомбу, — голос Дазая стал ровнее, чётче, будто он смог взять себя в руки. И по этим словам Чуя смог понять, о чём идёт речь: Вторая Мировая Война. После смерти Акутагавы прошло целых сорок пять лет, когда атомный взрыв накрыл сперва Хиросиму, а потом и Нагасаки. Понимание заставляет замереть на половине шага: нет, Дазай же не имеет в виду… — Я не был уверен, но предполагал, что взрыв такого масштаба сможет развоплотить меня до атомов. Каким бы сильным ни было проклятие, против такого никакое тело не устоит. Правда, мне немного не повезло. Опоздал, до центра не добрался — так что меня просто слегка покалечило. Правда… Хах. Правда, Одасаку так не считал. «Одасаку… О чёрт» Пятеро детей, мужчина со штрихами красных волос. «Потом появились они». — Кто… Кто такой Одасаку? — шаги Чуи тихо шуршат по земле, когда он отходит от крошечного домика — не хочет, не может. Лучше дальше наворачивать круги, лучше он не будет всего этого видеть. Дазай в рации тепло усмехается, но под конец этого вновь начинает задыхаться. Тем не менее, он явно пытается говорить так адекватно, как только может. — Друг. Не сразу, но друг. Он дезертировал с поля боя: не хотел убивать, но и сбежать далеко не мог. Приютил у себя сирот войны. Представляешь, Чуя? В наше с тобой время за такое и вскрыть могли, а спустя всего каких-то семьдесят лет мужчина мог принять пятерых детей, пусть и в условиях войны. Он и меня нашёл. Помню… Помню, что проснулся не от боли, а потому что возле меня разговаривали. Они думали, что я умер, но откуда им было знать, это не так. А я тогда вдруг впервые за очень-очень долгое время почувствовал что-то… Что-то тёплое внутри себя. Чуя. Я рассказал всё Одасаку. Он был очень добр ко мне, я не смог бы врать. Я пытался скрывать правду от Акутагавы, когда он признался мне в своих чувствах, аккуратно отводил от себя, но потом он перешёл все границы и… — Дазай переводит дыхание, чтобы с грустным смешком продолжить: — Всё закончилось вот так. Я не хотел, чтобы всё повторилось с Одасаку, и я рассказал ему. Мы сидели в бункере. Его дети спали. А я говорил ему про тебя, про себя, про нас. Я был самым счастливым человеком в то мгновение, потому что он меня принял… таким. Вот, как выглядит эта сторона одиночества. Даже более глубокая, чем казалось на первый взгляд. Чуя продолжает бродить по пещере, бездумно поддевая носком тяжёлых ботинок камни, шурша полами плаща и оглядываясь по сторонам. Пять маленьких домиков, один чуть побольше, а рядом — ещё две постройки. Осаму, как смог, постарался придать им хоть немного более аккуратный вид, и на одном даже висит дощечка на цепи с надписью «школа». — Ты решил их спасти? — понимающе спрашивает Чуя. Как же это жутко и несоизмеримо больно: испытывать искреннее сочувствие к нему, но всё ещё видеть, закрывая веки, письма Акутагавы самому себе. — Да, — отзывается с теплотой Осаму. — У меня всё ещё был наш дом. Здесь, ну… Не было подходящего места, но я мог создать его сам. Мне очень хотелось отплатить тому, кто был так добр со мной — просто по факту того, что я есть. И я привёз их сюда, скрывая от военных, перед которыми Одасаку считался предателем. Сначала они жили на втором этаже, но там было слишком мало места. Никто из детей не жаловался, а Одасаку и вовсе постоянно благодарил. И всё же я понимал, что этого мало — я хочу сделать больше. Я хотел исправить. Сделать хорошие вещи. Эти пещеры под твоим особняком — лучшее, что мне пришло в голову, а времени всегда было в избытке. И я сделал всё для них. Тебе нравится школа? Я думал, может, смогу их научить чему-нибудь, а ещё ведь были твои старые книги. И ещё… Он продолжает и продолжает говорить. Рассказывать о том, как сам, сбивая в кровь пальцы, делал всё это под чутким присмотром Одасаку, который «так и не понял, что мне не нужно отдыхать». Как впервые дети спустились сюда и были сначала в ужасе: жить под землёй? Слишком сильно напоминало окопы и бункеры, но не после того, как Дазай показал им здесь всё. Он сделал это крошечное подобие школы на пять парт, куда заходит Чуя и прислоняется плечом к грубому срубу дверного косяка, растерянно рассматривая всё внутри. Правда, как будто класс. Даже доска есть. И видно, что пусть и криво, как есть, из не самых лучших материалов, но сделано с искренней любовью и желанием подарить что-то хорошее. — Тогда я думал, — голос Осаму вновь надламывается, — что будет немного проще. Я продолжал искать. У меня же, знаешь… Есть тут своё местечко рядом с тобой. Кабинет, куда я тащил и книги, и якобы проклятые артефакты, которые искал по всей стране. Было два варианта, Чуя: вернуть тебя или умереть самому. Но даже так, пока я знал, к чему всё идёт… Я думал, что всё стало хоть капельку лучше. Они улыбались мне. Красивые милые дети. И по вечерам Одасаку заваривал вкусный чай. Мы много говорили и много молчали. Единственное, о чём я просил его, — не спускаться дальше. Не ходить в мой кабинет. И детям тоже запретил. Замки сделал. Его тон, медленно спускающийся к шёпоту, слишком хорошо даёт понять, что было не так. Чуя останавливается наконец-то и жмурит глаза. Очень легко представить всё это. Разгар войны, где сломленные судьбы маленькой семьи Сакуноске и обезумевшего Дазая случайно переплелись, вцепились друг в друга, чтобы выжить. Вот здесь, в пещере, пусть жутко и странно, но жили люди — крошечная пятёрка рисовала милые вещи и сидела в подобие класса, а потом они садились в последнем из домов, где были и диван, и книжный шкаф, и стол с множеством стульев вокруг. Тут проходили тихие вечера на семерых, в которых Дазай пытался забыть о том, что… Что в соседней комнате был заперт Акутагава, которого он лично уничтожил. Чёрт. Как это просто возможно осознать? Две разные, болезненные картины — хрустящая костями и пахнущая восковыми свечами и блестящая светом тусклых, но уютных фонарей, парящая ароматом бергамота и масляных красок. И среди всего этого — Осаму на руинах бесконечной жизни. С трупом у сердца и проклинающий себя за каждый пройденный день. — Что с ними случилось, Дазай? — пытаясь сморгнуть то, что вроде бы должно быть слезами в глазах, спрашивает Чуя. Он сжимает до побеления губы и снова вдавливает кнопку, повторяя: — Что случилось с детьми и Одасаку? Он теперь правда хочет понять. Почему столько тепла хотя бы в этой точке дома теперь стоит заброшенными могильниками. — Я… — Дазай растерянно вздыхает. — Я не знаю?.. Я не знаю, Чуя. Это просто случилось. Уже после войны. Когда Одасаку не было дома — он иногда уезжал недалеко, знаешь, хотел чем-то помочь, продукты брал на фермах и рынках, а я оставался тут. С ними. А дети… Чуя, дети очень любознательные. Помни об этом всегда. Я же им постоянно рассказывал о тебе, о том, что делал эти все, ну, загадки, шкатулки с головоломками, игрушки для тебя. И для них тоже делал — куда же детям без игрушек… Понимаешь? — Да. — Нет, — сиплый каркающий смешок искажается скрипом динамика. — Не надо, Чуя. Пожалуйста, не понимай этого. Я не хочу, чтобы ты понимал. Они ведь, дети, понимали слишком хорошо. Умные. Внимательные. Разобрались, как зайти в мой кабинет, думали, там смогут найти какую-нибудь новую занятную штуковину, над которой я работал. А нашли… Чуя. Только не это. Чуя невольно приседает вниз, к земле, обхватывая себя одной рукой. В его уши врывается снова этот тихий скулящий звук, полный безумной вины, стыда, желания забыть и никогда не вспоминать. — Они нашли, Чуя, — сквозь надрывный смешок шепчет Дазай, — нашли эту чертовщину. Я же собирал их, понимаешь?.. У меня же было два варианта. И я не мог, у меня не получалось вернуть тебя, Чуя. Ты спал и не просыпался. И я тоже хотел спать. И я нашёл вещи, про которые говорили, мол, проклятые-проклятые. Вдруг бы на мне сработало? Я хотел, чтобы сработало. А оно нет. На мне нет. А на них да… На них да. — О чёрт… Вот оно что. Он не убил их. Это была случайность. И это… Наверное, это даже хуже. Тот гнетущий, мерзкий образ, что успел сложиться в голове Чуи, сыплется сейчас и крошится на кусочки. Дазай, который, как смог, попытался обрести хоть немного тепла, он просто… Это просто случилось. Как досадное недоразумение. Как детская шутка с плохим исходом. — Дазай, мне… — он давится кошмарным словом «жаль», потому что не знает, как сказать это словами. Как выразить всё то, что ощущает к этому человеку. — Я подумал тогда, — задыхающиеся звуки прерываются, когда Осаму на том конце рации делает глубокий громкий вдох и продолжает будто бы чуть спокойнее и снова ровнее, — что, может быть, что-то сработает. Мои идеи, мои книги, наши с тобой знания, которые остались — они не спасли тебя, но я решил, что это из-за того, что нас прокляли. Но дети-то были чистыми. Светлыми. Их должно было спасти. Мне помешал Одасаку. Он вернулся слишком рано и нашёл… нас. Меня и их. Одасаку… Хах. Чуя. Ты знаешь, как чувствуется осознание, что всё это время тебя считали сумасшедшим? Он начинает слабо смеяться, но с каждым мгновением делает это всё громче и надрывистей, словно пытается вытолкнуть из груди что-то острое, откашляться, выплюнуть застывшую кровь. От этих звуков, от предположения, что случилось дальше, Чуя сжимается в объятиях самого себя сильнее и прячет лоб в сложенных на коленях руках. Чёрт побери. За что это всё. Почему такой мир, как этот, существует. Кто написал его в Книге. Кто сделал это с Дазаем. — Он решил!.. — Осаму громко всхлипывает от смеха. — Он решил, что я чокнутый! Ещё тогда, когда я ему рассказал о себе, о том, что сколько бы ни пытался — не могу умереть! Когда рассказывал ему о тебе, о том, что ты умер из-за меня! Подожди-подожди, мой дорогой Чуя, как там он сказал… Ах! Точно! «Дазай, ты бредишь. У тебя посттравматическое расстройство из-за войны». Войны, Чуя, в которой я не принимал никакого участия, я жил до неё и живу после! А он говорил мне это, пока я стоял там, чёрт побери, возле трупов его детей! Он… Он не слушал, хотя я пытался объяснить ещё раз. И обвинял меня в том, что я их уб… Я не делал этого, Чуя. Это не я. Ты веришь мне? Чуя. Скажи, что ты веришь мне! Палец скользит по кнопке, когда Чуя пытается нажать её ослабевшей рукой. Он с трудом разлепляет дрожащие губы и хрипло произносит в динамик: — Я тебе верю. Дазай захлёбывается смехом. — Я знаю, знаю, ты же мой Чуя, ты же… Ты же всегда был со мной. Ты сейчас со мной, это главное, а Одасаку… Одасаку, — он вновь взрывается истерикой. — Одасаку не верил, и я решил, что докажу ему. Я, хах, любил тот старый револьвер, который был при мне ещё давным-давно, ты его помнишь? Такой, с резьбой на металле в виде цветка. Красивый револьвер, и он до сих пор стреляет. И я… Я застрелился. Чтобы он поверил мне. Только Одасаку поверил во что-то другое… Он поверил, что я умер. А когда понял, что нет, когда я поднялся, он… Его тон падает ниже, до пронзительного ледяного шёпота, пустого и настолько тяжёлого, что непонятно, как вообще он ещё способен говорить. — Он назвал меня чудовищем. Сказал, что я монстр. Я не… Чуя. Тихо. Тихо. Я помню. Помню, что ты здесь, со мной. Ты так не считаешь. Тихо. Я… Он попытался сбежать. Мне нужно было его остановить. Он бы привёл сюда кого-то чужого. Он ведь здесь всё знал. Он мог притащить сюда кого угодно. Полицию. Военных. Врачей доморощенных. Но дело было не во мне. Дело в тебе, Чуя. Понимаешь? Они бы забрали тебя. Они бы забрали тебя. А ты спишь в этом доме. И ты должен быть здесь. Со мной. Я бы не отдал. И я не отдал. Я целился ему в спину. В плечо. Но у меня рука дрожала. Когда стреляешь себе в голову, потом сложно. Прийти в себя. Чуя. Я промахнулся. Совсем немного. Я попал не в плечо. Чуть правее и ниже. Там сердце. Чуя. Там есть сердце. Я помню. Твоё тоже там было. Если бы он мог что-то сказать на эти слова… Если бы только мог. Но говорить нечего. Расслабляя палец на кнопке рации, Чуя приподнимает голову. Пещера всё ещё на месте — такая же высокая, покрытая мерцающим полумраком, и домики всё ещё стоят, и вывеска «школа» на месте. А там, за стеной, слышно шелест волн в заливе, возле которого он совсем недавно стоял на краю обрыва, и было там шесть могил. Одна чуть больше и пять поменьше, без надписей и имён, без дат жизни, они просто были. — И никого больше не было, — тихо и без единой эмоции в голосе говорит Дазай. — Больше никто не приходил. Я сам их искал и находил, пытался заново, записи-то все остались. Мне больше не хотелось, чтобы кто-то знал, я просто ждал, когда получится, и пытался. А потом… Потом узнал. До меня дошли слухи, что есть такой человек. С огненно-рыжими, как пламя, волосами и самыми чистыми голубыми глазами. И он есть здесь. Тебя зовут Чуя. Ты всё ещё спишь здесь, но ты сейчас говоришь со мной. Ты же говоришь? Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Он, как может, утирает мокрое лицо рукавом пыльного плаща и поднимается с земли, удерживаясь на слабых ногах. Сжимает крепче пальцы на рации, встряхивает волосами, рассыпавшимися без пропавшей где-то резинки по плечам. — Я говорю с тобой, — отвечает Чуя, стиснув кнопку и медленно развернувшись вокруг своей оси. В обратной от домиков стороне есть сужающийся проход, и ему кажется, именно в ту сторону идти и нужно. — Я здесь, Дазай. — Назови меня по имени. — Я… Я здесь, Осаму. — Ты здесь, — ласково, тепло смеются ему в ответ, так, словно ничего не было. Будто всё совершенно нормально. — Как и раньше. Чуя, есть вещи, про которые я хочу тебе сказать больше. Но я хочу видеть тебя. Твоё лицо. Твоё тело. Как ты говоришь со мной в ответ. Я хочу услышать не только твой голос. Я хочу услышать твоё сердце. Он старается не сбиваться на шаге, пока бредёт через пещеру и сжимает зубы всё сильнее. Мышцы стынут от окропившего их холода, дрожат обёрнутые в плащ конечности. Так ощущается страх. Теперь уже тихий. Осознанный. Впервые в жизни Чуя искренне готов сказать, пусть и не вслух, что боится Дазая Осаму. — Я буду ждать тебя на нашем любимом месте, — нежный дрожащий шёпот льётся ему в уши набатной мелодией. — Ты не сбежишь. Я знаю, что ты придёшь. Ты ведь всё ещё… Так сильно меня любишь. С глухим щелчком рация отключается, и больше динамик не заговаривает вновь. Это уже и не нужно. На негнущихся ногах Чуя толкает незапертый заслон и вновь оказывается в комнате с тремя дверьми. Та, что ведёт в гробницу Акутагавы, по-прежнему открыта — широко, настежь. Сквозь проход видно сваленные на пол вещи, разорванные в клочья бумажные листы, разбитый фитильный фонарь. Но вместо того, чтобы всматриваться в разрушенный мрак, Чуя поворачивается к последнему замку с клавиатурой. Клавиши щёлкают под его пальцами, когда он уже без единого сомнения отбивает по ним «К.А.Ш.И.М.У.Р.А.». Ручка легко нажимается под его рукой, когда Накахара молча заходит внутрь. Вот теперь это больше похоже на дом. Немного вычурный, но красивый. Никаких пыльных обивок, кирпичных стен в иконах и жёстких деревянных срубов: он идёт через узкий коридор, тонущий в тёплом освещении ярких ламп. Выходит в небольшую гостиную, обустроенную со вкусом и любовью, полную ваз с пышущими жизнью цветами и мелкими милыми безделицами. Рассматривает через чуть приоткрытую дверь большую ванную комнату с баснословно дорогим фаянсом и лепниной. Бредёт дальше, всё больше и больше понимая происходящее. Повсюду видна лёгкость и свежесть: в высоких потолках, в которых нет и намёка на пещерный свод, в светлых стенах, резной мебели, украшенной позолоченной вязью. «И это был твой дом», — думает Чуя, ведя ладонью по краю белоснежного рояля в центре гостиной. На перчатках не остаётся ни следа пыли. Наверное, и не был. Он сомневается, что здесь действительно когда-то жил он сам из прошлого и тогда ещё настоящий Дазай. Но именно так в его понимании и выглядит его любовь. Ты спишь здесь, так он постоянно говорит, и эта метафора об общем прошлом отдаёт вязкостью боли. Холодным обречённым страхом. Всё так красиво — и всё ради мертвеца, которого Осаму не смог вернуть за сотню лет, но попытался хотя бы так отбросить себя в счастливое, пожалуй, прошлое. Ему не поддаётся одна из дверей, но он сильно и не старается, потому что доступна другая. Аккуратная светлая спальня, утопленная в золотом блеске множества источников света. Однако. Как много он делал, чтобы здесь не было так же ужасно, как в остальной части дома. Сколько, должно быть, усилий приложено, чтобы сохранять всё в такой чистоте, не гасить лампы в абажурах. Чтобы большая и на вид очень мягкая постель с кованым металлическим изголовьем, похожим на