Пятнадцать первых поцелуев

Глиняная чашка в его руках достаточно горячая, чтобы согреть ладони. От травяного настоя поднимается тонкий дымок, вихрится, попадает в нос и щекочет терпко слизистую. Палец обводит кромку, трёт пористую, необожжённую в печи часть. Чуя подносит к губам чай, сдувает обдавший лицо пар и делает первый глоток. Это чёртов кипяток, но он правда вкусный. — Нравится? — спрашивает у него человек по ту сторону стола, и Чуя неуверенно кивает. — Ему тоже именно этот сбор больше всего по вкусу. Пожевав губу, Чуя нервно усмехается. — Боги пьют чай? — А что, если не его, — невозмутимо улыбается ему Дазай и отпивает из своей чашки, благостно вздыхая. На его лице слишком много умиротворённости для человека, который столкнулся с подобными обстоятельствами. — Ты продолжай-продолжай. Значит, ты утопил другого меня, чтобы он переродился в жнеца, да? Забавно, потому что я сомневаюсь, что тут это бы сработало. Вообще за проводника в загробный мир у нас отвечает одна мадам, та ещё стерва, честно говоря. Я сколько ни молился ей… Он рассказывает что-то ещё и не даёт Чуе вставить и слова, но не то чтобы он собирался. Из него вытянули уже слишком много подробностей, и ему правда нужен момент передышки, чтобы выпить настоя и выдохнуть самому. Перемещение в этот раз получилось… странным. Вообще это довольно тревожный звоночек, что Чуя успел привыкнуть к ощущению полёта между мирами: бескрайняя чернота и множество сияющих точек, в которых не за что зацепиться — только стремиться вперёд, пока его не обрушит с размаху на одну из звёзд. Швырнёт на пол или дорогу, врежет в другого человека или опустит на мягкое сидение, туда, где здешние Накахары вели свою обычную, не обременённую похождениями по вселенным жизнь. Но на этом перебросе явно что-то пошло не так. Это нельзя объяснить словами, но на секунду возникло ощущение, будто Чую магнитом протащило к одному конкретному месту: вроде должен был направиться в другую сторону, а оказался здесь. «Здесь» очень напоминает ему прошлое: не собственное, а самый первый раз, когда он только-только проснулся на татами. Потерявшийся и уверенный, что всё это злобный план идиота Дазая, убедившийся в этом только больше, когда незнакомая дурная мико принялась заламывать пальцы и горестно стенать: «ой, нашего каннуси настигла подагра, чума и маразм!». Только никаких мико под боком нет, есть Осаму в простом сером кимоно: такой же взлохмаченный, без бинтов, зато с шальными карими глазами, который, завидев непонимание на лице Чуи, выдал глубокомысленное «о». Это не показалось абсурдным, скорее очевидно странным: ни один из прошлых Осаму не определил с первого же взгляда, что происходит нечто из ряда вон. Даже тот, что обернул шею в алый шарф, начал догадываться после пары брошенных фраз. Но этот… Пока Чуя тяжело и прерывисто дышал, тёр лицо ладонью и отгибал край ярко-алой рубахи, лишь бы дать себе больше воздуха, этот Дазай смотрел на него с неподдельным интересом и задумчиво кивал сам себе о чём-то. А потом, не дожидаясь ни вопросов, ни уточнений, заявил без всякого испуга: — Ты не мой Чуя. Отнекиваться было бесполезно, да и желания не возникло. Чуя отдышался тогда, вздохнул, устало шлёпнул себя по лбу и просто спросил, где он. А в ответ получил… ну, весьма своеобразную историю. Даже по меркам его нынешних знаний об альтернативах. Дазай в достаточно ярких красках, не стесняясь шутить о каждой детали, поведал ему занимательную сказку о человеческих глупостях и вселенских проёбах. Жил-был бог. Настолько древний, что старше него только жизнь и смерть. Появился он из людской ненависти, жажды наживы и умения махать палками с целью прописать ими кому-то по лицу. Гендиректор войны, родоначальник будущих резней и покровитель тех, кто очень любил с задорным улюлюканьем нападать на соседние деревни. У бога было имя, и звали его — вот ведь «сюрприз» — Арахабаки. Вопреки тому, что впоследствии несовершенная религия сместила его до ранга «наместника богов» и нарекла защитником врат в место, где обитают Истинные святыни, Арахабаки было от этого никак. Он как продолжал питаться безумиями на поле брани, так и делал это до тех пор, пока в один момент ему просто это не надоело. Годы шли, менялось оружие и подходы, цели войны из просто захвата территории превратились во что попало, а суть оставалась та же: кто-то кого-то ради чего-то убивает в ожесточённой схватке стенка на стенку. И тогда Арахабаки решил, что покровительствовать тут нечему. Заперся в своём божественном нигде, чтобы вздремнуть на часок, а проспал то, как люди за века вдруг решили: «а не был ли он чем-то большим?». Проснувшись одним случайный утром, бог войны понял, что теперь ему несут молитвы и подношения за рождение здоровых младенцев, хорошие урожаи, успешный труд в полях и женитьбу на возлюбленных. Удивился немало, почесал макушку и выглянул в мир человеческий, чтобы спросить, как так вышло. А получил в ответ рукоплескание и народную любовь за «лик, краше восходящего солнца, и милосердие всех поколений священников». — И что, — обомлев уже в середине рассказа, спросил Чуя, — он… в смысле, я — просто принял это? — Ну да, — безмятежно отозвался Дазай. Он как раз принялся бодро перебирать травы в мешочках и поставил на огонь чугунный чайничек. Повернувшись и залихватски зачесав мешающую чёлку, он добавил: — Ты поставь себя на его место. — Без шуток — не хочу. — Твоё «не хочу» никого не волнует. Поставь и подумай: ты занимался кучу времени одним и тем же, потом, устав, решил отдохнуть, а когда проснулся, то понял, что теперь можешь заниматься чем-то другим. Разве не лучший расклад? «Нет, — подумал Чуя, — я уже попробовал и мне не понравилось, лучше обратно в мафию» — А ты-то каким боком к этому всему? Ты тоже какая-то сущность? Чему покровительствуешь, лени и тупым розыгрышам? Дазай рассмеялся, но не так, чтобы сильно весело. Было в этом звуке много скрытого сомнения, которое Чуе без труда разгадал и понял ответ ещё до того, как Осаму его озвучил. — Вообще-то обидно, я уверен, что был бы богом любви и страсти, — заметил он, важно вскинув палец, а потом отвернулся, чтобы по частям забросить травки в лишь ему известной последовательности. — А так — просто человек. Родители померли, когда я ещё до твоего нынешнего роста едва доставал, занимался тем, что под руку попадётся. Ну… когда стал постарше, открыл в себе невиданный талант — оказывается, дамы страсть как падки на лица, которые солнце на поле не пожгло и катана не задела в сражении. Чуя слушал его в тот момент, развесив уши. Ну правда было интересно, чего греха таить: когда первичный шок и ставшая знакомой по перебросам тошнота схлынули, он успел разочарованно вздохнуть, что опять промахнулся в перемещениях. Зато порадовался тому, что Дазая искать не пришлось и выдумывать, как разузнать информацию, — тоже. Начал вникать, и с каждым словом изумлялся всё больше. Собственную… божественность он старался игнорировать. Становилось чертовски не по себе, особенно, когда понимал, что бесноватая сингулярность Арахабаки и здешний Накахара — одно и то же. А вот о самом знакомстве местной версии Двойного Чёрного узнал с огромным любопытством. Оказалось, что «бог войны» — а ныне всего подряд — на запросы местного населения отвечал не очень охотно. Не лежала его разрушительная душа к тому, чтобы дожди на рисовые поля призывать и женить каждого встречного-поперечного. Но случилась непредвиденная засуха, настолько сильная, что голод был не за горами, и тогда люди решили, что чем-то прогневанного бога нужно срочно задобрить. Бог о том, что его кто-то прогневил, даже не знал. Сидел в своей обители между тем миром и этим, вязал крючком и читал про себя древние поэмы о тщетности бытия. А потому нехило так ошалел, когда его буквально за шкирку потянуло в мир человеческий. Созданное однажды тело ступило босыми ступнями по земле, заколыхались от возмущения рыжие кудри, кажущийся тонким стан разросся до бугрящихся в ярости мышц. И на этом всё закончилось, потому что вид ему предстал презабавный. — Я тогда, — продолжал Дазай, помешивая керамической палочкой отвар, — сам был в ступоре, честно говоря. Проснулся в хижине одной прелестницы, которая собиралась бросить своего мужа и бежать со мной, куда глаза глядят, а вместо неё увидел деревенскую толпу. «Собирайся, — сказали мне, — ты послужишь праведному делу!». До того момента, знаешь ли, в богов верил, но не так, чтобы очень сильно. Ну и жить особо не видел смысла, как-то всё было пусто и глупо, а потому решил: раз тащат на закланье, чего вырываться уже? — Сколько в тебе энтузиазма, блять, я просто в восторге, — промямлил Чуя, вздохнув. Вот ведь. А он надеялся, что не придётся здесь думать об этом. Но только-только возникшие безрадостные мысли прервал удивлённый звук, с которым Осаму повернулся к нему, демонстрируя вспотевшее от пара лицо. — Как ты сейчас сказал? «Блять»? Это что? Они посмотрели друг на друга в искреннем непонимании: один — от того, что услышал, второй — вообще-то от того же. — Ты не знаешь? — Впервые слышу, — честно ответил Дазай, и Чуя прыснул, не сдержавшись. — Ну… «блять» — это такое слово, которое в моём мире и времени обозначает, э, удивление от чьего-то действия. Осаму нахмурил аккуратные брови, сделал ими странное движение, сложил губы в понимающее «о» и протянул, пробуя новое выражение на вкус: — Блять. Блять. Понял! В общем-то, я бы сказал, что подумал тогда «блять», когда увидел тебя впервые. Лежу я, значит, на камнях в каком-то саду возле храма, вокруг меня мико танцуют и песни свои жуткие завывают, мне на лоб капают маслами этими вонючими. А тут ты. Из ниоткуда просто спускаешься во вспышке света. Такой весь из себя маленький, но внушительный, волосы горят, глаза молнии мечут, алая одежда на ветру развевается. А я смотрю и думаю: «ух ты, ну если смерть меня не взяла, то, может, этот бог возьмёт». Он снова рассмеялся, уже немного легче и светлее, когда Чуя завыл в ладони, куда ткнул лицо. Господи, какой мир ни возьми, у всех Дазаев какой-то бзик на теме роста и странных аллегорий ниже пояса. И ведь не выскажешь ему: сделает рожу кирпичом и заявит, что ничего такого в виду не имел. Оказалось, что местные жители откопали какой-то древнючий ритуал жертвоприношения, предназначенный именно Арахабаки. Выбранного несчастного никто не убивал, но вручали богу «тело и душу», которые должны стать чем-то вроде загробного супруга для святой сущности. По словам Дазая, в свою очередь пересказавшего здешнего Накахару, у Арахабаки на том свете этих «тел и душ» было столько, что никакого терпения содержать бы не хватило, потому он давным-давно на ритуал наложил вето и наказал такими способами к нему не взывать. Но то ли деревня отчаялась, то ли просто забыла, что такой запрет существовал, а потому по всем правилам они вручили бесполезного и бесящего всех в округе Дазая в качестве козла отпущения. — Ты тогда на меня так посмотрел, аж дух захватило! — мечтательно протянул Дазай, заканчивая мешать чай и оставляя его потомиться. Он уселся обратно к низкому столику, но ноги, как положено, не сложил — разметал их по бокам, шевеля голыми пальцами, и откинулся на подставленные руки. — Я подумал, что меня сейчас точно убьют, но принять смерть от твоих прелестных божественных ладошек было бы сущим блаженством. А ты просто что-то пробормотал, за руку меня с алтаря стащил и увёл в храм, а оттуда — сюда. Он обвёл ладонью пространство простой, но опрятной хижины, как бы пытаясь описать атмосферу. Чуя выглянул через распахнутые сёдзи на улицу. Там солнце было в самом зените, высвечивало сочную зелёную растительность до изумрудного сияния, петляло лучами в маленьком пруде, и даже отсюда было видно, как плещутся в прохладной воде толстые ленивые карпы-кои. Далеко впереди в облаках терялись заснеженные шапки гор, а запах стоял изумительный от сладких и бурно цветущих кустарников. Тихая и умиротворённая картина, никаких жителей с их мольбами на горизонте. — Это не совсем деревня, — пояснил Дазай, когда Чуя посмотрел на него, в немом вопросе вскинув бровь. — Как ты сказал, что-то между реальным храмом и твоей небесной обителью. Ты не можешь постоянно сидеть с людьми — хандра нападает, и вообще они все довольно раздражающие. Но наверх не могу подняться уже я, вот мы тут в основном время и проводим. Чуя в тот момент задумчиво хмыкнул и затих. Дазай предавался каким-то своим мыслям, а в голове Чуи крутилось своё, всё то же самое. Он представил себе расклад этой вселенной и понял, что… она даже мало чем отличается от других. В рассказе Осаму прозвучала занятная фраза: «война никогда не менялась». Она была особенной по двум причинам, и первая — то, что нечто подобное Чуя слышал, когда во времена, пока у него были нормальные выходные, с неё началась компьютерная игра про пост-апокалипсис. Вторая причина крылась в нём самом. Думая обо всех пройденных мирах, он в итоге понимал, что они безумно похожи друг на друга. Да, где-то есть дары, а где-то — нет, где-то они с Дазаем изначально знакомы, а местами приходилось искать его впервые. Но в итоге константа существовала и была нерушимой: однажды они встретились и начали разговаривать. Кицунэ давным-давно в шутку произнёс, мол, в каждом из миров обязательно будет свой Осаму. Но во всех вселенных был и Чуя. Как центробежная сила, как центр истории для него самого. Он мог умереть, он мог быть богом, он мог быть человеком искусства, детективом или самим собой в поменянных обстоятельствах. Но он был, и был Дазай, и в итоге в какой-то точке времени они оказывались рядом, и только от них самих зависело, по какому пути пойдёт эта встреча. Это одновременно смущает и немного удивляет. Возможно, он просто слишком много думает о Дазае. Возможно, он слишком много думает о своём мире, по которому так отчаянно скучает. Возможно, он чересчур зациклен, и это нормально — сложно думать обо всех людях, когда ты сам находишься в центре странных взаимоотношений с непонятным исходом. Но всё так, как оно есть, и стоило этому Дазаю сказать, что это чудное место с зелёной листвой и жирными карпами — их обитель, Чуя задумался крепче прежнего. Оно звучит как мир, где кроме них нет никого. Житейские трудности остаются внизу, у людей, а бывший бог войны, который просто хочет спать, есть и заниматься своими делами, околачивается между мирами с человеком, принесённым ему в жертву. Нет внешних обстоятельств и обязательств, нет вообще никаких трудностей в этой истории. Есть просто они и они… живут. Вместе. Пусть непонятно, на каком уровне отношений, но всё так, будто нет никаких божественных сил и ритуалов. Проводят, кажется, вполне здоровые дни, недели, месяцы, годы рядом друг с другом. Всё так умиротворённо. И именно это не даёт Чуе права беспокоиться за них местных так сильно. Куда ни попади, везде есть что-то невнятное и неправильное. Где-то их связь не существовала никогда, где-то — была разрушена ими самими. А здесь она как образовалась, так до сих пор и есть. Когда Дазай спросил о том, где успел побывать «не его Чуя» и откуда он вообще вылез, стало даже немного неловко. Это как рассказывать абсолютно счастливому во всём человеку, что где-то там, через две колеи, режут наживую проститутку в доках: вроде тебя не касается, но картину мира портит только так. И всё же он рассказывает. Медленно и задумчиво, пытаясь найти за изъянами положительные стороны. В итоге он оказывается просто в этой точке. Там, где в пальцах чашка горячего чая, а напротив него — ничуть не смущённый историей Дазай, который пьёт из своей терпкую воду с привкусом трав. Поделиться всем с ним кажется по-своему правильным, а ещё — делать это легче, чем с Осаму, который смотрел на Чую из тёмного кабинета пронзительно и недоверчиво. Ощущение покоя почти вышло на физический уровень: будто можно нащупать ладонью тёплый кокон безмятежности и оторванности от реальности. Здесь наверняка течёт по-своему время, никогда не умирают рыбы в пруду и не гниёт листва. Когда захочется, она будет опадать золотыми листьями, когда придёт другое желание — покроется свежим морозцем. После всего — Чуя чувствует настоящее спокойствие. И потому сперва не замечает, как после окончания рассказа Дазай вдруг замирает и мрачнеет лицом. — М-м… Допустим, — говорит он негромко, и Чуя поднимает на него взгляд, которым до этого с интересом разглядывал чайный листик, всплывший на поверхность чашки. — Но ведь поцелуй, с которым ты перемещаешься, — это печать от того Арахабаки и демона-кицунэ. — Ну да, — Чуя пожимает плечами. — И если уж на то пошло, то я не против просто взять и поцеловать тебя сейчас. Не сочти за домогательство, просто, ну, не то чтобы я так сильно хочу дальше тратить время в каждом попавшемся мире. У меня свой есть, и мне пора бы вернуться. Как-то. Осаму хмурит брови и задумчиво прикладывает пальцы к подбородку — знакомый Чуе жест, и когда Дазай так делает, значит, что он и сам слегка в растерянности. — Что? Ты разве не хочешь вернуть этого своего бога? — Не в этом дело, — качает головой Дазай и обводит ладонью полукруг, вскинув глаза к потолку. — Просто… Не хочу тебя пугать, конечно, но у меня есть некоторые сомнения, что в этот раз твой «поцелуй истинной любви» сработает. — В смысле?! — Понимаешь ли, — протянув руку, Осаму забирает у Чуи чашку, которую тот так интенсивно сжал, и ставит на столешницу, — на тебе лежит то ли дар, то ли проклятие другого Арахабаки, да и демонический я постарался на славу. Но сейчас твоя душа находится внутри божественного сосуда моего Чуи. А он… боюсь, не потерпел бы такого наглого вмешательства сторонних сил в своё тело. Чуя машинально прикладывает пальцы к груди и сжимает гладкую ткань красных одежд. Как будто пытается прощупать то невидимое, которое было яркой нитью между всеми вселенными. То, к чему он успел привыкнуть. То, что стало сначала целью, а потом просто способом, когда Чуя пересмотрел, пересобрал наново всего себя, раскопав все детали старых «сложных чувств». Оно никогда не ощущалось внутри, просто было, но сейчас он очень хочет найти своё проклятие и хоть как-то его промять подушечками. Нервно бегая взглядом из точки в точку, Чуя в итоге выдыхает, коротко встряхнув волосами. — Нет, ты не можешь знать наверняка, что его вытеснило, — с нажимом произносит он, хотя и понимает, что в словах Дазая есть резон — он-то лучше знает, как работает суть здешнего Накахары. — Мы должны проверить. Осаму разводит руками, мол, «ну что ещё делать». Манит пальцем, заставляя Чую пересесть ближе, а сам, подвинувшись к нему, застывает, сложив ладони на бёдрах. — Чувствую себя так, словно собираюсь возлечь с чужим мужчиной, — произносит он с ноющей интонацией, но, как и прежде, Чуя видит за ней нечто большее: волнение и беспокойство. — Значит, просто взаимный поцелуй? Я достаточно уверен в том, что испытываю, а ты? — За это можешь не переживать, — без пауз отвечает Чуя, внимательно глядя ему в глаза. — Я столько вселенных прошёл не для того, чтобы в чём-то сомневаться. Он уже собирается податься вперёд, чтобы поймать знакомое красивое лицо в ладони и притянуть к себе, но Дазай вдруг дёргается назад и резко поднимает пальцы, приложив их к губам Чуи. В этом положении они замирают на несколько долгих секунд. — Облизывать тебе руку не входит в условие переброса, — мямлит Чуя, шевеля ртом под нажавшими на него подушечками. — Что на этот раз? Беспокойства в нём сейчас хватило бы на все миры разом. В этом он не видит смысла так сильно держаться: пусть он и ощущает, что Дазай что-то пытается от него скрыть, это не столь очевидная проблема, в которой он мог бы разобраться. Он не видит искажённой черты, трагично-пряных чувств на дне карих глаз. Осаму кажется ему чуть взволнованным, но не неправильным, их чувства со здешним Чуей уже прошли свой катарсис и случилось это без стороннего вмешательства. Тут не в чем копаться так сильно и нечего искать. И по правде, Чуя бы не хотел. Он просто очень хочет домой и наконец-то разорвать цепочку путей, чтобы поезд пошёл в одном конкретном направлении. Ему нужно поговорить, ему нужен поцелуй, после которого его не отправит в другой мир, а оставит в руках его Дазая. Настоящего. Теперь понятного лучше, чем когда-либо прежде. Чуя дышит тяжело, когда пальцы Осаму исчезают с его губ, и ждёт хоть какого-то ответа. И получает его, когда он внезапно вздрагивает и смотрит. Ещё немного — и над тёмной макушкой засияет мультяшная лампочка. — Что? — Я… кажется, только что придумал кое-что, — поспешно произносит Дазай. Он перехватывает ладонь Чуи и быстро продолжает, сжав её в своих пальцах: — Твои перемещения между вселенными. Ты ведь будешь переходить из одного мира в другой, пока не найдёшь свой, верно? Но я тебе могу гарантировать: никто другой, кроме тебя здесь, не знает столько всего о магии душ и прочих святых эссенциях. Тебе не нужно искать нужное место: нужно просто отправить тебя в конкретное. Чуя изумлённо приоткрывает рот и на секунду теряется. Затем, спохватившись, выдирает руку из хватки, чтобы уже обеими взять Дазая за плечи и прошептать с упавшим сердцем: — Ты знаешь, как это сделать? Где мне искать информацию? Блять, Дазай, пожалуйста, мне нужно, чтобы ты сейчас очень хорошо подумал своим гениальным чугунком! — Ты удивлён? — Что? — моргает осоловело Чуя. — Ты сказал «блять». Удивлён, значит? И «гениальный чугунок» звучит в какой-то степени и как похвала, и как оскорбление, — Дазай отклоняет назад спину, когда Чуя встряхивает его за плечи. — Ну всё, не тряси меня так, боже! В прямом смысле «боже». Не знаю я, как это сделать, но уверен, что знаешь ты сам. Моя версия тебя, если вернее. — И что, мне надо как-то себе мозг простимулировать? — вздыхает Чуя, нервно теребя в пальцах ткань чужого серого кимоно. — Я пробовал несколько раз, иногда я вижу сны других себя или какие-то отдельные воспоминания, но я не знаю, как это будет работать здесь, и тут явно не обрывок нужен, а полноценная инструкция… Вокруг них повисает сонная летняя тишина, но на изнанке — бурлят и гремят металлом ощущения. Никто прежде не мог бы помочь отыскать нужное направление, ни у кого из Дазаев не было таких знаний. У этого их тоже нет, но он очень хорошо осведомлён о силах местного божества, а значит, что-то обязательно должно получиться. Быть может… может, если бы когда-то давно, в храме Арахабаки, все остановились бы и подумали о более правильном подходе, ничего бы из этого не произошло. Технически, во всём виноват Дазай. И в том, что Чуя ощущает себя настолько влюблённым и желающим всё исправить в своём мире, тоже. Впервые за долгое время он мысленно благодарит кицунэ, ехидную статую с тенями и проклятую Книгу. — Может, — наконец нарушает тишину Осаму, — попробовать пойти в библиотеку? — Какую? — изумляется Чуя. — У вас тут есть сраные библиотеки с литературой по душам и параллельным мирам? — Ты не понял, — Дазай поднимается с пола и утягивает за собой Чую, с сомнением разглядывая его, будто пытается что-то найти в складках одежды. — У моего Чуи есть, как бы её назвать по-другому… хижина подсознания? Чертоги разума? Омут памяти? — Как много отсылок на сериалы и фильмы для человека, во времени которого их не существует. — Что такое сериалы и фильмы? — удивляется уже Дазай, и Чуя спешно отмахивается. — Неважно, для тебя — это магическая коробка, в которой человечки двухмерные бегают, не отвлекайся. Что ты имеешь в виду? Это как его карманное измерение, где весь опыт хранится? Божественной сущности в этом теле хватит, чтобы переместиться туда? — В теории — да, — кивает Дазай, по лицу которого понятно, что он бы с большим удовольствием послушал ещё про коробки и человечков. К его чести, он быстро приходит в себя и задумчиво добавляет: — На практике, я только видел, как это происходит со стороны. Он просто засыпает и спит очень долго, а в это время бродит где-то в своём маленьком мире и занимается… чем-то. А перед этим — долго смотрит в одну точку. Он говорил как-то, что просто представляет себе в деталях место, где хранит всю свою память, чтобы она «человеческий мозг не перегружала». Оно и понятно, в таком крошечном теле и мозг размером с грецкий орешек, но… Чуя закатывает глаза, пережидает каламбур, а потом хватается за руки Дазая крепче. — Значит, попробуем представить, — тяжело роняет он и закрывает глаза, чтобы погрузить зрение в полный мрак. — Так, место, где есть все мои знания и память, да? Проблема в том, что я свои мысли слышу, а не это чёртово тело… Он бормочет себе под нос невнятные ругательства, пытаясь выпустить с ними вновь возникшую тревогу. Теперь, когда появилась цель находиться в этом мире, Чуя ощущает себя слишком напряжённым. От него сейчас зависит всяко больше, чем от Дазая, который и так для него делает многое: не скрывает информации, придумывает на ходу идеи и молчит в самый нужный момент, только сильно держась за пальцы Чуи. Наверное, он никогда не был в том месте, о котором говорит. Но и не отрицает сейчас желания туда попасть. Местный Чуя… мог, но скрывал нарочно от своего Дазая что-то? Хорошая ли идея — тащить его за собой? А без него — не хочется просто и всё тут. И Чуя слишком часто думает о других, но пора бы немного подумать снова о себе и том самом мире, куда обязан вернуться как можно скорее. Место, где могут храниться знания. «Библиотека». Он честно пытается выбросить из головы образы британского мальчишки-волшебника в очках, проваливающегося через чашу с воспоминаниями в зал суда, а потом — ещё одного лондонца, который своим ростом и чёрными кудрями напоминает очень сильно Дазая. Вместо этого Чуя старательно думает. Как бы выглядело помещение, куда бог собирает свой опыт и прожитые годы? Что-то настолько же большое, как вся его сила. Закрытое, но с высоченными потолками, как в Небесной Канцелярии. Через окна бы просачивалось жемчужное сияние, скрадывающее всю возможность посмотреть и увидеть что-то за ними. Десятки… нет, сотни шкафов, открытых и закрытых, а на них — свитки, книги, одинарные листы, всякие вещицы и мелочёвка, ассоциирующаяся с моментами жизни. Обязательно письменный стол, немного пыльный, но внушительный и тяжёлый, как тот, что стоял в кабинете самого Чуи. Много света, много терпкого аромата канцелярской пыли. Переходы и лестницы, соединяющие всё в единой точке, а в центре всего — он сам. В призрачной алой одежде, тянущейся шлейфом по тёплому полу. Держа в руке ладонь Дазая и увлекая его за собой. «Там, где есть ответ на мой вопрос, там, где я смогу узнать, как вернуться. Там, где собрано всё, что ты знаешь о Дазае», — просит всеми силами Чуя и видит почти наяву, как ведёт пальцами по корешкам всевозможных изданий в единственном экземпляре, снимает с полки одно из них, открывает страницу, а на ней чёрным по белому… — О. В смысле, «блять». Чуя тут же морщится и распахивает глаза, чтобы сообщить Дазаю — необязательно бросаться словами, которые только что выучил, в самый неподходящий для этого момент. Но так же быстро, как завёлся, Чуя захлопывает рот и машинально сжимает пальцы Осаму в своих, присвистнув. — И правда, — тихо признаёт он. — Блять. Пожалуй, он может требовать за своё богатое воображение какую-то премию. В киноделы податься или, ну, начать писать музыку всё же? Потому что ближе, чем то, что он представил себе, это место быть не может. Оно действительно невероятно огромное и больше всего похоже на зал в Лэндмарк Тауэр, откуда Осаму однажды украл голубой бриллиант. Только во много, в десятки раз выше и шире. Здесь всё кажется светлым без единой лампы, потолки утопают в молочной пене, а куда взгляда хватает — высокие стеллажи, заполненные сверху донизу. В предметах нет порядка обозначений, но они не похожи на сваленный в кучу хлам: любовно расставленные в только здешнему Чуе понятной организации, без единого комочка пыли на поверхностях. Пол под ногами чуть шершавый, словно бетон, но тёплый и в то же время мягкий. Стопы в нём утопают, как в губке, пружинят на каждом неуверенном шаге. Чуя не выпускает из своей руки ладонь Дазая и тянет его рефлекторно за собой, идёт всё дальше, осматриваясь в изумлении. Возможно, увидь он такую «библиотеку» в реальной жизни, испытал бы только лишнее напряжение: так много свободного пространства, откуда очень легко напасть и ударить в незащищённую спину. Но здесь… здесь удивительно тихо, спокойно. Здесь воздух наполнен многовековым умиротворением и безмятежностью. Он испытывал нечто подобное лишь единожды в жизни, но не помнит этого. Таким мог бы быть лишь один момент твоего существования: в утробе матери, в уютном коконе из сонного тепла, куда не добираются ни лишние звуки, ни тревога, которую тебе только предстоит узнать с появлением на свет. Дышать легко и свободно, тело кажется безумно лёгким, даже одежда на коже перестаёт ощущаться — только тихий шелест ткани напоминает, что она всё ещё существует. Чуя пересекает в этом полуосознанном состоянии часть пути между тёмных одинаковых шкафов и наконец оборачивается, чтобы заговорить, но осекается. Лицо Дазая впервые за встречу с ним становится нечитаемым. Если сам Чуя уверен, что испытывает неподдельное удивление и благоговейный трепет, то Осаму… — Тебе здесь не нравится, — замечает Накахара негромко. Отмерев, Дазай тут же коротко мотает головой, но прерывается, когда Чуя продолжает: — Можешь не врать мне. Я тебя теперь слишком хорошо знаю. Но мне не помешала бы помощь. Чтобы понимать, что именно тебя гложет. Осаму сам разрывает их прикосновение и складывает ладони в слоях кимоно. Поджимает губы и не смотрит на Чую, разглядывая всё, на что глаз упал. Покачивается с мыска на пятку и дёргает краем рта. — Всё-то ты видишь, Чу, — нараспев тянет он и вздыхает. — Ну, предположим, да, мне здесь не нравится. — Почему? — А вот это тебе знать необязательно, — Дазай лучится улыбкой: настоящей, но всё равно какой-то тревожащей. Быстрее, чем Чуя успевает сообразить, он протягивает пальцы и прихватывает ими острый кончик носа. Смеётся тихо, когда Чуя вырывается из захвата и трёт пострадавший нос. — Будешь так спрашивать у своего Дазая. Разве мы здесь не за этим? Не отвлекайся. О. Так в этом «райском саду» демоны водятся. Чуя этому даже не удивлён. То, что он точно понял — и, на самом деле, знал и раньше, — на Дазая давить бесполезно и вообще лучше не стоит. Он от этого закроется в своей раковине крепче прежнего, уйдёт в глухую защиту и останется в ней до тех пор, пока не поймёт, что никто не пытается залезть ему в голову и навести там ненужный порядок. Что сделать лучше — подождать, и вот это уже открытие миров. Слово за слово, аккуратно, но узнать больше получится, если не бить слишком «в лоб». Кто бы мог подумать, что Чуя когда-то научится… такого рода терпению. Он расслабленно кивает и получает в ответ уже более ровную улыбку. Дазай заметно расслабляется, выправляет руки из одежд и осматривается. — Ну… Мы здесь. На этом мои знания и заканчиваются, признаться честно. Не уверен, как он тут ищет нужное. Кричит на книги? Перебирает всё, пока не найдёт? — Попробую подумать ещё раз? — Попробуй, у тебя иногда неплохо получается. Чуя вздыхает и трёт пальцами виски. Ладно, ему стоит постараться. Ради того, чтобы всё получилось, он готов и недели провести в этих «чертогах разума», лишь бы найти то, что поможет. Он пытается попросить сперва напрямую у божественного сосуда — «дай мне то, в чём есть информация о параллельных мирах». Потом — в обход и другими словами. Жмурится, вдыхает-выдыхает, напрягается и снова успокаивается, в один момент даже вслух уже требует нужную книгу найтись. В деталях представляет себе фолиант, где собраны все знания бывшего бога войны о вселенных и душах. Но, открыв глаза и посмотрев на Дазая в упор, понимает, что ничего не случилось. — Чёрт. — Это вряд ли, хотя ты тот ещё дьявол, — задумчиво отзывается Осаму и отмахивается, когда Чуя выругивается грязнее прежнего. — Раз не вышло так, попробуем по-другому. Может быть… Может, здесь всё же есть какая-то сортировка. — Ты думаешь, другой я повесил огромный транспарант с надписью «другие души — тут» или что? — Чуя правда старается не злиться на него, Дазай же помочь пытается. Но совсем не тревожиться не выходит: когда буквально совсем немного остаётся до конца пути, и он это чувствует, не переживать просто невозможно, и даже самая мелкая оплошность ощущается как тотальный проёб. Чуя прислоняется спиной к стеллажу и обнимает себя руками, тяжело вздыхая. На самом деле, на это могут уйти дни, недели, да боже — возможно, что годы. Что-то может быть написано на неизвестных ему языках, что-то окажется настолько старым или сложным, и его использовать не получится. Даже с помощью Дазая… И держать его здесь не хочется. Он, очевидно, испытывает дискомфорт, находясь тут. Будто его давит сам факт присутствия в настолько огромном месте. Просить его перебирать вместе с Чуей абсолютно всё? Он ведь так близок. Впервые у него есть не надежда, не слепая попытка попросить кого-то всевышнего о своём мире, а настоящий шанс всё закончить. И начать заново — уже для себя. — Чуя. — Что? — тихо спрашивает он, хмуро перебирая в пальцах гладкую алую ткань. — Ну что? Слушай, я тут учусь не срываться на тебе, и вроде как преуспеваю в этом, но сейчас не… — Давай попробуем по-другому. Его тень накрывает тело Чуи, который, подняв взгляд, сталкивается им с тепло мерцающими карими глазами. Осаму стоит так близко к нему, что можно почувствовать исходящий от его кожи слабый травянистый аромат, разглядеть крошечные точки соединения нитей в кимоно. Чуя безмолвно позволяет взять себя за предплечья и разомкнуть руки. Пальцы оказываются в ладонях Дазая. Они… так часто тут держатся друг за друга. Это, понимает Чуя, успокаивает даже больше, чем бескрайние просторы чужого сознания. — У тебя уже один раз получилось, правильно? — Дазай продолжает мягко улыбаться, низко склонившись. Прядь высвеченных до мягкого каштанового цвета волос задевает лоб Чуи, а лицо обдаёт тёплым дыханием. — Представить всё это. Я не знаю, получится ли, это не я тут бог, но… Попробуй вообразить себе место, в которое хочешь попасть. Свой мир. Того меня. Чуя сглатывает, выдыхает беззвучно. Что-то внутри него протестует против этого предложения. Что-то, что он услышал и увидел в этом Дазае. Ему хочется сказать какие-то слова, но Осаму поднимает одну ладонь и опускает её жаркой маской на глаза Чуи, заставляя прикрыть их. От его кожи по вискам и переносице ползут волны, погружающие мысли в полусон. Может быть, он не должен. Может быть, он должен только себе и тому, кого оставил на той стороне. Та сторона… Вспомнить свой мир. Подумать о нём. Его мир — это антрацитовые башни, разящие шпилями светлое небо. Это большие окна, открытые от пуленепробиваемых щитков, и через стёкла струится солнечный свет. Он ложится на золотые кудри Элизы, разложившей вокруг себя карандаши, и усталое, но спокойное лицо Мори, задумчиво выводящего что-то на принесённых бумагах. Это просторный кабинет с дубовым столом и фигурками из поездок на полках, пепельницей с парой окурков и компьютером, помеченным десятками строк таблиц. Это комната Коё, где всегда пахнет свежими цветами, какое бы время года ни наступило. Это Гин и Рюноске Акутагава, выходящие за пределы штаба, чтобы одним вечером встретиться где-то в маленьком кафе и побыть просто собой. Это тренировочное стрельбище и залихватская улыбка Тачихары, смотрящий сверху-вниз Хироцу, который подчиняется, но помнит их дерзкими детьми. Это вечно галдящий о своём Каджии и Кью, играющий в гляделки с невозмутимым Полем в подземельях. Его мир — это небольшой, но светлый офис, вечно стоящий на ушах. Блеск серьёзных глаз за стёклами очков и зелёный блокнот с вечной магией на страницах. Золотая бабочка на чёрных волосах и сила духа, которой он не встречал прежде. Вечная вера в лучшее под косой серебристой чёлкой. Любовь к сладкому и кроликам в только начавшемся детстве. Соломенная шляпа на высушенных солнцем волосах. Глупые объятия, в которых напополам читается и что-то странное, и достаточно милое. Острый ум и бесшабашная наивность в одном человеке. Его мир — это квартира, обставленная только тем, что он бы хотел видеть. Дорогая мебель и уютные безделушки, громкая музыка и десятки коллекционных бутылок в ряд, мягкая постель и редкие, но меткие посиделки с контроллером под пальцами. Это улицы светлые и тёмные, новые и старые, призрак башни на горизонте и котлован у её подножия. Это магазины и бары, парки и мосты, вечный шум и жёлтый блеск на крышах, с которых, если постараться, однажды увидишь звёзды. Его мир… Это непрощённая когда-то обида и попытка принять чужое решение. Это нерушимая связь, пронесённая через годы. Это загадки-шифры-коды и идеальный баланс в движениях на поле боя. Это общие воспоминания, по которым в ливневой темноте хочется очень сильно скучать, но что-то внутри не позволяет. Это карие глаза, в которых он видел всегда больше, чем понимал, и красивое лицо с семью печатями масок. Это белые полосы бинтов и страх увидеть их вновь красными. Это брошенное на пол чёрное и надетое бежевое. Это попытки поговорить, которых боишься больше, чем чего-либо на свете, а на самом деле — боишься только себя. Это «сложные чувства», за которые теперь хочется схватиться и больше никогда от себя не отпускать. Незаданные вопросы, которые сможешь задать. Ответы, которые получится услышать. Тёплый свет под слоем холодного обнуления и много-много надежды на то, что получится его коснуться пальцами без всякой одежды. Его мир — это губы, которые он так сильно полюбил. Которые целуют его прямо сейчас: не те самые, он никогда не знал их прикосновения, но всё равно знакомые. Тёплые и раскрывшиеся, когда Чуя с затаившимся дыханием подаётся им навстречу. Ладонь исчезает с его глаз, но они не открываются: думая только о своём, принятом и важном, Чуя жмётся в ответ в такое близкое тело. Скользит кончиком языка по чуть шелушащейся коже, сталкивается им с упругой влажностью, даёт обхватить себя за шею, мягко наклоняя вбок. — Чуя… — его зовут, отстранившись, и всего на секунду, но Чуя правда верит, что увидит другое. Он вздыхает тихо и сокрушённо, пытается улыбнуться и сделать вид, что всё хорошо, когда понимает: не сработало. Всё ещё серое кимоно и грустный взгляд, всё ещё стеллаж под спиной и множество таких же вокруг, а над головой — белые туманные облака. — Я… Нормально, всё нормально, — рот дёргается в кривой усмешке, и Чуя осторожно выскальзывает из объятий, чтобы повернуться к Дазаю спиной и щёлкнуть пальцами в попытке сбросить с них дрожь. — Всё нормально. Не получилось так — значит, по-другому получится. Сейчас, я что-нибудь придумаю, окей? Поцелуй не сработал. Дазай был прав: в душе больше нет связующего проклятия-дара. Вот, чем было это ощущение, схватившее его за грудь, стоило только упасть между мирами и рухнуть в этот конкретный. Из него насильно вытащили, распылили то, что помогало столько вселенных. Оно чувствуется так, будто он потерял что-то очень важное. Чёртов божественный сосуд, чёртово всё это, он… — Мы найдём что-то другое, — говорит Дазай, и Чуя, дёрнув плечами бессмысленно, жмурится. — Ты не понимаешь ни черта, да? Ты всегда был… здесь. В своём мире, — развернувшись, Чуя описывает ладонью круг и усмехается. — Представь, блять, хоть на секунду, каково это. Я уже понял, понял, чёрт побери, что должен сделать, я знаю, я хочу этого! Но не могу даже сказать ему об этом! Что-то вдалеке библиотеки щёлкает и хрустит, будто передвигается, но Чуя мало на это обращает внимание, пока Дазай вдруг не заговаривает вновь: — А может тебе надо сперва сказать что-то самому себе? — О чём ты? Осаму отворачивается, чтобы посмотреть в несуществующий потолок. Молчит какое-то время, а потом негромко поясняет: — Ты всё время говорил об этом, мол, «ты-ты-ты», называя так разных меня. Но ты почти ни разу не сказал «я». А всё это время, во всех вселенных был и ты. Всё это, — он поднимает руку и указывает куда-то в пространство, ни на что конкретное, а как бы в общем, — такое же твоё, как и моего Чуи. Твои воспоминания и мысли, твой опыт. И тело, в котором ты сейчас, тоже. Оно знает, где искать, Чуя. Как бы выглядела точка, в которой лежат не просто знания о мирах, а твои знания? Чуя замирает, глядя на него сперва в недоумении, а потом, не выдержав, опускает взгляд, признавая поражение. Всё это время это правда был он. Другие его стороны, о которых он ничего в итоге не знает, но уверен, что понимает их по-своему. Страх потери и поиск приключений, неумение связать двух слов, когда дело доходит до чувств, и попытки не разобраться, а сразу помочь — первым, что под руку попалось. Всего на секунду, но он думает: а если бы это был не он? Если бы Дазай стал тем, кто отправился ходить по звёздам между вселенными? Стало бы хуже? Лучше? Стал бы он после всего… испытывать то, что он испытывает к Чуе, неважно, что именно это за чувства? Его знания о мирах? Не что-то общее, а более приближённое и конкретное. Наверное, это было бы странное место. Там тоже лежали бы книги, но не очень много, а ещё — всякие вещи. Много вещей, и каждая напоминала бы о чём-то. Моргнув и выдохнув, Чуя поднимает голову и коротко утирает тыльной стороной ладони лицо. — Пойдём. Найдём эти чёртовы миры. Они уходят не так далеко. Возможно, библиотека и правда каким-то образом подстраивается под его желания, но в этот момент Чуя больше всего хочет найти то самое странное место. Оно оказывается через два проёма, под изогнутой спиралью лестницей в неизвестность, и выглядит, как небольшая ниша из трёх стен с полками. Достаточно просторная, чтобы вместить кресло и стол, но всё-таки менее внушительная, чем он ожидал. И хотя Чуя был уверен, что увидит здесь те «вещи»-ассоциации, здесь почти пусто. Пара небольших книг в неподписанных обложках и ставший чуть мягче жемчужный свет, падающий на них вместе с не то пылью, не то просто неизвестными сияющими точками. — Я не удивлён, — произносит Дазай, поднявший один из фолиантов. Он садится в кресло, кладёт книгу себе на колени и раскрывает на случайной странице. Хмыкает. — Всё-таки и твоих знаний, и его не так уж и много. Могу сказать, что ты довольно уникальный: я вот ни разу не слышал от своего Чуи, чтобы он путешествовал в другие миры. Хотя он захаживал в прошлое один раз. — Зачем? — М-м… Кажется, он убил какого-то диктатора, который в винном подпитии заявил, что богов не существует. И после этого случилась религиозная война, а Чуя такие любит меньше всего. Промычав что-то невнятное, Чуя снимает с полки весьма тонкий томик в мягком чёрном переплёте, зачем-то сдувает с него невидимые частички и отгибает обложку. Тут же замерев, моргает в непонимании, когда осознаёт: это его собственный почерк. Понятный, летящий, идеально каллиграфический — Коё учила его этому годами. Вот только слова… «Я тут думал о том, как это всё работает. Может быть, тут присутствует элемент случайности, в конце концов, дьявол раздери всех, кто так запутал сущность других миров. Мне сдаётся, это был чудовищно больной мозг, возможно, вышедший за пределы себя бог, который поставил в самый центр всех этих сплетений одну конкретную вселенную. Я называю её про себя «центральной» и задаю себе вопрос: что будет, если однажды кто-то важный покинет центр? Не умрёт, смерть никогда не была концом, а действительно уйдёт. Окажется ли он в другом мире? Будет ли вечность парить между ними в попытке вернуться? Всё кажется запутанным даже для меня. Но, чем больше я узнаю Его, тем чаще думаю о других судьбах. Я бы хотел верить, что… А, глупость какая! Нет, я не верю, я знаю: если когда-то это случится, оно будет не просто так. Миров мириады, их создают не боги, а люди, и сами насаживают свои идеалы и истории внутри. Но порой им всем нужна помощь, всего не учтёшь. И тогда кто-то из центра, кто-то, кто сможет помочь, обязательно найдёт их, чтобы всё заработало». — Кто-то найдёт их, чтобы всё заработало… — повторяет одними губами Чуя, бездумно переворачивая страницу. Потом ещё одну. Ещё. Вплоть до самой последней, пока не убеждается, что все они пустые, кроме первой. — Найдёт, чтобы всё… заработало. Он хотел верить, что всё так, а вот другой он, кажется, действительно был уверен в этом. Те точки в черноте, которые Чуя видел каждый раз, перемещаясь. Если это правда были вселенные, их действительно безумно много. Почему именно эти? Кицунэ и каннуси. Демон и тот, кому отведены человеческие годы, оба тратят время на вещи, которые никогда не будут иметь смысла впоследствии. Ученик школы и сын мафиози. Несуществующая связь, с появлением которой всё стало бы немного лучше. Две девушки. Мир, который должен был совершить ошибку настоящего, «центрального», но переломился по пути, стоило только появиться в нужное время и в нужном месте. Обменённые способности. Когда-то не протянутая рука и закрытые на важное глаза, приведшие к построенной между ними стене. Писатель и поэт-матершиник. Разошедшаяся случайно дорога, но всё равно появившаяся через сети и творчество. Актёры с масками своих героев. Скрытые чувства, сумевшие чуть-чуть распуститься под влиянием момента. Вор и полицейский-детектив. Разные стороны баррикад, через которые перебросили тонкую нить и позвали, намекнули, что всё равно получится. Ангел и утонувший в депрессии человек. Условные обязательства, обманутые обходным путём, чтобы сделать легче ценой жизни. Бессмертный владелец особняка и преследующий его детектив. Вечное проклятие и безумная скорбь, которую так хотелось излечить, несмотря ни на что. Вокалист и гитарист. Неправильные слова и страх потерять всё, рациональность, сделавшая только хуже. Босс Порта и его верный подчинённый. Память о гибели и стёртые воспоминания о лучшем. Член Агентства и укрытый им одарённый. Безграничное доверие, но незнание, как поступить с ним дальше. Возможно… возможно, он всё-таки не должен был вмешиваться. Всё должно было идти так, как шло, во всех мирах он был незваным гостем. Но Чуя не боролся за свои чувства, а потом увидел, что происходит, когда не борются другие. Его ошибки, превращённые обстоятельствами в трагедии. Непознанные стороны Дазая, которые оказались не такими страшными, как их видело сознание. Он чувствует странное облегчение, когда выдыхает сжавшийся в груди воздух и сжимает в пальцах закрытый блокнот с одной записью. Не знает, кого именно благодарить сперва за это ощущение, а потом вспоминает слова Осаму. Себя. Нужно благодарить себя и Дазая, который… всё ещё, технически, виноват во всём. — Пришло озарение? — спрашивают у него с негромким смешком. Чуя быстро моргает и откладывает на полку записную книжку, чтобы посмотреть на Дазая. Тот зажал палец между страницами, с интересом наблюдая за Чуей в ответ. — Я тут кое-что обнаружил тоже. Есть ли у тебя настроение на пожечь пару восковых свечей и почитать норито? «Если меня отправляло туда, где я был нужнее всего, — думает Чуя, — то почему я здесь? Что с тобой… с вами не так?» — А… Да, свечи — это отлично. Если ты не собираешься в процессе поджигать мне волосы или типа того. Оказалось, Дазай не собирался, и книга ничего подобного не требовала. Зато он весьма успешно заставляет Чую представлять себе восковые свечи, чтобы они появились где-то в библиотеке. Почему-то нафантазировать их, когда всю голову заняли раздумья о своём мире напополам с волнением за этот, довольно сложно. Осаму делает вид, что всё получилось прекрасно, но не сдерживается и громко смеётся, картинно утирая несуществующие слёзы. В его руках — что-то среднее между восковой палочкой и скрюченной куриной лапкой: на самом кончике воск расплывается на три тонкие линии. