Пятнадцать первых поцелуев

— …ваешь от меня! Снова! Имей хоть каплю совести рассказать правду! — Ты ничего не сможешь с этим сделать! — Да почему ты так в этом уверен?! Ты, блять, один раз так уже думал, и из-за этого умер Сакуноске! Дети погибли! — Не приплетай сюда это… — А то что?! Свалишь, зная, что я не могу пойти за тобой?! Если не ради меня, так хоть ради чёртовых людей, которые могут сдохнуть, расскажи мне всё! Его губы шевелятся сами по себе. Чуя не понимает совершенно, о чём идёт речь, и говорить не хочет, но, как по инерции, рот этой версии продолжает выплёвывать кажущиеся слишком жестокими слова в лицо стоящего напротив Дазая. Они точно спорят о чём-то, и Осаму скрывает какую-то «правду», но у Чуи едва ли выходит успеть собраться с силами и одёрнуть самого себя. К моменту, когда он насильно сжимает зубы и пытается прикусить самому себе язык, желательно до крови и боли, Дазай отшатывается назад, будто его сильно ударили в грудь. Карие глаза наполняются смятением, нервно дёргаются зрачки, переводящие взгляд с Чуи на то, что находится позади него. А потом Осаму поджимает губы до побеления, круто разворачивается на каблуках туфель и просто уходит через железную дверь, напоследок хлопнув ей с грохотом. Чуя остаётся один. — Блять, — вздыхает он, отмерев только спустя секунды, и с силой трёт горящее лицо. — Ну какого хуя на этот раз… С каждым перемещением он всё больше хочет вернуться в самый первый мир и схватить кицунэ за его длинные хвосты, а потом — и за не менее длинный язык, чтобы встряхнуть как следует и спросить «а какого хрена?!». Должен же был быть способ как-то, ну… подстроить перебросы по-другому? Чтобы его не швыряло каждый раз в обстоятельства неизвестности и не вынуждало прямо в гуще событий искать ответы на вопросы. О, было бы намного проще сходу одёргивать каждого встреченного Дазая и просто орать ему в лицо: «так, стоп, я — не он, завали ебало и объясни, где я оказался!». Не исключено, что в какой-то момент одна из версий Осаму за это ему бы дала в челюсть машинально, а Чуя бы не успел увернуться, будучи дезориентированным. Вот этот Дазай точно мог бы втащить, судя по тому, как активно они сейчас ругались по неизвестной причине. Слова здешнего Накахары об Оде явно были лишними: это и так было понятно. Обвинять Дазая хоть в чём-то, с ним связанным, было верхом скотства, какой бы ни была ситуация. Даже Чуя, будучи в своём мире и не желающий так сильно стать ближе, понять и разобраться, ни разу не проехался лишним словом по истории с Сакуноске. Что в момент встречи в пыточной, где как раз это давление было бы идеальным рычагом, что в момент битвы с Лавкрафтом, когда за каждую неприятную колкость хотелось из Дазая душу выбить одним ударом. Да и после Мерсо, в котором его едва не прикончил блядский план, названный Осаму ёмким «Водолаз», не возникло и мысли зацепить Оду, чтобы сделать больнее. Просто были темы, которые, как бы они ни ссорились впоследствии, затрагивать нельзя было. Строгое табу лежало на Флагах и Поле после шестнадцати, такое же — на Оде. Они это не обговаривали никак: не было момента, чтобы Чуя сел напротив Дазая, сложил чинно-благородно руки на груди и предложил мировую. «Вот тут проходит граница, да? И мы за неё не переступаем. В остальном можем хуесосить друг друга, сколько пожелаем». Да уж, это было бы странно даже для них нынешних. Самого себя оправдывать — гиблое дело, но, подышав ровно минуту той самой квадратичной практикой от сестрицы Коё, Чуя позволил себе подумать, что какая-то причина могла быть. Вряд ли ссора случилась на пустом месте. Он разминает пальцы, вдруг показавшиеся какими-то слишком неудобными, зачёсывает наверх распущенные волосы и прислушивается к себе. Вот оно, на месте — то, что попытался найти: на уровне сердца и чуть правее, вокруг лёгких, обвивается жар, а самое его сосредоточие лежит прямо в солнечном сплетении, как маленькая нейтронная звезда. Значит, не показалось, и те шмотки на Дазае — тоже. Песочного цвета плащ, галстук-боло с крупным — очевидно искусственным — камнем, приталенный жилет и светлые брюки. Образ, который в последний раз Чуя видел на том актёре, который так искренне и беззаботно притворялся Дазаем и был им по своей сути. Только здесь есть дар: даже не Смутная Печаль, а, если покопаться внутри, шевеление горячих щупалец, подкрадывающихся к желудку — Арахабаки. Поэтому не просто такой же костюм, наверняка мир, сильно похожий на его. К сожалению, прошлая вселенная дала ему весьма горький урок: не всё, что похоже на твоё родное, им является, будь осторожен. Что ж. Местный Накахара, по всей видимости, охренеть насколько осторожный, потому что помещение, где происходил непонятный спор, точно не похоже на хоть одну из его квартир. — Вау, — окончательно урезонив колотящееся слишком быстро сердце, произносит Чуя и оглядывается: пока даже не ради информации, а действительно в искреннем недоумении. — И что это за хуйня? «Хуйнёй» было что-то, в чём он мог бы опознать случайный бункер мафии. С тем лишь исключением, что обычно в таких присутствовала специальная охрана. У Порта подобных комнат два на два расплодилось немало ещё во времена спятившего босса — тот был просто помешан на идее, что однажды по его сокровищу-штабу ударят из всех пушек. Один из таких скрытых залов «Овцы» нашли задолго до того, как Чуя встретился с Дазаем. Они взялись за него потому, что знали наверняка: внутри хранится слишком много ценного — оружие, деньги, даже кое-что из непортящегося съестного, а такие штуки были на вес золота в Сурибачи. Когда из восьми нападающих вернулось только трое, Чуя был первым, кто сказал на Совете «нет». С ним не согласились, вернее, не сразу. У всех было право голоса и право вето, но никто из «Овец» не был им. Это был один из тех редких случаев, когда Чуя воспользовался своим даром в качестве аргумента и потом ни разу не пожалел. Спустя годы, когда он однажды вспомнил о бункерах и спросил у Дазая, что с ними стало, тот пожал плечами. — Только два из них действительно имели в себе что-то ценное, остальные были ловушкой, — сказал он тогда, не поднимая головы: пока Чуя точил кинжал, сам Осаму разбирал и собирал заново «Беретту». Пусть он мог делать это с закрытыми глазами, почему-то на Чую отказался смотреть. — А ты думаешь, что старый параноик действительно бы дал так многим людям узнать о своих драконьих пещерах? Если это место, куда попал Чуя, является одним из подставных убежищ, всё становится только страннее. Здесь всего две комнаты: основная и какое-то подобие душевой — на самом деле, просто дыра в полу, даже не прикрытая решёткой, в качестве слива и ещё одна, видимо, вместо туалета. И в этой гадости, и в «гостиной» всё пространство освещают тусклые лампочки, висящие на оголённых проводах — короткого замыкания точно не избежать рано или поздно. Вместо кровати — весьма потрёпанный и весь в каких-то пятнах футон, вместо стола — бетонная плита. Удивительно, что здесь вообще есть электричество с таким набором мебели и при полном отсутствии окон, но тем не менее проводка тянется к крошечному холодильнику с поцарапанной дверью, а ещё к просто невероятному, действительно впечатляющему количеству навороченной техники. Чуя без труда узнаёт в ней УКВ-сканнер для прослушки полицейских частот, несколько «глушилок», пару весьма старых, но рабочих мониторов и просто чудовищное собрание видеокамер, микрофонов и прочих вещей для отслеживания, никуда не подключённых. Но он однозначно уверен: здесь и половины не лежит из того, что находится в активном состоянии и наверняка выходит наружу. — И от кого ты так прячешься… — спрашивает у себя местного Чуя, разглядывая переплетённые, как клубок змей, шнуры на полу. По правде сказать, весь этот околошпионский антураж его скорее напрягает, чем радует. Несложно сложить два и два — а точнее, картинки на мониторах и пиликающие непонятными сигналами микшеры, — чтобы понять: здесь всё нечисто. Мало похоже на то, чтобы этот Накахара правда пытался следить за кем-то, скорее — следили за ним, иначе зачем сидеть в настолько изолированном и убогом месте? Только потому, что сложнее вычислить находящегося внутри. На фоне всего безобразия и абсурда Чуя не сразу замечает простые картонные коробки в углу и стоящее прямо на одной из них чуть надколотое зеркало размером с ладонь. Но вот то, что из этого хлама торчат… волосы? Это не могло не привлечь его внимание рано или поздно. — Да ладно, ты шутишь что ли? О ссоре с местной версией Осаму он забывает всего на немного, пытаясь сосредоточиться на базовой информации. А она вся подводит его к тому, что здесь, в этом мире, снова что-то пошло не так, иначе почему здешний Накахара хранит у себя с десяток париков? Все одинаково чёрные, но немного разные по форме: где-то срезан затылок, у каких-то чёлка ложится по-особенному. В другой коробке — поменьше — он находит несколько контейнеров для линз, а в пакете рядом — свёртки с одеждой. Поярче и попроще, что-то сродни дизайнерских прикидов и очень-очень дешёвые вещи, которые намекают: подобный хлам можно найти только на помойке или в пунктах приёма пожертвований для бездомных. Вывод напрашивается только один и весьма однозначный: итак, он не просто скрывается от мира, а ещё и внешность, как получается, меняет. И судя по отражению в чистом, пусть и не совсем целом зеркале, ему, как и Дазаю, примерно столько, сколько и должно быть — около двадцати двух. Ни один из попавшихся миров так и не принёс ему хоть какого-то спокойствия. Каждый божий раз происходит какая-то чертовщина, и даже в местах, которые настолько сильно ему кажутся знакомыми, обязательно всё пойдёт не так. В прошлый раз это был Дазай, который… о котором… который пообещал ему всё. Чуя коротко качает головой, покривив губы. Он должен верить и не обязан сосредоточиваться и дальше на этом. У него есть теперь этот мир, не менее странный и заковыристый, чем прошлый. Но хотя бы Дазай не выглядел даже в пылу скандала так, будто собирался ему свернуть шею, и это показатель. Как и то, что они, вроде как, общаются тут настолько тесно, чтобы Чуя был в курсе подробностей об истории с Одасаку. Он складывает парики и линзы на место и уже собирается поставить поверх коробок зеркало, но потрескавшаяся чёрная ножка, слабо перемотанная скотчем, надламывается в его руках. Отражающее стекло падает на бетонный пол с глухим «дзинь», и от сколотого края расползаются, как паутина, полосы, раскалывая зеркало на кусочки. — Чёрт! — сдавленно ругается Чуя, а потом матерится уже отчётливей, когда случайно чиркает подушечкой пальца по острому краю. На коже тут же выступает алая капля. — Ох блять… Чего? Не то чтобы вид крови его может напугать — точно не в тех обстоятельствах жизни, какую он имеет. Удивляет и смущает другое: утерев сгусток о ткань чёрных спортивных штанов и поднеся палец к глазам, он всматривается в свежую ранку, но вместо неё разглядывает ровные папиллярные линии, складывающиеся в уникальный отпечаток пальца. Которого не должно быть. По этой причине он и смог воспользоваться однажды, в одном из миров, мобильником своей альтернативной версии только через распознавание лица: тот Чуя состоял в мафии, и пусть он носил в себе не гравитацию, а дар обнуления, история от этого не менялась — всем членам Порта сводили отпечатки, чтобы никакая дактилоскопия не помогла в случае чего органам власти отследить их. У него и Дазая их не стало ещё в пятнадцать, спустя месяц после того, как Чуя присоединился к Мори и принял это условие: не сказать, чтобы его так сильно беспокоило наличие или отсутствие символов на коже. Даже без них подушечки его пальцев не были гладкими: мелкие шрамы от неудачных использований ножа так и остались навсегда. Но. Но это проблема здесь. Не до конца веря в дикое предположение, Чуя поспешно задирает на себе футболку и щупает бока спереди и сзади, а когда убеждается во всём, вздыхает. — Вот ведь срань. Итак, Дазай очевидно детектив, и дар при нём, как и Смутная Печаль Чуи снова к нему вернулась. Они оба достаточно взрослые и вроде бы общаются настолько хорошо, чтобы местный Накахара пустил к себе Осаму, даже скрываясь от