входные ворота, оставалась такой же свежей. Чтобы шкаф из белого дерева в углу был таким же привлекающим внимание. И среди этого бесспорно полного любви, но безумно мёртвого на столе покоится аккуратный толстенький дневник, из которого краями торчат чужие листы. С первой же страницы на него смотрит он сам: выполненный лёгкими карандашными набросками «Чуя Кашимура» сидит, подобрав ноги, на качелях в саду с водопадом. Его густые блестящие волосы подняты наверх дорогой заколкой, лёгкая рубашка облегает тело и струится ниже, заправленная краями в тёмные брюки. В его расслабленной позе столько покоя, и он отражается в улыбчивом мягком лице, повёрнутом к тому, кто так искусно и старательно его рисовал. — Это место не было бы моим любимым без тебя, — Чуя читает подпись почерком Дазая и прикрывает глаза. — О господи… Их много — таких рисунков, и на каждом из них сам Чуя. Где-то Осаму изображал и себя, как на том, где они кружат в подобие вальса, только Дазай на рисунке едва ли прорисован, так грубые штрихи, в отличие от каждой детали, которую он нанёс на одежду Кашимуры. «Первая встреча». Чуя и обнявшая его за талию женщина. Снова едва-едва прорисованная. «Ты просил, чтобы я нарисовал твою сестру Отоме. Что вышло, дорогой, прости-прости!» Чуя, спящий в окружении огромного количества книг. «Ты знаешь, что слишком мил, когда дремлешь во время чтения?» Всё больше и больше, и наконец они заканчиваются, переходя уже в записи от руки. В иероглифах Чуя узнаёт собственный почерк. «Не забыть — Осаму хотел, чтобы мы выбрались за город. Окинава?» «В субботу — книги!» «Отоме обещала приехать через неделю. Уборка!» Из последней страницы блокнота вылетает вырванный и сложенный вдвое лист, полностью покрытый пятнами влаги, смятый на кончиках, истрёпанный, будто его сжимали в руках слишком часто. И тем не менее, он цел и даже читаем. «Когда она рассказала, я сначала не поверил. Должно было быть разумное объяснение тому, что мне становилось хуже с каждым днём. Сперва к нам приезжал частный доктор, который ничего не нашёл. К семейному я обращаться вовсе не стал: после того, как я вышел замуж за Осаму, мне непрозрачно дали понять, что такие блага больше не доступны. Ну и ладно. Всё равно теперь я знаю, что он бы и не смог помочь. Отоме хватило одного взгляда, чтобы всё понять. Она так кричала — ни разу прежде не видел её такой. Впрочем, потом пришёл мой черёд. Господь всемогущий, что ты наделал, Осаму?! О нет, я, конечно, понимал твоё беспокойство, но кто бы знал… Поверить не могу, что те слова стали для тебя таким большим ударом, что ты решился прибегнуть к ритуальной магии! И что теперь? Безусловно, я могу гордиться: теперь мой муж будет вечно молод. Только я испытываю, так скажем, лёгкий дискомфорт от понимания, что самому скоро в гроб ложиться. Кошмар. Мне приходится писать это всё, чтобы совсем не спятить. Ты теперь смотришь на меня так, как будто я уже тут рассыпался на кусочки. Надоело — нет, правда, я же не собираюсь умирать так просто! Отоме пообещала помочь. Я сомневаюсь, что она ищет все эти книги в своём храме и спрашивает у других жриц за твоё здоровье — она не очень-то в восторге от того, что ты сделал. Но я уверен, что сняв проклятие с себя самого, я помогу и тебе. Не собираюсь слушать этот бред про «великое горе, наложенное»… Как ты там сам сказал, кому ты свои мольбы об общем бессмертии отправлял? Арахи. Араху… Арахабки, что ли? Вот в него не верю. Но книги переберу все, что прислала сестра. Уже привезли первую партию. Мне повезло на втором томе (хоть читать его было настолько утомительно, что впору в петлю лезть и не дожидаться срока). Я ещё не до конца разобрался — слишком мудрёно всё написано. Но «божественное благословение», пожалуй, у меня есть — опять же, спасибо доле Отоме среди мико. Осталось понять, что делать с «сердцем возлюбленного». Ох, Осаму. Тебе лишь бы дай влезть в какую-то авантюру. Как только мы разберёмся с этим вместе, насильно тебя отвезу куда-нибудь в лес. Будем сидеть там и молиться какому-нибудь дурацкому дереву, пока у тебя уши не отмёрзнут. Идиот! Шучу, конечно. Люблю. Чуя.»