всего остального мира. Отпечатки пальцев вновь на месте, а вот шрамов от пыток в подземелье дока Н нет. Единственное, чем это всё можно объяснить, — этот Чуя не состоит в мафии и никогда в ней не был. В отличие от многих других вещей, о которых он так или иначе задумывался ещё до попадания в другие миры, мысль о непричастности к Порту для него новая. Чуя никогда всерьёз не рассуждал о том, что случилось бы с ним, не нагрянь Дазай в Сурибачи по делу о прошлом главе. Просто в какой-то момент это стало неважно: Чуя сам повязал себя с долгом сперва рядового члена, потом чуть более высокого чина, а после — Исполнителя. Другой жизни он не представлял и не собирался. Что-то пошло не так в этом мире, но это не вызывает такого же тошнотворного неприятия, как в предыдущий раз. Возможно, потому, что Дазай не смотрит на него как на чёртову собаку, ослушавшуюся приказа. Дазай… Дазай вообще самая интересная составляющая этой странной временной линии, впрочем, как и всегда. — Мы с тобой общаемся, — вслух проговаривает Чуя, наворачивая круги по тесной и холодной комнате и скребя подбородок в непонимании. — Этот я упоминал, что Сакуноске и его дети погибли, значит, ты был в Порту, но ушёл. А меня там никогда не было. И какого тогда чёрта?.. Нет, серьёзно, какого чёрта? Как так вышло в итоге, что у них совершенно нет истории Двойного Чёрного за спиной, но Дазай не выглядит, как злейший враг или незнакомый человек? Более того, он опять же был здесь, в этом бункере, а значит здешний Накахара подпустил его настолько близко к себе и доверился не меньше, чем сам Чуя доверяет своему Осаму. Он честно пытается себе представить ситуацию, в которой всё бы сложилось именно так, и не понимает. Бродит взад-вперёд по бетонной коробке, рассматривает вещи, мониторы, с которых видно край весьма грязной и неприметной улицы, откуда, видимо, и можно попасть сюда. Находит среди невнятных числовых заметок, не говорящих ни о чём, потрёпанную записную книжку, в самом конце которой лежит чуть пожелтевший и надорванный с краю снимок. — О… — получается удивлённо и растерянно, на большее Чую не хватает, когда он всматривается в собственное немного недовольное, но светлое лицо. С фотографии ему скалятся и смеются пятеро детей: четверо мальчишек и девчонка с забавными куцыми хвостиками. Не так много предположений возникает о том, кто они. — Так ты и с ними был знаком. В своём мире он не контактировал с детьми Сакуноске. После одного из миров — предпочитает не думать о них вовсе. Сразу появляется кисловатый привкус во рту и из ниоткуда выползает солёный шлейф, как будто он стоит не в бункере, а посреди пещеры, выдолбленной в скале. И если повернуться, увидит кривые, но с любовью сколоченные домики. В руке не фотография — рисунок, и с ним… — Чёрт, — Чуя коротко мотает головой и вкладывает снимок обратно в блокнот, листая его поспешно на другие страницы. — Прекращай. Он говорит это самому себе и слушается собственного приказного тона: не время сейчас снова вспоминать. Сделает это в другой раз, когда не нужно будет разбираться в происходящем. Среди исписанных страниц просто тонна информации о штабе: главные маршруты патрулей в окрестностях башен, дни недели и время, когда мафия активнее всего в доках — обычно тогда, когда назначены регулярные поставки. Да даже частота, на которой вещают рации летучих отрядов, и всё это, пусть и написано рукой Чуи, не имеет смысла. Без непосредственного нахождения внутри всей структуры подобные факты не узнать. И самое главное — они обновлены. Это не цифры какого-то там далёкого года, когда Чуе ещё было пятнадцать и он только-только начинал узнавать о подобных вещах. Вот этот код расшифровки был введён сразу после истории с вирусом каннибализма, а эта система жестов, которой пользовались в полевых миссиях, — через неделю с момента его возвращения из Мерсо. Повертев в пальцах блокнот и перечитав дважды, Чуя снова смотрит на тусклый, рябящий монитор и склоняет голову в сомнении. — Ты… поставлял мне данные о мафии? — скорее спрашивает, чем утверждает он и мысленно обращается к Дазаю. Кто-то из его версий отвечает горделивым «да». — Я не был в Порту, но этой информации хватит, чтобы знать обо всех точках передвижений и тайных обозначениях. Значит… Этот я скрываюсь от мафии? Если так, то… то он не понимает всё ещё больше. То, что он был знаком с детьми Оды, означает лишь одно: Дазай был ему близок ещё тогда, когда носил чёрное пальто в пол, лёгшее на раздавшиеся плечи правильно только к восемнадцати. В этом была вся странность. Однажды, сидя в кухне напротив мелкого Дазая Осаму, чьи руки были чисты от шрамов и бинтов, Чуя думал: как же, на самом-то деле, сильна их связь. Настолько, что столкнуться с ним таким — немного отстранённым, не видящим в Чуе большого смысла — было по-детски обидно. Да, Чуя мог только порадоваться за того Дазая, у него мать даже была: любящая и заботливая красавица Танэ. Но эгоистичная гнильца внутри так и тянула нахмуриться и скрестить руки на груди. Тогда Чуя ещё не понимал, почему так сильно задевала мысль обо всём этом. Спустя вселенные, в которых он то и дело обращался мысленно к Дазаю из их общего прошлого, он осознал, насколько же много значит для него полученный опыт. Нет, конечно, переосмысление не делало из Осаму святую овечку, которую Чуя незаслуженно бил: Дазай образца мафиозных лет был тем ещё куском дерьма. Как, впрочем, и сам Чуя. Ладно. Не был он говном. Они оба были идиотами, сломанными изначально детьми, каждый из которых стал противоположностью другому. Чуя был слишком активным, ярким, был готов на всё и нёсся в бой, не задумываясь ни о чём: главное, чтобы полыхало в округе и миссия была выполнена. Это его «не задумывался» было настолько несгибаемым, что на подкорку Дазаю он и не пытался заглянуть. А сам Дазай её слишком хорошо прятал, выставив на первый план мрачную отчуждённость и паршивый характер. Как там было с Верленом? Да-а, «один не умел говорить, другой — слушать». Чёртовы инвалиды эмоциональные. И несмотря на это, они всё равно были по-своему вместе. Связь была хрупкой, дрожащей ниткой, натянутой через вечные драки, ссоры, проклятья. Разговоры о глупостях, карамельные орехи и «Теккен». Дешёвые сэндвичи, съеденные под мостом, и снова ссоры. Чуя заводился с пол-оборота, абсолютно не собирался разбираться в том, что там Дазай на самом деле имел в виду: «задело за живое — бей в ответ». Защитная реакция, построенная на том, как в душе Чуя изо всех сил пытался просто побыть человеком, у которого есть дом и какая-никакая семья. Это по-своему мило, наверное. То, что теперь очевидно, как сильно Дазай пытался привлечь внимание, перепривязать к себе ещё сильнее, чем сутки назад. И каждый раз способы становились всё изощрённей, а Чуя — всё злее. Чтобы в итоге всё закончилось на том, как он, целуя не ответившие ему юные губы, понял: а это обидно. Правда обидно, когда тебя игнорируют. Обидно, что не находятся рядом — прежде оно воспринималось как данность. Обидно, что не чувствуется и толики той искры, которая горела между ними в каждой перепалке. Обидно, что нет этих разговоров, орехов, игр, да пусть даже ссор. О, сейчас он бы не стал спорить с Дазаем до хрипоты. Ну… разве что из-за того, что он так и не научился стирать свои вещи и продолжил жрать что попало. И во всей этой истории одно оставалось неизменным: у них было это общее прошлое. Общие раны, общие тактики, слова, миссии, время после них и бессонные ночи — наказания от Мори за то, что кто-то распустил язык, а кто-то руки. Но этот мир… ладно, не мир, временная линия — они всё равно как будто бы даже близки. На чём вообще строилась тогда связь? Он так сильно об этом задумывается, что присаживается на футон и невидяще смотрит перед собой. Пытается разложить по полочкам информацию и чувствует, что не достаёт какой-то детали. И эта деталь — в самом Дазае. Какая из его черт здесь преобладает? Из-за чего в итоге они сошлись настолько, что опасливый и прячущийся, господи прости, от Порта Накахара доверился не «Овцам», не Мори, не Коё, не вообще левым людям, а именно, чёрт побери, Дазаю, который в те годы вообще не вызывал доверия? А потом вдруг появляется идея. В том самом мире, где он впервые почувствовал неправильность отторжения, найти пароль от ноутбука Накахары помогла мышечная память. Он слышал воспоминания Чуи-хранителя, говорившего с Куникидой о том, что роковые случайности Дазая были на самом деле самоубийствами. А недавно — буквально два шага назад — ему снились сны. Если никакими другими способами не выходит разобраться, может… может, спровоцировать подсознание? Это тело, этот мозг ведь в курсе всего, что произошло. — Чувствую себя идиотом… — бормочет Чуя вслух и скрещивает ноги, упирается локтями в подставленные колени, укладывает подбородок на сцепленные в замок пальцы. Глаза закрываются, оставляя под веками темноту. — Так. Ладно. М-м… Что произошло между мной и Дазаем? Тишину вокруг нарушает только гудение аппаратуры: сюда не долетают звуки извне, не шумит подземка поблизости, не капает в кошмарной душевой вода. Этому Накахаре такая атмосфера привычна: тело не чувствует себя в опасности, вслушивается в негромкие пиликанья на микшере и похрустывающие динамики. Дазай-Дазай-Дазай… С Дазаем много чего произошло. Сперва мозг отказывается переключаться — как ни старайся, всё равно Чуя слышит только собственные мысли и воспоминания. А ещё — тревогу за то, что Осаму свалил в пылу ссоры и сейчас может быть где угодно и заниматься, возможно, не самыми здоровыми вещами, особенно после фразы про Сакуноске. Чуя пробует вдохнуть и выдохнуть. Потом ещё раз. И ещё: четыре секунды втягивает кислород в лёгкие, четыре — держит внутри. Выпускает с тихим сопением углекислый газ и замирает, ловя момент, когда пульс отобьётся не в сердце, а в ушах. Что произошло. Что было не так. Что послужило причиной. Что… «Вообще-то я должен был тебя сдать Мори-сану и даже собирался это сделать, но… ты слишком забавный, чтобы тобой делиться» Чуя тут же распахивает глаза и машинально осматривается. Звонкий мальчишеский голос в подсознании настолько реалистичный, будто юный Дазай стоит рядом с ним. И это однозначно он, никаких сомнений. — Слишком забавный, чтобы делиться… — с невнятным смешком повторяет Чуя и снова зажмуривается. Дышит, как положено, повторно и пытается вскопать дыру в чужом мозге. Это странное ощущение — искать в самом себе фразы, которых никогда не говорил и не слышал. Второй раз получается не сразу, и теперь это не слова, это ощущения. Опаска. Недовольство. Ноги начинает слабо колотить, и это чувство ему знакомо: желание оттолкнуться пятками от пола, взмыть повыше, чтобы не достали, оценить ситуацию с высоты. «…иться скрываться. Как насчёт пожить в собачьей конуре?..» «…слишком ценный, но я пока ещё не придумал, как тебя использовать. Лапшу готовить умеешь?..» «…азница? Не хочешь работать на организацию — не работай. Глупый Чуя тревожится из-за глупых вещей…» Остатки формулировок, внутреннее состояние — здешний Накахара не доверял с самого начала, но это настолько далёкое и уже затёршееся. На передний план выходит другое, очень глубокое, укоренившееся: благодарность. За то, что, несмотря на всю ценность для Порта, Дазай не привёл его в мафию, когда нашёл случайно. За то, что, даже нося изначально в себе план по привязке Чуи к себе, в итоге сдвинул его подальше и просто начал разговаривать. За то, что даже спустя столько лет рядом и не даёт никому подобраться ближе. Ни опытов. Ни чувства долга. Нет Порта и Мори, давшего цель, но есть Осаму, который сказал, что и необязательно иметь её. «…ни использовали тебя, это ведь даже такому пропащему человеку, как ты, должно быть ясно…» «…ираюсь я использовать твой дар, господи, Чуя, повзрослей — хотел бы, уже давно бы придумал, куда пустить твой дурной нрав…» «…шиваться! Ты бы ничем не помог и выдал бы себя всем! Псу под хвост все мои попытки прикрыть тебя…» Чувство вины. Иррациональной, но настолько сильной, что хочется выть и бить наотмашь: себя и его заодно. «Да почему ты так в этом уверен?! Ты, блять, один раз так уже думал, и из-за этого умер Сакуноске! Дети погибли!» Чуя приоткрывает глаза и медленно моргает. На лбу выступил холодный пот, и сейчас противная капля стекает вниз, путается в волосах и ползёт липкостью к шее. В голове долбит пульсирующей болью, будто давление подскочило, и хочется умыться, стряхивая с себя эффект. Обрывки чужой памяти… не то чтобы полноценны. Он бы вряд ли при всём желании смог посмотреть их, как киноленту, и они всяко менее информативны, чем сны. К сожалению, Арахабаки здесь всё ещё существует, а значит увидеть всё через них Чуя бы не смог. Но даже такого количества информации, что он смог нарыть в подсознании, хватает, чтобы сделать предположение. Возможно, оно даже верное. Он неумело заправляет волосы под один из париков и шипит, пытаясь вставить линзы. Скривлённая к центру полусфера постоянно гнётся на подушечке, сползает под веко и никак не хочет становиться на место. К моменту, когда ему удаётся покрыть первый глаз, тот уже покраснел и истекает слезами, а ведь нужно ещё надеть вторую склеру. В итоге с осколка зеркала на него больным взглядом таращится темноглазое и ревущее нечто, но на большее терпения не хватит. Господи, какой кошмар. Простые брюки и футболка ему не по размеру, и Чуя недовольно пытается их как-то подвернуть, злобно ругается на самого себя, когда чёрный парик не удерживается на резинке и начинает скатываться. И все эти мучения ради того, чтобы выбраться за железную дверь, пройти по холодному и неосвещённому коридору с земляными стенами, подняться по бетонным ступенькам и выбраться в переулке на окраине города. «Итак, — думает он, нацепив на лицо как можно более отстранённый и беспечный вид, и идёт вперёд по улице, по вывескам и зданиям прикидывая, в какую сторону нужно. — Ты не хотел становиться частью организации, потому что Ширасэ и остальные тебя уже использовали. Ты нужен был мафии, и Мори-сан послал за тобой Дазая. А тот… нашёл и не сдал, потому что просто не захотел. Более того — скрыл от всех остальных. И даже когда ты в теории мог бы помочь своим даром Сакуноске и его детям, которые тебе тоже были близки, Дазай не рассказал тебе о Мимике, чтобы ты не влез в это и не сдал себя случайно мафии. И теперь ты зол, что он вновь пытается скрыть какую-то проблему. Ух ты. Да ты в полной пизде». Из всех вариантов, пришедших на ум, Чуя предполагает один: начать с Агентства. Если даже Дазая там не будет, прикинуться дурачком, которому ну очень нужен именно «детектив Осаму Дазай», потому что запрос именно для него. Благо, Чуя знает их не настолько плохо, чтобы не суметь надавить на нужные точки. А с Дазаем поговорить нужно, причём как можно скорее. И пока ему в лицо бросает прохладным ветром, а тяжёлое серое небо, нависшее над Йокогамой, предвещает скорые ливни, Чуя думает, что… впечатлён. Он никогда не ставил под сомнение то, что доверие между ним и Осаму непоколебимо. В смысле, сколько бы они ни лаялись, никому другому Чуя бы свою жизнь так спокойно не вручил. И во многом не последнюю роль в этом сыграла та самая ночь. Тогда они стояли и смотрели вдаль, пока навстречу городу, искажаясь и плывя огромными огненными формами, ползло чудовищное нечто, больше не сдерживаемое Верленом. В момент, когда Дазай не дал ему сорваться с места, Чуя впервые испытал что-то сродни… восхищения? «Удивление» — слишком слабое слово для того чувства, которое окутало его рядом с Дазаем. Он даже не смотрел в его сторону, не говорил чего-то особенного, мол, «ради тебя на амбразуру кинусь, Чу-у-уя!». Но то, что Осаму сделал для него, было едва ли не самым большим подарком в жизни Чуи. Ему подарили право выбора. Возможность решить свою судьбу. Не просто поставили перед фактом — «мы спасли, теперь ты обязан нам». И это сделал человек, от которого ожидать подобного внимания к чувствам Чуи было бы верхом глупости. С того момента он понял, что среди всех людей, гораздо более приятных на вид и на беседы, действительно доверить всего себя можно будет вот этому невнятному существу, обросшему чёрными тканями, бинтами и кислыми минами. Дазай никогда не гнушался обидных, злых подколов и розыгрышей и ядом плевался чаще, чем доморощенная гадюка. Но стоило только на чашу весов лечь чему-то действительно важному, ценному, безусловно дорогому, он переставал шутить. Говорил отстранённо и как-то безучастно, но его поступки значили больше, чем формулировки. Чуя пинает носком кроссовок попавшийся под ноги камень, уворачивается от идущих навстречу людей и машинально поправляет парик, с обречённым теплом осознавая, что есть не просто доверие. Дазай в какой-то степени «уважал» его. Это было бы дикостью — думать так раньше, до всего, особенно учитывая, сколько дерьмовых оскорблений он вылил Чуе на голову с момента их знакомства. Но вот ему опять показывают другую историю: что бы случилось, откажись Чуя примкнуть к Порту? Уйди он из «Овец» немного раньше и не стань они рычагом давления, что бы сделал Дазай? Ну, сперва бы не сдал из личных побуждений — весело ему, видите ли, Мори за нос водить и играть по своим правилам. А потом… со временем, вырастая и меняясь, он бы стал таким. Если подумать, Дазай никогда не вплетал его в свои настоящие проблемы. И даже историю о Мимике Чуя узнал не от него — от Мори, когда зашёл к нему в кабинет и услышал то самое «Дазай-кун покинул мафию и теперь считается предателем, но лишь номинально, его не будут преследовать как нарушителя». И при этом Осаму знал о Чуе всё. Вообще всё. Каждую отвратительную мысль о нечеловечности, каждое переживание за своих людей на миссиях — он просто знал и строил вокруг них свои собственные планы. Не пользовался, но просто учитывал. У него было столько способов уничтожить Чую морально и даже физически. И он так и не сделал этого, пусть в лицо и проклинал. Какое… потрясающее в своей бредовости уважение к чувствам. Какой странный Дазай. Не этот конкретный, из мира, где он сделал всё, чтобы уберечь Чую от влияния организаций только потому, что Накахара захотел этого. А его собственный, Дазай из настоящей вселенной. «Хочу… поговорить с ним», — думает вновь Чуя, и эта мысль больше не тревожит последствиями, как раньше. Отдаётся в груди сладким тянущим теплом, вновь и вновь сшибающей с ног влюблённостью. К зданию Агентства — такому же, как и дома — Чуя подходит с простым и очевидным планом. Сперва выбить правду, затем решать, как поступить. Теперь его очередь спасать Дазая из жопы, в которую он, скорее всего, угодил с весёлым улюлюканьем и готовностью сдохнуть. — Ох… Вот так сюрприз. Этими словами его встречает Акико Йосано, когда Чуя замирает в дверях офиса и оглядывает присутствующих. Вся детективная кодла группируется вокруг стола Эдогавы Ранпо, и он единственный, кто не смотрит на Чую так, будто призрака увидел: продолжает невозмутимо сосать леденец на палочке и кивать чему-то своему с едва заметной усмешкой. — Что ты здесь делаешь? — прислонившийся к стене у окна Дазай не звучит недовольно. Он скорее слегка в шоке и немного устал. Склоняет набок пушистую тёмную голову, вздыхает и картинно потирает ладонью лоб. — Ну вот. А я думал, что в тебе благоразумия побольше, чем роста. — Рот завали, — Чуя невольно улыбается ему и закрывает за собой дверь, заложив руки в карманы брюк и пройдя вперёд. — Я сам думал, что в тебе наглости поменьше, чем сантиметров в штанах. — И откуда вдруг интерес к моим сантиметрам? — О, тебе лучше не знать. — Так, стоп! — их прерывает Куникида, до этого молчавший, но сейчас вскинувший руки и возмущённо ткнувший в Дазая пальцем. — Во-первых, не смейте обсуждать нечто подобное в присутствии несовершеннолетних. Во-вторых… Тут он поворачивается уже к Чуе и указывает на него, а потом тушуется так же быстро, как вспыхнул. На несколько секунд в Агентстве снова становится тихо: детективы переглядываются в сомнениях, но не выглядят так, будто совершенно не в курсе того, кто стоит перед ними. Значит, Дазай, как минимум, с ними поделился личностью Чуи, но чтобы он вот так просто взял и вышел в люди, да ещё и к ним? Чуя немо вскидывает бровь, смотря Дазаю в глаза. Тот убирает ладонь ото лба, пожимает плечами и крутит рукой в воздухе. Когда ему отвечают тем же, вздыхает. О, так их пантомимы и здесь работают. «Откуда?» «Мне пришлось» «Зачем?» «Так вышло» Вот, что означали эти жесты, и Чуя, только-только собравшийся спросить уже вслух, замолкает, стоит Кенджи Миязаве подать голос: — Подождите. А почему мы так грубо разговариваем с клиентом? — он непонимающе таращится на Чую, потом на Куникиду, а следом — на Дазая, который вдруг прыскает. — Кенджи-кун, это… это Чуя-сан. Ну, тот самый Чуя-сан, — осторожно поясняет Ацуши и неуверенно улыбается. Кенджи дует губы, хмурит тонкие светлые брови и спрыгивает со стола, чтобы приблизиться к Чуе и внимательно рассмотреть его вблизи. Смешной пацан. Чуе он в чём-то нравится. — Но он не рыжий, — заявляет Миязава, а потом его лицо приобретает настолько восхищённое выражение, когда Чуя снимает парик, что это просто песня. — Ух ты! Чуя-сан, какая крутая маскировка, Вас бы никто не узнал! — Э… спасибо, — сконфуженно благодарит Чуя и сам фыркает, когда в офисе раздаются смешки. Стоит им стихнуть, он переводит взгляд с Кенджи обратно на остальных и в частности — на Дазая, который выглядит уже менее напряжённым, хотя по его лицу и заметно, что он о чём-то глубоко задумался. — Так… Я вообще пришёл поговорить с тобой, но что-то мне подсказывает, что тут нужно задавать вопрос всем. Какого чёрта происходит? Для него было уже очевидно, что Дазай не стал бы делиться подробностями о его персоне — и, в частности, внешности — просто так. Должна быть причина тому, что Агентство поголовно в курсе таких подробностей. И что-то подсказывает Чуе: она связана с тем самым секретом Дазая. Ни он, ни кто-либо ещё не произносит и слова. Йосано отводит взгляд, Куникида хмуро покусывает губу. Кенджи молча и вприпрыжку возвращается к столу, Кёка за все эти минуты так и не сдвинулась с места, а Ацуши гнёт пальцы и растерянно пожимает плечами. Больше всего Чуя смотрит именно на Дазая, который отвечает ему взглядом, в котором ярче всего горит предостережение. «Не надо». — Скажи ему, — Чуя едва не вздрагивает, когда Эдогава вдруг это произносит, громко хрустнув леденцом. Осаму глядит на него сверху вниз с немым вопросом, но Ранпо невозмутимо повторяет: — Скажи ему, Дазай. — Ранпо-сан… — Или это сделаю я, — всё так же беспечно говорит детектив и вылизывает остатки сахарных крошек на палочке. — Выбирай. Чуя впервые видит это вживую: их взаимодействие. Не то чтобы он много задумывался о нём прежде, но узреть воочию, как несгибаемый в своих решениях Дазай мнётся несколько мгновений, а потом покорно вздыхает, удивительно. — Скажу сразу: это ничего не меняет. Ты не будешь в этом всём участвовать, — цедит Осаму сквозь зубы и устало откидывает голову назад. Шипит негромко, стукнувшись затылком: где-то Чуя уже это видел. — Ну, с чего бы начать… Неделю назад нам в Агентство пришла одна видеозапись из анонимного источника. Куникида пришёл в офис первым и нашёл у входной двери флешку без подписи. На ней был только один ролик. — И что за он? Дазай не отвечает — коротко дёргает головой, и Куникида молча подтягивает к себе со стола ноутбук, стучит пальцами по нему и разворачивает к Чуе экран. — О… Чёрт… Да уж. Он ожидал всякого, но точно не того, что снова увидит это лицо. По правде сказать, он бы не хотел хоть когда-либо вообще его вспоминать. Впервые увидев его на фотографии, протянутой ему рукой Пианиста, Чуя был изумлён, ошарашен, сбит с толку, и не присутствием на ней этого человека, а самим собой. Крошечным, пятилетним, с круглыми детскими щеками, непослушными рыжими кудрями, в милом льняном кимоно. Маленький Чуя хмурился от солнца и смотрел в камеру недовольно — «я не хочу тут стоять, зачем это всё?». За него вдвое ярче улыбался молодой мужчина, чьё лицо охватывал свет. Не было ничего плохого в том снимке. Проблема была в том, что случилось потом. В лаборатории. В мерзких словах, проникающих в его голову вместе с током. — Здравствуй, Осаму Дазай, — со спокойной, умиротворённой улыбкой говорит доктор Н, обращаясь к камере. Его ладони лежат на столе, а за спиной видно только серую стену — никаких опознавательных знаков. Впрочем, Чуя бы их и не увидел сейчас: всё внимание приковано к человеку, которого он не убил когда-то лишь потому, что была цель гораздо серьёзнее. — Возможно, сейчас твои коллеги смотрят это видео без твоего присутствия, но они обязательно будут рады передать тебе его смысл или даже включить. Спешу сообщить, что твои несомненно долгие расследования и поиски не остались незамеченными: я польщён таким вниманием. Ты, без поддержки мафии и нынешнего Агентства, забрался так далеко, чтобы не только узнать всю подноготную, но и умело скрыть мой дорогой объект от его создателя — это заслуживает аплодисментов. Н поднимает ладони и вежливо, театрально хлопает ими, после чего возвращает руки на стол и наклоняется чуть ближе к камере. — Большое спасибо тебе, что присмотрел за ним. Было бы немного сложнее всё устроить, прибери Чую к рукам какая-нибудь организация. Я очень рад, что именно тебе удалось его сберечь. Думаю, ты будешь в восторге, узнав, что этот долгий путь для тебя наконец-то заканчивается здесь. Я с пониманием и заботой приму Чую у себя, и больше тебе тревожиться не придётся. Чуя на мгновение поднимает взгляд и не удивляется, когда видит, насколько бледным и отстранённым выглядит Дазай. Только глаза его выдают: наполненные мрачной неприязнью и отвращением. — Поскольку я тоже немного узнал о тебе, чтобы подготовиться, подозреваю, что ты можешь начать своенравничать и противиться, — Н на записи с притворно сокрушённым видом качает головой и улыбается с подобием отеческого тепла. — Поэтому я дам тебе мотивацию принять правильное и быстрое решение. Его лицо холоднеет, становится острым и лишается всяких приятных черт — выражение хищника, загнавшего жертву в угол. — Мне нужен мой объект. Тебе, я думаю, хотелось бы сохранить свою работу и коллег, своеобразную семью. Всем нам нужна семья, Дазай-кун. И я заберу свою ценой твоей. Либо ты приводишь, оставляешь Чую со мной и со спокойной душой возвращаешься к своим детективам, либо мы пойдём менее приятным путём. Думаю, правительственным структурам, щедро оплачивающим мои исследования, будет очень интересно узнать, что ты покрываешь особо опасного одарённого, устроившего взрыв в военном квартале почти пятнадцать лет назад. Как думаешь, сколько после раскрытия правды просуществует твоё Агентство? И как скоро Чую передадут мне силой после этого? Для такой умницы, как ты, ответ очевиден, правда? А чтобы ты не затягивал с решением, я тебя немного подтолкну. У тебя неделя с момента, как ты получишь эту запись. Буду ждать тебя в гости с моим дорогим подопечным. Даже если бы Куникида не остановил запись, Чуя сделал бы это сам. Пальцы уже тянутся к ноутбуку, чтобы с силой захлопнуть крышку, но прежде, чем это выходит, Доппо отодвигает компьютер и прикрывает его сам. Никто и ничего не произносит. Чуя знает, что они смотрят в его сторону, но сам невидяще таращится на хромированные, серебристые бока ноутбука, осмысливая всё, что услышал. О, вот и она. Причина, по которой он остался в относительно здравом уме после всего, что случилось за время перебросов между мирами. Была огромная разница между тем, чтобы столкнуться с напрочь сгоревшим в собственном безумии Дазаем и тем, какой была его жизнь до этого. Всё просто, всё так просто и очевидно: что бы ни произошло там, в особняке Кашимуры, что бы ни случилось на мосту Цуруми Цубаса, как бы ярко ни горела Порча на чужом теле и какие бы чудовищные планы ни прятались в алом шарфе на чужих плечах, это всё ещё был Дазай. Его Дазай, его многоликая сущность, которая отнюдь не была виновата в обстоятельствах. Осаму не выбирал белоснежный гроб и сердце на полке, не выбирал врождённую и глубоко проросшую депрессию, не выбирал дар и судьбу Оды Сакуноске и Чуи из другого центрального мира. Зато Н… Ох, Н выбрал сам, как поступать. И не только в этом была причина. Просто одному Чуя мог простить всё и вернуться, чтобы просить прощения в ответ, а другому за каждое сказанное в видео слово хотелось наживую выдирать зубы, ломать пальцы и просверливать утяжелённым гравитацией пальцем дыру в животе. — Ты в порядке? — с сомнением проговаривает Куникида, когда Чуя глубоко вдыхает, выдыхает и вдруг смеётся негромко. — Если тебе необходимы успокоительные препараты, то… — Да не нужны мне успокоительные, господи, — Чуя фыркает смешливо, смахивает несуществующие слёзы с глаз и поднимает голову, чтобы уставиться на Дазая. — Ты придурок. Какого чёрта ты скрывал это? Он так сильно втягивается в ситуацию здешнего Накахары, что ощущает её как свою собственную. И совсем немного теперь — радуется, что захватил его тело именно в этот момент. Навряд ли этот Чуя понимает, с кем бы мог столкнуться. А вот он — да. И он уже один раз видел эту проклятую рожу. От того ему и смешно немного: без Верлена рядом, Н ничего не сможет против Чуи, которому, ну, вообще-то неприятно слышать историю про «объекты». Дазай уже сказал ему, что Чуя человек, и с тех пор верить в иное Чуя не собирался. — Я… — немного осоловело тянет Осаму, а потом улыбается нервно краем губ. — Я, конечно, понимаю, что у тебя ушки маленькие, Чуя, но уверен, что даже в этих крошечных отростках скапливается сера. Поэтому спишу всё на то, что ты плохо его расслышал. Ты понимаешь, что Н требует? — Понимаю, и? — невозмутимо отвечает Чуя и обходит стол, чтобы приблизиться к Дазаю настолько, что приходится задирать голову и смотреть ему в глаза снизу вверх. — Это всё ещё не причина пиздеть мне. — Накахара, тут дети! — Куникида-сан, подождите, дайте послушать… — Чуя, — не обращая на них внимания, вздыхает Дазай и хмуро глядит на него в ответ. — Если ты пойдёшь туда, то не вернёшься. Ты же в курсе всех экспериментов, я сам тебе рассказывал. И мне что-то подсказывает, что он не на бокальчик вина зовёт тебя. Не будь ситуация настолько странной, Чуя бы остановился и подумал о том, что это вообще-то очень мило. Такое беспокойство со стороны Дазая, оно действительно приятно. И в нём есть нечто, что он бы хотел интерпретировать по-своему, но вместо этого Чуя поворачивается к Йосано. — Сколько дней назад пришла запись? — Шесть, — вздыхает она и закатывает глаза, когда Чуя возмущённо вскрикивает: «да ладно?!». — Ты не кричи так, не у себя дома. Мы попытались устроить диверсию. Отправили к нему нашего коллегу Танизаки. С его способностью создавать иллюзии он принял твой облик, описанный Дазаем. Хотели, чтобы он исподтишка всё закончил, но… — Но? — У доктора Н есть свой эспер, — поясняет Ацуши и опускает взгляд, стоит Чуе посмотреть уже на него. — Когда связь с Танизаки-куном оборвалась, он… взял его рацию и связался с нами. Сказал, что не зря так долго готовился к встрече с Вами. Он работал над каким-то проектом, называл его «Искусственной Исповедью». «Искусственная Исповедь»? Чуя хмурит брови и поджимает губы. Ладно, это что-то новое. Он точно не помнит ничего подобного в своей реальности, а потому вновь оборачивается к Дазаю и получает в ответ невесёлую ухмылку. — Он создал одарённого с моим даром, — говорит Осаму так, будто это его нисколько не волнует, но Чуя уже слишком хорошо его выучил, чтобы увидеть в глубине карих глаз ярость. — С его записями о тебе насадить новую способность кому-то было не настолько невыполнимо, Чу. Кем бы ни была подделка, со своей задачей она справилась. Танизаки-кун теперь у Н. И у нас остались сутки. Вот это… вот это правда звучит хреново. Чуя отходит на шаг, упирается поясницей в столешницу и машинально присаживается на её край, задумчиво вздыхая. Искусственная Исповедь. Ещё один дар обнуления. Существование одинаковых даров вообще чертовски загадочная штука. Оно создаёт парадокс при столкновении, но подобные случаи огромная редкость. Никто не знает, что может случиться, если две идентичные способности столкнутся. «Безупречность» Сакуноске стала его смертью лишь тогда, когда он встретился с Андре Жидом, и это единственная история, о которой Чуя хоть что-то знал. Даже демоны Кёки и сестрицы Озаки не попадали под этот эффект из-за того, что сражались они не до конца. Кто знает вообще, к чему бы всё пришло в итоге, когда Кёка обрела контроль над даром. Повезло лишь, что у них с Коё своя, особенная история. Вот почему Н позвал именно Дазая. Не для того, чтобы он привёл Чую, а чтобы это сделал человек, которому ему есть, что противопоставить. Слишком велик шанс коллапса. И всё-таки кое-что остаётся для Чуи непонятным. — Ладно он, — Чуя кивает в сторону Дазая и смотрит вновь на Акико, — у Дазая по жизни мозги набекрень. А вам-то какое дело? Ваше Агентство под угрозой, но вы вместо того, чтобы меня достать и отправить к Н, посылаете этого своего парня под моей внешностью. Зачем так рисковать? Ему правда неясно, зачем они это делают. В своём мире он хотя бы имел честь столкнуться с мировым соглашением, которое всё же в итоге было принято на постоянной основе после эпидемии вампиризма. Но здесь он не в мафии, Агентству не с кем договариваться. Здешний Накахара им просто без надобности, и к чему тогда жертвы? Он удивлённо моргает, когда Йосано внезапно издаёт горделивый смешок и глядит на него со снисходительностью матери, которая столкнулась с глупым дитя. — Как плохо ты думаешь о нашем Агентстве, — певуче тянет она, и в этот момент так сильно напоминает ему Дазая, что это даже вызывает невольную дрожь. — Мы берёмся за дела, в которых полиции нет места, а гражданские страдают. Ты — очевидная будущая жертва, и почему мы не должны сделать всё, чтобы тебя спасти? — Ну… как минимум, я вам не платил? — растерянно произносит Чуя и качает головой. — Ладно, чёрт с ним с деньгами: у вас на кону жизнь всех стоит, а вы всё равно идёте на это ради одного меня? — Не ради тебя, — возражает ему Акико с неменяющейся усмешкой. — Ты дорог Дазаю. А Дазай дорог нам. Вот и весь юмор. — Я сейчас расплачусь. — Бессовестный гад, хоть бы для приличия промолчал. — Ой, Куникида-кун, чтобы я — и молчал? В такой великолепный момент? За меня тут бьются несносный карлик и прекрасная дама, как же устоять? Чуя слушает эту перепалку краем уха и всё продолжает удивлённо смотреть на Йосано, которая отвечает ему залихватской, безумно красивой улыбкой. Она изумительна в том, насколько крепка её уверенность в собственных словах. Моргнув, Чуя переводит взгляд на Ацуши, и тот кивает ему с таким рвением, что его голова вот-вот с плеч сорвётся. Эдогава жуёт мармеладных червей в обсыпке, лучится Кенджи Миязава, Куникида ни слова возражения не выдаёт и всё продолжает распекать Дазая за наглость. А сам Осаму… — Ты серьёзно? — спрашивает Чуя изумлённо, и когда Дазай вновь поворачивается к нему, повторяет: — Вы все серьёзно, что ли? Я вам вообще никто и… Вау. Вау, чёрт возьми. Я должен, наверное, сказать «спасибо», но у меня тут в голове какой-то швах происходит. — Как и всегда, Чу-уя. Дазай тянет это с потеплевшей, сияющей усмешкой, и пусть в нём всё ещё отчётливо видна мрачная неудовлетворённость и злость, на Чую он смотрит с мягкостью и уверенностью, ничуть не меньшей, чем у Йосано. «Они… такие идиоты», — думает Чуя с неясным чувством, расплётшимся на сердце. И насильно себя останавливает от того, чтобы хотя бы схватиться за плечи Осаму и встряхнуть за них. Поцеловать хочется сильнее, но ему нельзя. Здесь кризис на пороге. Чёрт возьми. Это даже вкуснее, чем дешёвый «Кирин» и карамельные орехи. — Окей, — наконец произносит он, сжимает кулаки и кивает. — Ладно. Так. У нас… сутки. И у него в плену ваш чудик. Есть какой-то план? Они сразу тушуются и переглядываются, а Ранпо со своего места выдаёт такое беспечное «не-а», будто у него спросили, есть ли у него желание проехаться автостопом до Кюсю. — Вообще-то мы как раз обсуждали, что делать… — Ацуши теряется в своей воинственности и снова становится похож на застрявшего на дереве кота. — Но пока что мы не уверены. Чуя вновь кивает и задумчиво цыкает, щёлкнув языком. Скорее чувствует, чем видит, как Дазай пытается что-то сказать, а потому, не глядя, отмахивается: «молчи пока». Первое, что он точно понимает: Дазая пускать к Н нельзя. С учётом искусственного одарённого с даром обнуления, всё может пойти не так, и блядский доктор это знает, а потому обезопасил себя заранее. Тогда, почти семь лет назад, он сбежал из подземного комплекса, пока Чуя разбирался с Полем, вряд ли в этот раз у него нет запасного выхода на случай непредвиденных обстоятельств. Второе: у Н заложник, и это нужно держать в уме. Если он держит Танизаки прямо возле себя, всё усложнится, но Ширасэ он не использовал как мишень, так что Чуя делает большую ставку на это и теперь. Третье… всё весьма проблематично. Даже если они успешно ликвидируют доктора, он прав: подобный выход в свет мгновенно ставит местного Чую под угрозу раскрытия. Одно нажатие условной тревожной кнопки, и всё — информация у первых лиц, и не пройдёт и часа, как к лаборатории подъедут люди в чёрном, и вряд ли заслуги Агентства можно будет противопоставить факту укрывательства. Ох. Чёртов Дазай. Придурок. Его придурок. — Я знаю, о чём ты думаешь, — вырывает Чую из трепещущих мыслей Ранпо. — Насчёт информации можешь не волноваться. У меня есть идея. Пока вы будете вершить свою дурацкую месть, я с этим разберусь. Дазай, будешь должен. — Коробка «Херши»? — Одной не обойдёшься, у меня мозг ноет от мысли, что придётся всё это делать, — Эдогава закидывает руки за голову и жмурится чему-то своему. — Договорись на похвалу, и тогда я подумаю. — Какую похвалу? — удивляется Чуя, но ему единоразово все шикают. Блядский боже, они правда ещё более странные, чем он думал. — Ладно-ладно, я понял. Тогда… ну, спасибо, что ли? Сделай всё, что можешь, и нарой на ублюдка такой компромат, чтобы правительство не рыпнулось против вас. — А как быть с самим доктором? — спрашивает Кенджи, и Чуя в порыве какого-то нервного возбуждения ерошит ему светлые волосы. — Я пойду к нему. — Исключено. Они синхронно поворачиваются к Дазаю. Тот, скрестив руки, ни на кого, кроме Чуи, не смотрит, и даже отсюда слышно, как ворочаются идеально смазанные шестерёнки в его встрёпанной голове. Чуе почти совестно, что он так много думает об этих непослушных волосах, но, в его оправдание, он вообще не собирается слушать Дазая. — Не «исключено», чёртов псих, — отрезает он и сталкивается взглядами с Осаму, до того сильными, что между ними едва не искрит. — Он хочет меня? Отлично, ему придётся сперва справиться со мной. — Твоя Смутная Печаль смысла не имеет, если у него есть обнуляющий эспер, — цедит сквозь зубы Дазай. Такого, как он, вывести из себя почти нереально, но Чуя привык, что у него всегда это получается сделать, а потому выдерживает отповедь спокойно. — И прежде, чем ты начнёшь тут мускулами играть на радость публике: Н ничего не мешает выстрелить в тебя из банального пистолета, пока к тебе будет прикасаться этот его одарённый. Чуя открывает рот. И тут же его захлопывает, стушевавшись. Вообще-то Дазай прав. Без дара против самого обычного огнестрела ничего не поставить, а Н наверняка понимает, что Чуя попытается его убить. Он всё ещё не знает, как работает настоящая смерть в этих мирах, но убивать самого себя глупостью — крайне плохая затея. — Я… — Чуя-сан не пойдёт один. А потому не умрёт. В офисе мгновенно становится тихо. До того, что это почти пугает: нежный, совсем ещё детский голос шелестит, как лепестки цветов на весеннем ветру, и это тут же всех останавливает. Несколько пар глаз устремляются к Кёке, которая до этого молчала и продолжала выводить иероглифы в специальной тетради: училась и не вмешивалась. Но прежде, чем взгляды её достигли, она откладывает в сторону сёдо и поднимает голову, невозмутимо и спокойно смотря в ответ. — Ты… хочешь пойти со мной? — спрашивает Чуя, и Изуми кивает ему безмолвно. — Нет. Нет, чёрт возьми, я против. Вот это точно исключено. Он не может позволить этим придуркам рисковать жизнями. Даже его, пусть и в шестнадцать, когда он ещё не знал всего о себе и не владел собственным телом в совершенстве, Н смог заманить в ловушку и связать по рукам и ногам. Представить только, что Кёка, или Ацуши, или Кенджи — да кто угодно из них испытает на себе ту же пытку? Ни за что. — Твоего мнения никто не спрашивал, — ладонь Йосано опускается на стол, и она величественно сообщает Чуе: — Я тоже иду. Можешь принять это как то, что у нас с Н личные счёты. — И я пойду, — Ацуши выкатывает грудь колесом и вновь кивает. Как у него вообще ещё позвонки на месте от таких жестов. — У нас на кону жизнь Танизаки-куна. Я не собираюсь сидеть тут и ничего не делать. — Я тоже собираюсь, — подаёт голос уже Кенджи, и Чуя обречённо хлопает себя по лицу, вздыхая. — Просто потому что хочу. Чуя качает головой, жмурясь. — Вы не понимаете, — пытается проговорить он вслух. О, как же проще всё было бы, сумей он рассказать обо всём. Будь это его мир, всё стало бы намного легче, но в его вселенной Н давным-давно мёртв, и слава всем богам и Гивру в частности за то, что попал по нему гравитонной бомбой. — Это слишком опасно. И ладно, окей, я очень ценю это ваше беспокойство и всё такое, но Н и его больной ублюдский мозг — это не обычный ваш заказ. Никто из Агентства ему не возражает, и Чуя успевает было выдохнуть, но, опустив руку, понимает, что никто его слушать не собирался. Миязава и Накаджима переглядываются и кивают друг другу, Кёка закрывает свою тетрадь и легко соскальзывает со стула, невозмутимо постукивая пальчиком по краю телефона на груди. Йосано, не оборачиваясь, удаляется за дверь, в свой кабинет, и чем-то там яростно громыхает. Они… просто решили и всё. У Чуи нет никакой власти приказать им остаться здесь, а слишком прямая угроза смертью никак не подействовала. Вот так, напрямую, он ни разу не сталкивался с тем, как Агентство ведёт свои дела. В мафии всё работало на прямых распоряжениях босса, данных аналитических отделов и совещаниях Исполнителей. Иногда всё заканчивалось на первом этапе: Мори Огай просто говорил, что это необходимо, и больше никому никаких слов не требовалось. А когда-то для самого Чуи таким весомым направлением был ещё и Дазай. «У тебя есть настроение разгромить один убогий наркокартель? Даже если нет, выдвигаемся через десять минут» «Чу-у-уя. Скучно. Спорим, что я отстрелю больше членов того клуба, торгующего детьми, чем ты?» «Идём» Последнее было особенным. Порой Дазай даже не говорил это вслух: просто смотрел на Чую внимательно и немо, и спустя час они уже стояли по локоть в крови, грязные, вспотевшие, а вокруг царила мёртвая пустошь, землёй были тела, а в руках остывала вспыхнувшая за секунды злость. Иногда он не спрашивал, и приказ Мори не был необходим. Осаму мог прийти и просто дышать рядом так близко, что по одному лишь этому звуку всё было ясно. Чуя хотел лишь одного: не убивать невиновных. И Дазай… никогда, вообще-то, этого не требовал. Он не был больным маньяком, но ему было плевать на то, кто там какие мрачные дела воротит в городе. Просто иногда он приходил в их кабинет, и по взгляду было ясно, что Чуя сейчас отложит в сторону документы, накинет на плечи кардиган, прихватит со стола сигареты. А потом они будут сидеть под тем самым чёртовым Цуруми Цубаса и молчать. Но Агентство? Не было взгляда Дазая, который давал понять всё. Не было поблизости директора, который отдаст приказ. Просто так и на месте, они решили всё за Чую, и ему нечего было противопоставить. Он не понимает: точно ли это идиотизм, безумное и непрошенное благородство или всё разом? — Чёрт, — вздыхает он наконец и слышит, как задорно и по-детски Кенджи хлопает в ладоши. — Так… У меня ровно одна просьба: разбирайтесь с теми, кто попадётся на пути, но не лезьте к самому Н, окей? Значит, идём я, Йосано, Кенджи, Ацуши и Кёка. Ты, детектив, роешь информацию с вашим ботаником и Дазаем, а потом… — Я тоже иду. Чуя вздыхает. Ну конечно. Рано или поздно это бы случилось, и он ощущает, как медленно, но верно начинает болеть башка здешнего Накахары. Господи, как бы он со всем этим разбирался в такие сжатые сроки? Зная себя, Чуя бы не смог поставить на бездействие, но скандала бы точно никто не избежал. — Нет, — ровно отвечает он и смотрит на улыбающегося Дазая. — Ты не идёшь. Ты помогаешь своим чертовски жутким мозгом разбираться с правительством, я чёрт знает, поговори с тем очкариком хотя бы. Но ты не пойдёшь никуда. Он выдерживает прямой взгляд Дазая спокойно, но всё же явственно ощущает, как скребётся на подкорке премерзкое чувство: сейчас начнутся споры. Самый грандиозный из них случился в последний раз незадолго до Мерсо. Тогда они не виделись лично — говорили по телефону, и Чуя не имел никакого желания общаться, но трубку всё же снял. Только лишь потому, что сам порой набирал и получал в ответ долгие гудки, и раз Дазай связался с ним лично по номеру, который знали только они двое, речь явно бы не пошла о чём-то несуразном вроде собачьих каламбуров и шуток про рост. «Как насчёт того, чтобы умереть?» Так он сказал. И даже после этой фразы Чуя не бросил трубку, настолько удивившись и опешив, что выслушал в итоге всё от начала и до конца. Сейчас у Дазая плана не было, и в этом была весомая разница. Он вёл себя безрассудно столько раз, сколько у Чуи есть лишних сердец: ноль. А значит, он не мог позволить ему и себе этот шаг. Но прежде, чем он успевает это озвучить, Осаму отлепляется от стены и порывисто хватает его за рукав футболки, утаскивая за собой. Кто-то — возможно, Куникида — ворчит им вслед, однако не останавливает, и, когда дверь в офис за ними закрывается, а Дазай замирает, так и не выпустив ткань из пальцев, Чуя вздыхает. — Ты никуда не идёшь. — Как и сказала Йосано, это не тебе решать, — голос Дазая понижается на несколько октав, становится тихим и спокойным. — Я единственный, кто знает Н настолько хорошо, чтобы просчитать его ходы. Это самое весомое, что мы можем против него поставить. Возможно, в этом мире, где не случилось битвы с Верленом, это действительно так. Осаму в этом уверен ровно настолько, насколько Чуя убеждён в ошибочности его слов. Как раз он сам и есть тот, кто понимает доктора хоть немного. А ещё то, что допустить встречи Дазая с искусственным одарённым, нельзя. — Ты никуда не идёшь, — повторяет Чуя, хмуро глядя ему в глаза. Они стоят вновь настолько близко, что ему приходится высоко поднять голову. И этот Дазай… настолько сильно он настоящий, что это слегка — совсем немного — кружит ему сознание. — У него есть эспер с даром обнуления. Если встретишься с ним, это может привести к полному пиздецу. Хочешь решать ещё и проблемы с мировыми коллапсами? О, они оба понимают, что это не то, о чём Чуя говорит на самом деле. Он не знает, стал бы местный Накахара использовать такие слова и так резко возражать против всего, но при этом он знает себя. Допустить подобную оплошность после того, как сумел уберечь столько его версий? Ну уж нет. И Чуя, кажется, правда понимает, почему Дазай пытается сейчас нахально кривить красивые губы и закатывать тёмные глаза. Играет, всем видом показывает, что слушать «некоторых псин» не собирается, планирует сделать всё по-своему. Он всегда и всё делал по-своему, и в итоге его планы были совершенны до последнего. Возможно, там, много-много вселенных назад, Чуя бы и позволил ему всё. В своей вселенной доверился бы, как и тогда, во время сражения с Гивром, в момент битвы против исполинского чудища Лавкрафта, и много-много раз до и после. Но есть одна важная деталь, о которой этот Осаму — и тот, в его вселенной — не знают. Шаг назад Чуя стоял полностью обнажённым, дрожащим от призрачного холода посреди чёрного-чёрного кабинета и слушал историю о том, как всё пошло не так. Искал в истории Дазая с кровавыми линиями на пальто смысл. А видел только исход. Когда ты совсем и бесповоротно проебался в том, что так сильно хотел сделать, и в итоге, смирившись, просто идёшь до конца с подобием плана, которого никогда не хотел. Только потому, что не получилось, но хоть что-то же должно. У этого Дазая нет права идти таким путём, и Чуя выбирает свой, личный метод. Он коротко вздыхает, качает головой, а затем поднимает ладони и обхватывает ими удивлённое этим жестом лицо, мягко сжимая острые скулы. — Послушай, пожалуйста, — говорит он — это первый раз, когда Чуя правда пытается сделать это с тем, кто настолько сильно похож на его Дазая, а потому чувствует, как нервно начинает подрагивать голос, сквозящий искренним, неподдельным беспокойством. — Я не хочу, чтобы ты шёл, не потому, что ты тут врал или вроде того. А потому, что это опасно. Тш, завались, я вижу, что ты сказать что-то хочешь. Слушай внимательно, я сказал. Это опасно не только для тебя, понимаешь? Для них всех. Для меня. Он не давит на историю с Одасаку, как здешний Чуя: не сработало бы, да и слишком неправильно делать это. Опирается только на нынешнюю историю. Прикасается подушечками пальцев к гладкой, тёплой коже, ведёт под самым глазом, который слабо жмурится от этого. Не играет какую-то роль, чтобы, чёрт возьми, убедить глупого-глупого Дазая в непоправимости его действий, а правда говорит то, что сказал бы своему. Возможно, именно это Осаму и видит, а потому затихает и чуть склоняет голову, позволяя прикасаться. Вокруг них тихо и темно, коридор за стенами офиса лишь слабо освещён одной лампой, здесь нет никого, кроме них. Чуя думает об этом со странным трепетом и тихо добавляет: — Помоги мне ещё раз, ладно, Дазай? Сделай вместе с этим Ранпо и ботаником всё, чтобы у Н ничего не осталось на меня и на вас. А я решу всё остальное. Побудем… напарниками, ладно? Ум и сила, все дела. Ему тепло в руки, которыми он держит Дазая, и тревожно на сердце. Тревожно в груди и животе, который поджимается от одного только дыхания, которое Чуя ощущает на своём лице. Они слишком близко, и, быть может, однажды — уже в своём мире — он обязательно поцелует эти мягкие, чуть шелушащиеся, розоватые губы, скрепляя договорённость. Но здесь… здесь он уверен, что, если сделает это, Дазай ему ответит, а это закончится плохо. Несмотря на то, что он знает об этом мире так мало, он всё же слишком похож на его, а история, исключившая «Двойной Чёрный» и оставившая только «Дазая и Чую», говорит ему о том, что ощутить скольжение упругого кончика языка в глубине своего рта было бы очень просто. — Чуя такой наглый, — вдруг негромко говорит Дазай. Его голос в этом коридоре звучит глубоким, чуть тянущимся, исторгнутым из самой груди шёпотом. — Хочет заграбастать себе всё право бить всяким плохим ребятам лица. Никакого уважения к моей персоне. — Я… — О, нет-нет-нет, не смей и дальше со мной говорить: у меня от твоего тона либидо понижается. Пусть Осаму и произносит это со смешком и задором, Чуя знает, что видит за этим: немного злое, печальное согласие с чужой правотой и порывистое беспокойство. Когда Дазай вдруг дёргается всем телом, Чуя на секунду думает, что сейчас вокруг его талии сомкнутся руки, но вместо этого изящная ладонь перехватывает его пальцы, подносит ближе к губам, которые оставляют на коже сухой, но обжигающе горячий поцелуй. От этого жеста буквально бегут мурашки. Одно дело — искать его рот, чтобы прижаться и переместиться дальше. Совершенно другое — это, и оно так сильно напоминает Чуе о тех самых мыслях, о той каюте внутри неизвестного круизного лайнера, что у него спирает дыхание. По нервным клеткам бежит пульсирующая дрожь, вырывается сдавленный выдох. На секунду, но он позволяет себе представить продолжение такого момента. А потом Дазай вдруг смеётся и выпускает его из хватки. — А вот у тебя либидо только что явно повысилось. Я польщён, — он поднимает ладонь и коротко машет ею, не дав Чуе ответить. — Всё-всё, отстань. Иди ломать неугодные шеи, а я пока тут займусь умственным трудом. Чуе-куну такое не под силу, я всё понимаю. Возможно, в другой вселенной и при других обстоятельствах Чуя бы вспыхнул на эти слова, но здесь он только беззлобно и не больно пихает Дазая в плечо и выдыхает сжатый в лёгких кислород. — Поговорим о том, у кого что повышается, когда со всем разберёмся. Они больше не тратят время на пустые разговоры. В последний раз метнув взгляд в сторону напряжённого Дазая, Чуя спускается по лестнице здания вниз, чтобы остановиться напротив машины, от которой Йосано отдала ему ключи. Пока он заводит мотор, её спокойный и даже приветливый голос рассказывает, куда ехать и как они вычислили местоположение Н. В целом, всё это могло бы стать праздной прогулкой в душевной компании, если бы Акико не покачивала длинным блестящим тесаком в своих руках. К этому моменту закат уже опускается на Йокогаму, но его едва ли видно за тяжёлыми, почти чёрными тучами, охватившими всё небо. На лобовое стекло начинают падать водяные капли, разлетаться на маленькие хрустальные точки, чертящие полосы перед взором. С момента, когда Йосано замолчала, никто больше не проронил и слова. Оно к лучшему, даёт время подумать, немного сосредоточиться. В глубине души Чуя всё ещё немного в непонятках, как его жизнь пришла… к этому. И больше всего ему интересно, что скажет Дазай в реальном мире на историю о том, как «они с Агентством ездили Н бить рожу». Даже в голове это звучит смешно, но улыбка не успевает появиться на губах. Появляется… мысль. Всего одна, но она возникает в его голове быстрее, чем Чуя закроет своё сознание от лишнего и полностью погрузится в задачу. Мысль в своей сути простая, очень банальная, но пришла она к нему только сейчас. А он точно уверен, что Осаму из его мира хочет всего этого? В смысле… отношений. Чувств. То, что видел и помнит Чуя, могло быть просто попыткой поговорить и сгладить острые углы между ними — возможно, даже не до уровня условной дружбы, а чтобы закрыть гештальт и прекратить вздыхать на каждой стычке в городе. И снова — миры уже много раз ему доказывали, что он часто ошибался в своих предположениях обо всём. Что на самом деле представляет из себя Дазай, как бы он поступил в том или другом случае, как бы сложилось их взаимодействие, распорядись иначе судьба. И убеждение, с которым Чуя много миров назад пришёл к могиле Артюра на кладбищенском утёсе, могло быть… тоже ошибочным. Он пытается себе это представить. Как подходит к Дазаю по возвращении в свой мир, отводит его в сторону, чтобы никто не мешал, и честно, пусть и немного взволновано, говорит: «знаешь, я тут понял, что хочу попробовать быть с тобой». Нет, не так. «Я хочу быть с тобой. Вместе». Не попробовать, а правда отдаться этому всем собой. Наконец-то переломить последние кирпичи, перехватить через пыльную взвесь, оставшуюся после порушенной стены, эту руку в длинных шрамах, сжать и не выпускать больше никогда, что бы ни случилось. Он хочет этого так сильно, что спирает дыхание и режет от накативших мурашек ребро ладони, дрожит всё тело и сцепляются до боли в челюсти зубы. Сказать и спросить, объяснить и выслушать, обнять наконец-то и поцеловать с мыслью, что больше не будет никаких других миров, будет только его собственный, и не придётся искать ответы заново: только узнавать всё глубже и понимать — лучше. Но… точно ли он уверен, что Дазай хотел всё это время того же самого? Точно ли его попытки выйти на контакт были этим? Осаму в его голове усмехается, и какой из них — непонятно. Хочется, чтобы не настоящий. — Сбрасывай скорость, — тихо и напряжённо говорит Йосано и этим выводит Чую из растерянного понимания. Он послушно давит педаль в пол, и старенькую «Хонду» едва не заносит на повороте по ливневой дороге, но после они замирают у неприметного, похожего на остальные здания. Типичная серая заброшка, каких на границе с Сурибачи полным-полно: структуры города предпочитают не соваться в место, где все их деньги и усилия могут пойти прахом за одну ночь, если у одной из здешних банд кулаки почешутся. Они выбираются из автомобиля так же молча и останавливаются, разглядывая пустые проёмы окон, крепко заваренную железную дверь на входе и куцые облезлые деревья, шуршащие под дождём голыми ветвями. Осень здесь кажется ещё холоднее и темнее, чем есть на самом деле. — Внизу? — спрашивает Чуя, сглотнув слюну вместе с попавшими на губы каплями дождя. Когда Йосано кивает, стискивает кулаки. — Значит, ваш Танизаки зашёл внутрь. Прошёл вперёд по коридору, не сворачивая, спустился вниз на лифте. И там встретился с Н, так? — Да, — отвечает уже Ацуши. Вокруг него, если присмотреться, слабо мерцает голубоватыми искрами способность — сильнее всего на руках, ногах и макушке, где должны вскоре вырасти тигриные уши. — Там связь не ловит, доктор поднялся с рацией Танизаки-куна наверх, чтобы говорить с нами. — Значит, — произносит Чуя и делает вперёд несколько шагов, проминая подошвой кроссовок грязное месиво, в которое превратилась земля, — вы остаётесь на этих этажах и разбираетесь с охраной. Уверен, что он поднимет всех на уши прежде, чем успеете сказать «блять»… Ой. — Вы что-то сказали, Чуя-сан? — неунывающе тянет Кенджи и улыбается ему, когда Чуя быстро машет рукой. — Нет, тебе показалось… Так. Я пойду вперёд. Если что-то пойдёт не так, выбирайтесь сразу же и дайте знать своим. Если не появлюсь через… пусть будет через час, тоже уходите. — Обязательно, — спокойно отзывается Акико, и по её голосу более, чем понятно, что вряд ли его хоть кто-то послушает. — Идём уже, иначе завтра сляжем все с простудой. Ненавижу дождь. Почему-то он чувствует иррациональное спокойствие от её слов. Это простое убеждение и уверенность, что они правда вернутся все вместе и, возможно, будут мучиться от такой глупости, как болящее горло и текущие сопли, заставляет Чую улыбнуться краем губ. Вот ведь сюрприз будет для местного Накахары. Исчез, ссорясь с Дазаем, а проснулся незнамо где и неизвестно с кем, с лёгкими, полными мокроты. Они обходят здание с торца и ныряют в неприметный, тёмный, пахнущий нечистотами проулок, безумно сильно похожий на тот, что облюбовала для себя Караи. На секунду, но Чуя вспоминает о том, как было беспокойно за идиота Сюдзи, который жался к стене и таращился изумлённо на вспышки стрельбы совсем рядом. Хорошо, что всё-таки Дазая здесь нет. Как бы сильно Чуя ни верил в него, прикрывать его спину в такой момент было бы слишком — ну просто чересчур — сложно. Его не удивляет, что дверь, кажущаяся подвальной перегородкой, легко поддаётся нажатию и открывается со скрипом. Сразу за ней начинается спуск сколотых спереди бетонных ступенек, узких настолько, что навернуться проще всего. Не оборачиваясь, Чуя шевелит согнувшимися в кулаки пальцами, и перед ним вырастает гудящая, искажающая края зрения алая пелена Смутной Печали. Она распространяется от пола до потолка, впивается в стены и висит густым, непроницаемым заслоном, сдвигаясь вперёд лишь тогда, когда он делает шаг вниз. Не раздаётся ни шороха, ни скрипа, ни чьего-то голоса — только за спиной слышно чужое дыхание и всё отдаляющийся шум дождя на улице. Чем глубже Чуя спускается, тем сильнее напрягает мышцы, а от них уплотняется и завеса способности, защищающей и его, и остальных от внезапной пули. Пусть и очевидно, что по нему Н стрелять не прикажет, никто не обещал, что Чую не ранят, чтобы над его склонившейся головой перестрелять остальных. — Вы слишком громко думаете, Чуя-сан, — тихо произносит девичий голос, и Чуя дёргает плечом на слова Кёки. — Наши дары отразят пули, а госпожа Йосано излечивает себя после смертельных ран. Просто идите. Он бы огрызнулся — хоть и не так грубо, как обычно, — но мысленно соглашается с Кёкой и идёт дальше. Встречи с Н он совершенно не опасается. Даже в самый первый раз не было страшно, и тогда ставки были в разы выше, а теперь его ведёт не только желание докопаться до правды и отвадить от себя Верлена, но и своеобразный долг перед Агентством. Ну… скорее даже перед чёртовым Дазаем. «Надеюсь, вы там разберётесь», — думает Чуя, когда достигает конца лестницы и нажимает на хрустнувшую ржавчиной ручку, чтобы открыть дверь и выйти в коридор. Красная сирена в голове взвывает быстрее, чем настоящая, окрасившая пол и стены в бордовый мигающий ад. — Избавьтесь от остальных, но не раньте объект! Рефлекс срабатывает первее сознания. Чуя сцепляет зубы, скрещивает руки перед собой и заставляет Смутную Печаль растечься по искусственным стенам коридора, оплетая проёмы и забираясь туманной красной тенью в открывшиеся повсюду двери. Сквозь гудение дара он всё равно слышит знакомый до последней нотки хруст высунувшихся наружу конечностей и сдавленные вопли первых, самых неудачливых жертв. Голос Н — взволнованный, но не испуганный — голосит через приёмники, отскакивает эхом и резонирует с щелчком катаны Снежного Демона за спиной. — Чуя-сан, идите! Мы разберёмся! Над его головой, оттолкнувшись от пола и взмыв вверх, пролетает полыхающая синим стрела. Только самый край мягких лап задевает волосы Чуи, а затем они же — чудовищно сильные и смертельно опасные — врезаются в пол и оставляют на нём пробивные вмятины. Тёмный проём, откуда едва показался не убитый первым всплеском гравитации охранник, наполняется звенящей стрельбой и истошными криками. Удивительно, как в подобной какофонии звуков и хлынувшего в ноздри запаха крови Чуя вспоминает… это. «Давай представим всего на секунду, что твой план — не полная чушь, которая очевидно сведёт меня в могилу. Хрен с ним, почему я должен поверить, что твоё чёртово Агентство справится с остальным, чтобы я не страдал зазря?» «Ах, Чуя, ты и не должен верить. Вспомни свой прекрасный полёт с крыши штаба прямиком в книжонку По-сана. Ранпо-сан ещё потом долго нам рассказывал, как ты воинственно орал, а потом ныл, как маленькая девчонка…» «Не было такого!» Его беспокойство за мгновения превращается в злую усмешку. Н стоило предвидеть, что против его тупых человечишек выйдет эта сумасшедшая гвардия, которой лишь бы когтями и лезвиями помахать. Задорный крик Кенджи, проламывающего собственным телом стену, становится для него спусковым крючком, и Чуя, на ходу отражая пули сотканным из гравитации барьером, несётся скоростной стрелой вперёд. Они справятся, о, кто, если не они. Чёртовы детективы, крошечное семейство больных на башку людей, которые в будние дни раскатывали по полу своего офиса нагрянувший отряд Чёрных Ящериц. Лифт распахивается перед ним приглашающе, и последнее, что видит Чуя перед тем, как закрываются двери, — изящную Акико Йосано, совсем не по-врачебному хохочущую и замахивающуюся своим тесаком над человеком в чёрном, которого держит одной рукой. — Я рад, что ты пришёл, — говорит ему динамик под потолком, когда хромированный короб без кнопок начинает спускаться вниз, всё быстрее отдаляя его от коридора. — Зря только детективов привёл. Людей, понимаешь ли, у меня много, но и компромата немало. Не думаю, что твоему дражайшему Дазаю будет удобно ходить и навещать всех по камерам в тюрьме для особо опасных преступников. Кстати, где он сам? Неужто струсил под конец? Будь Чуя немного глупее — или же будь он самим собой десяток с лишним миров назад, — он бы ответил колкостью. Отбрил какой-нибудь грубой шуткой, проклятием, обещанием смерти. Но всё-таки да, влияние Дазая на него уже превышает все мыслимые и не очень границы, а тот всегда нагонял ужаса в первую очередь тишиной. И Чуя молчит, не вслушивается ни в единое слово и просто сверлит взглядом тёмный стык, щель между дверьми лифта, ожидая, когда наконец-то окажется в самом низу. Плевать. В прошлый раз он сделал правильный выбор и ни разу о нём не пожалел. В этот раз Н захотел забрать не только его самого, но и чёртово Агентство. Значит, зуб за зуб. Как там сказала Акико, когда они курили рядом с подпольной больницей Дока? «Дазаю повезло, что ты у него есть»? Тогда и Чуе повезло, что в какой-то степени они все есть у него. Комната лифтёрной встречает его более яркими лампочками и стенами, светлее на несколько тонов. Потолки здесь выше, чище, не давят на голову даже ему. А ещё здесь совершенно пусто. Чуя осматривается, сгущает вновь вокруг себя ореол способности и прислушивается к собственным шагам. Тогда его застали врасплох, засадив просто конскую дозу транквилизатора, от которой на его месте мог подохнуть любой — просто бы остановилось сердце. Здесь же, какой бы душащей, неприятной, опасной атмосфера ни была, Н не знает об одном: он встретился не с тем Чуей, которого ждал. — Боишься? — раздаётся его голос из динамика в углу, когда Чуя пересекает всё пространство и выходит через прозрачные двери в кажущуюся полностью пустой комнату. Только в её углу виден едва заметный разрез по штукатурке: ещё одна дверь. — Не стоит беспокоиться, Чуя. Я просто хочу провести небольшой эксперимент. — Ну так выходи, — спокойно отзывается Чуя. Он старается не выпускать из-под взгляда очевидный проём, но вместе с этим медленно осматривается, ища подвох. Ещё что-то в стенах? Или пол? Потолки вряд ли, над ними несколько метров земли, и долбить в них тоннель — сделать неустойчивыми остальные этажи на поверхности. Ему кажется, что он слышит оттуда слабую вибрацию — сюда не долетают крики и звон клинка демоницы Кёки, но концентрация способностей настолько сильная, что отзвуки добираются даже до подземелий. — Я же пришёл. Так чего ждёшь? Он знает — чувствует, — что сейчас что-то произойдёт. Напрягает спину и руки, выводит вперёд плечи, сгущает плёнку Печали на теле. И потому совершенно не удивляется словам Н: — Я не жду, я даю тебе время успокоиться. Всё-таки такая интересная встреча. Знаешь, Чуя, я одно время думал о том, чтобы забрать вас обоих. Беспрецедентная связка: дар обнуления и способность к гравитации, да ещё и смешанная с силой Арахабаки. Удивительная концентрация. Мне было безумно интересно, как это работает: с чего бы вдруг Исповеди Дазай-куна нивелировать сингулярность? О, не удивляйся, я знаю, что ты помогал ему тоже. Тогда, во время войны в городе из-за Тацухико Шибусавы. Именно в тот момент я приметил тебя. Мы с господином Шибусавой, знаешь ли, оба учёные, а потому… потому было весьма удобно обменяться полезными сведениями. Голос Н надрывается придыханием, чуть гудит, рассыпается на шёпоте и собирается снова, когда в углу комнаты начинает странно шипеть, и Чуя мгновенно туда поворачивается. Газ?.. Нет. Просто открывается дверь, а за ней… — А потом я понял, что это не вариант. К сожалению, вас можно изловить только поодиночке, но тогда за мной бы пришёл второй, пришлось искать другие пути. И я выбрал этот. Самый лучший. Не просто зафиксировать твои чудесные показатели, а заодно, знаешь… увидеть их на пике гормонального всплеска. Страха. — Ты… Тварь, ты снова… В моменте, на долгое-долгое мгновение, но он теряется. Не может выговорить и слова. Хуже Верлена. Хуже самого Н. Хуже любого из вариантов Дазая. И единственный, кого он никак не ожидал встретить, даже не думал, что это может случиться. Чуя замирает и задерживает дыхание, ощущает, как снова выступают ледяные капли под одеждой, а так и не снятые линзы обжигают немигающие глаза, которые он не может отвести от отворившегося прохода. Он… настолько юн. Как тогда. Нет, кажется, будто ещё младше. Будто ему снова пятнадцать. Эти короткие рыжие волосы, не срезанные с одного боку после того, как Дазай налепил на них розовую жвачку. Молодое, без единого шрама тело под гладкой светлой тканью лабораторной пижамы подопытного, но там, под ней, Чуя знает, есть рваные и незаживающие раны, пятна ожогов от тока и маленькие струпья слоящейся от пребывания в воде кожи. Тонкие, как веточки руки, с полупрозрачными запястьями и синими ветвями вен. Такие маленькие голые ступни, которые бесшумно ступают по полу. И два пустых, огромных голубых глаза, покрытых мутной плёнкой незрячести, скрытые под сонно опустившимися веками. Это тело. Он держал его в руках до той самой секунды, пока оно не растаяло мутным отвратительным сгустком на ладонях, оставив после себя только тоненький, почти детский скелет. — Моё лучшее творение, — с восхищённой гордостью шепчет Н. — Оно тебе нравится? Можешь познакомиться. Только у него нет имени, но ты можешь звать это «номер два». Снись ему кошмары, Чуя бы никогда не смог увидеть в них ничего, кроме себя самого. Такого. Задыхающегося в колбе, хватающегося за собственное горло, бьющего сжатыми, слабыми кулаками по стеклу изнутри. А теперь — ещё и идущего к нему на негнущихся, как у куклы, ногах. Качающегося и пусто смотрящего вперёд. Он не может сдвинуться с места до последнего мгновения, когда его крошечная и совершенно лишённая воли копия подходит совсем близко и протягивает дрожащую, будто от холода, ладошку. «Беги!» Вместе с тонко звенящей на грани мироздания Искусственной Исповедью в голове взрывается злой, бьющий наотмашь голос Дазая, и Чуя сразу отшатывается назад, никак не ожидавший, что существо в его обличии потянется следом и схватит всё же за руку, мгновенно пуская под кожу холодную волну. Смутная Печаль на его коже распадается с блёклым голубоватым сиянием. — Ну? Каково это — видеть себя? Каково чувствовать его дар в себе? — сладко смеясь, динамик продолжает хрипеть голосом Н, пока Чуя силится выдрать из сдавившей запястье хватки свою руку. Морок первичного шока слетает с него так же быстро, как и затесался в голове. Вспыхнув от злости — не на него, на сраного ублюдка за стенами, — Чуя поднимает свободную ладонь и наотмашь бьёт тело напротив себя по лицу. Она коротко дёргается, качаются от порыва воздуха рыжие кудри, и мгновенно копия обращает к нему вновь помутневшие глаза и бросается вперёд с чудовищной силой. Её тело казалось таким хрупким, и под медицинской одеждой Чуя явно ощущает только по-птичьи тонкие кости, но даже попытка сдавить их обрывается: его пальцы стискиваются на чудовищно ледяной, плотной, как сталь, коже, не причиняя никакого вреда. Зато в ответ тут же получает в стократ больше, когда, рухнув на пол и прокатившись по нему, чувствует впившееся в живот колено. — Ч… Чёрт! — Ну что же ты, Чуя? Даже не можешь с самим собой совладать? Уж постарайся как-нибудь, иначе все мои старания пойдут псу под хвост! Мне нужно, чтобы ты учился справляться со своим новым напарником, а то как же… Как же тестировать Арахабаки, в самом деле? Ядовитый, гнусный, злорадный хрип долбит по стенам эхом, но пульсация в голове гораздо громче и яростнее. Тело рефлекторно выгибается, пытаясь сбросить кошмарный вес, полыхает алым ореолом и тут же потухает. Между ними сверкают красные и голубые искры на сталкивающихся дарах, руки Чуи вжимают в пол настолько сильно, что вот-вот треснут кости в запястьях. Чем бы он ни был… Чем бы оно ни было… Н сделал его идеальным противником. Чуя сглатывает ставшую в горле слюну, дышит широко раскрывающейся грудной клеткой, жмурится от давления, крошащего органы в брюшине в кровавую кашу. Нельзя, блять, нельзя, нужно собраться, сказать, придумать, сделать, успокоиться — он не даст повториться этому снова, не даст сраной сволочи сотворить всё это с… — …ей. Сперва он этого не слышит. Совсем тонкий, механический, пустой голос. Он не принадлежит Н, не принадлежит Дазаю, рычащему в его подсознании и требующему подняться. И только поэтому Чуя заставляет себя обратить на него внимание. — Что?.. — слабо хрипит он в ответ, открыв глаза. Над ним, низко склонившись и занавесившись тонкими, выцветшими прядями, нависает идеально гладкое лицо манекена. Его почти белые губы раскрываются, с них слетает ледяной выдох, в котором шелестят отрывистые слова. — Убей… Меня… Не… Хочу… Оно… Больно… О чём-то продолжает хрустеть так громко динамик в углу комнаты, давление с живота не пропадает ни на секунду, но хватка на его правом запястье будто слабеет. Абсолютно сухая, мертвецки холодная ладонь, удерживавшая его, чуть раскрывается, и теперь можно шевельнуть пальцами. Чуя задерживает дыхание и не может выдохнуть, бессмысленно глядя в собственное лицо напротив. Из-под тонких век и абсолютно не живых глаз начинает капать и срываться вниз. Крошечные блестящие шарики попадают ему на губы. Они не солёные, просто вода. И Чуя, смотрящий сквозь него, не дрожит ни на секунду. Но он плачет этими искусственными слезами. — Я не… — По…жалуйста… Оно очень… Болит… Внутри… Я не… Хочу… Не дар… Проклятие… Болит… Холодно… В теле над ним ничего не меняется. Только всё дальше слабеют на одном из запястий пальцы, всё таким же мутным и белым остаётся лицо, словно припыленное пеплом. Едва ли двигаются говорящие губы, не дёргаются зрачки в тусклых глазах. Но теперь Чуя, полностью замерев и почти не дыша, чувствует это. То, насколько его кожа ледяная. Везде. От неё исходит морозящая, проникающая под кожу дымка Искусственной Исповеди. Холодная. Исповедь, которую он однажды получил, была холодная. Прикосновения Осаму, обнуляющего его, всегда холодные. Внутри неправильного тела лежит выжженная снегом пустошь, дрожащая в агонии, и этого никто бы никогда не понял, если бы не потёкшие, безвкусные слёзы, оседающие на лице Чуи влажными дорожками. «Неужели… ты тоже так всегда себя чувствуешь?» — Пожа… — Чт… Нет! Останови его! Его не останавливают нарочно разжавшиеся руки, не заставляет отвлечься закричавший сквозь динамик голос Н. Всё, что слышит Чуя, — как коротко и оглушительно громко хрустит шейный позвонок в горле, к которому он протянул освобождённые за один миг пальцы и которое резко сжал. Выдохнул. Вдохнул. — П… прости, — слабо шепчет Чуя, прикусив губу и зажмурившись, когда тело над ним обмякло, а потом просто рассыпалось пылью, похожей на мелкий снег в январе. Каждая клеточка, мышца, все до единой кости — в этот раз не осталось никаких скелетов, только тонкая-тонкая ткань, опавшая на него сверху в момент нового вдоха. — Чёрт побери! Динамик рявкает в последний раз и затихает, и для Чуи это работает как адреналиновый всплеск, рванувший от мозга и до самых конечностей. Он едва не путается в оставшейся сверху лабораторной одежде, смахивает её с себя и порывисто поднимается. Пущенная вновь в мышцы Смутная Печаль вспыхивает ярче, чем прежде, и горит одним несмываемым пятном вокруг тела, когда Чуя с одного прыжка устремляется в чёрный провал, из которого ему навстречу вышло несовершенное, заболевшее при рождении существо. Путь наверх по короткой лестнице освещает ему пляшущая бордовым на краях, полыхающая гравитация. И она же вышибает одним ударом железную дверь в конце, выбрасывая Чую в совсем скромный, но знакомый ему по настоящей жизни кабинет. — Стоять! Не шеве… Тело не останавливается, тело не слушается. Внутри него рвётся наружу злое, ненавидящее пламя, которое может погасить только настоящий холод, не воспроизведённый никем в искусственных условиях. Чуя замахивается невидяще и резко, чувствует костяшками сперва чужие хрустнувшие запястья, а следом — и лопнувшую, как корка арбуза, грудную клетку. Из хрипло крикнувшего рта вырывается красное и густое, что-то разбивается и падает, когда Чуя пригвождает одной ладонью задыхающегося Н к панели управления. — Уб… Убью, — сипло бормочет Чуя и скалится в наполненное ужасом лицо. — Ему я сделал только легче, а тебя… Убью. Тварь. За всё. И за то, что ты сделал со мной, и за него тоже. Ублюдок! Н под его хваткой дрожит, трясётся в судорогах асфиксии, булькает окровавленным ртом и выплёвывает бордовые мерзкие сгустки. И неожиданно — лающе смеётся, закашлявшись. — Ну… так сделай это, Чуя… Ты всё равно им не по- кха!.. поможешь… Я уже отправил… все данные… За вами… за ними и тобой… придут… Для Чуи весь путь назад через лестницу, комнату с белыми стенами и лифтёрную залит красным. Всё красное, пульсирует на ладонях и внутри головы, хрипит остатками последних слов раздавленного в кровавые ошмётки доктора. Но ярче всего горит одна-единственная мысль. «Отправил. Придут» «Отправил. Придут» «Отправил. Холодно. Больно. Придут» — О, а мы уже собирались спускаться за то… — Йосано, телефон! У тебя есть с собой телефон? Позвони Дазаю, сейчас же! — Чуя оскальзывает на пролитой по полу крови, увязает кедами в чьём-то распоротом животе, машинально фиксирует живых и даже вполне целых детективов, но больше всего внимания уделяет всунутому в руки мобильнику. А когда заканчиваются гудки, поспешно рявкает: — Дазай, он что-то послал правительству, я не успел!.. На том конце связи весело и совершенно не обеспокоенно смеются. — Чуя! Как приятно слышать твой лай снова, только, пожалуйста, не надо так голосить. Мне здесь Куникида-кун уже все нервы истрепал. А за Н не беспокойся! Ты же не думал, что мы здесь сидели, сложив ручки на животах? — Дазай, я… — Жду тебя наверху, — перебивают его с мягким теплом в голосе и отключаются. Выдохнуть получается только на поверхности, там, где успела наступить тёмная, свежая ночь и наконец-то закончился ливень. Густо и сладко пахнет влажной землёй, повисшим над ней озоном и немного — кровью от всех них. Чуя утирает с лица красные разводы и приваливается виском к дверному косяку, хрипло спрашивая у чёрной фигуры в неосвещённом углу переулка: — И хули… хули ты смеёшься, придурок? Что вы сделали? — Да, Дазай, мне тоже хочется посмеяться, поделись с народом, — ткнувшая Чую в плечо Йосано вытаскивает себя вместе с испачканным тесаком на улицу и сверкает глазами в сторону вальяжно приблизившегося Осаму. — Слушай, а, чистенький такой, довольный. Аж раздражает. — Погоди-ка, дай мне посчитать вас, дети мои. Так, раз прекрасная госпожа Акико, два умничка Ацуши-кун, три солнце наше Кёка, четыре Кенджи-получишь-второй-стейк-на-ужин… О, пять Танизаки-кун! Как тебе в заточении? Чуя тут же оборачивается, пристыженно дёрнувшись. Вот ведь… Он в своём порыве даже не обратил внимание, что за ними плёлся кем-то из детективов спасённый пацан. Вроде тоже рыжий, а такой скрытный, как дар его. — Не очень, но спасибо, что спросили, — со слабой улыбкой отзывается Джуничиро и спешно кивает китайским болванчиком, когда Дазай без лишних слов вручает ему явно не свой мобильник. — О господи, да… — Это его телефон? Кому он звонит? — удивляется Чуя, глядя, как Танизаки быстрыми шагами улепётывает ближе к припаркованной у выхода из переулка машине. — Давай скажем, что это его сестра, и ты больше не будешь задавать вопросов, — Дазай машет ладонью, всем видом выражая, что отказывается развивать эту тему. — Давайте так. Вы езжайте в Агентство, Ранпо-сан там всё сам расскажет. И… я думаю, вас ждёт и директор тоже. — А ты? — А я прогуляюсь, смотри, какая замечательная лунная ночь! — Осаму театрально всплёскивает рукой, указывая на тёмное, покрытое облаками небо, а потом вдруг протягивает её онемевшему Чуе. — Позвольте вас украсть, мадам? Ой, прости, Чуя, я за этой кровью не заметил, что это ты. К моменту, когда Дазай перестаёт хрипеть в удушающем захвате, машина под управлением ворчащей Йосано уже срывается с места и исчезает с шумом мотора на тёмных улицах. Чуя вздыхает, разжимает руку и коротко ей встряхивает, разминая ноющие мышцы. В ночи незаметно, но он уверен: на запястьях остались наливающиеся чёрным следы от ледяных пальцев. Но вот ладонь Дазая, за которую он успел схватиться… — Итак… — тянет Осаму и свистит какую-то короткую мелодию, перекатываясь с мыска на пятку. — Хочешь поговорить тут обо всём? Учти, меня слегка мутит от вони этих мусорных баков. — Ты жил в блядском контейнере на свалке. — Попрошу: мой контейнер был чистым! Они, не сговариваясь и молча, выходят из переулка. Пересекают узкую однополосную дорогу, спускаются вниз по резко начавшемуся склону и идут всё дальше и дальше, дыша свежей ночью, наполненной запахом прошедших дождей. Мимолётом Дазай собирает пальцами влагу с забора чьего-то тихого дома и почти успевает протянуть руку к лицу Чуи, но тут одёргивает её. — Чуя, ты сейчас зубами клацнул или мне показалось? — Не порти момент, идиот. Пускай он старается звучать невозмутимо, на душе очень неспокойно. От всего сразу. Всё ещё кажется, что на его теле лежит снежная пелена растаявшего тела, мерещатся в тишине надсаженные и отрывистые мольбы. Смеётся и смеётся в голове ублюдок Н, до последнего пытавшийся уничтожить им жизнь, даже стоя одной ногой в могиле и плюясь кровью. И больше всего мозг прошивает один вопрос, который всё крутится на языке Чуи. Он его задаёт в итоге, но не сразу. Только когда они выбираются на освещённый фонарями проспект, а через него — в маленький скверик на берегу искусственного озера, и садятся, не обсуждая это даже, на одну скамью. Откинув устало голову на спинку и продышавшись, Чуя приоткрывает рот и действительно собирается всё озвучить, когда Дазай вдруг заговаривает первым: — Насчёт того, что мы сделали… Ты не дёргайся только, ладно? И не смей лапки свои к моей шее тянуть. Это была вообще идея Ранпо-сана, но просто её поддержал и директор, и все остальные, ну, кроме Куникиды, он был очень недоволен. — Что за идея? — слабо спрашивает Чуя, мысленно уговаривая себя не напрягаться лишний раз: и так всё тело ноет. Дазай сперва молчит. Потом возится и шуршит тканью плаща, после чего подсовывает Чуе под нос светящийся экран с пришедшим от неподписанного номера сообщением. — Он не станет ничего предпринимать в отношении тебя, если что, — тихо добавляет Дазай, когда Чуя одними губами читает текст. «Я рад, что ты наконец-то обзавёлся хорошим напарником, Дазай-кун» Мелькнувшая мысль тут же становится явью, когда Чуя снова смотрит на набор цифр над полем смс-ки и безошибочно узнаёт в нём тот, который есть и в его мобильнике в реальном мире. Надо же… Даже так, хоть он и не был в мафии… Но связь между директором Агентства и боссом Порта всё-таки осталась. Губы сами собой складываются в усмешку, и Дазай, убравший от него телефон, заметно выдыхает, расслабившись. Несколько минут они снова молчат и просто дышат. Дышат спокойствием и принятием этой ночи, тем, что всё закончилось без страшных последствий. Чуя дышит своим собственным воздухом: гордостью, пожалуй. За себя и за то, что в этот раз не позволил Н забраться так далеко в свою голову. За то, что вроде как не испортил всё. — Вообще там длинная связка, — вновь подаёт голос Осаму, закинувший руки за голову и глядящий в чёрное небо над их головами. — Мори-сан надавил на пару шишек из правительства через Анго, мы пересобрали пару старых дел, которые, как выяснилось, были связаны с подпольными экспериментами, сложили всё вместе, и теперь… — Дазай. Что ты чувствуешь? В смысле… Исповедь внутри тебя. Какая она? Чуя почти жалеет, что всё-таки спросил об этом. Но ради собственного тревожно бьющегося и стынущего в болезненной хватке сердца решается и переводит взгляд на Дазая. Тот поджимает губы, хмурит аккуратные тёмные брови. Продолжает смотреть в небо. А потом, стоит только Чуе податься вперёд и попросить всё же не говорить, улыбается. Светло и так спокойно, как будто только что понял что-то важное. — Она… Не самая приятная штука, честно говоря. Как холодная живая медуза, которую я как-то раз проглотил на спор с тобой, помнишь? Вот с тех пор она там и обитает. Дай руку, Чуя. Он безмолвно и с каким-то затаённым трепетом вкладывает свою испачканную ладонь в пальцы Дазая и ощущает исходящее от них тепло. Немного влажное из-за капель воды, так и не высохших на коже Осаму. Затем пальцы мягко сжимаются вокруг его руки, и шершавые подушечки обводят острую костяшку. — Вот… — негромко произносит Дазай и заставляет этим Чую вновь посмотреть ему в глаза. — Вот когда так делаю, медуза помирает внутри. Несколько секунд заворожённый моментом Чуя не понимает вообще ничего, а осознав — громко прыскает, переходя на долгий и громкий смех. — Вау, блять, какой ты романтик, с ума сойти! — По-моему, очень романтично! Ты в крови, я весь мокрый, мы сидим на лавке на отшибе города и говорим о мёртвых медузах. Ну как, ты уже хочешь поцеловать меня? О. Вообще-то… вообще-то Чуя хочет. И потому ничего и не отвечает, дожидаясь, пока Дазай закончит свою театральную пантомиму, обернётся к нему с удивлённо приподнятыми бровями. Моргнёт непонимающе. Ещё раз. А потом, кажется, догадавшись, приоткроет на выдохе губы и замрёт, когда Чуя подастся навстречу и обхватит его лицо влажными от крови пальцами. — Ненавижу тебя и твой убогий юмор… На самом деле, он мог бы сказать что-то совершенно другое. Потому что всё крепче и крепче, вновь сильнее становится это чувство в груди, которое разрослось пышными мягкими цветами по всему сердцу, сладко обвило его лёгкие и проникло дальше, в живот, где было щекотно от всего, что хотелось сделать. Он мог бы, и он скажет. Просто не сейчас и не ему. Но его — этого Осаму — Чуя целует искренне и с тёплой улыбкой на потрескавшихся губах, вдыхая разделённый на двоих и сгоревший кислород, когда прижимается ещё ближе и даёт вплести в свои волосы пальцы, чтобы чуть склонить набок голову. Всё хорошо. У них всё хорошо. Но в темноте, полыхающей точками миров, вместо плавного падения он ощущает… что-то. Схватившее под грудью и резко потянувшее в неизвестную сторону ещё до того, как он ступил ногами по новой вселенной.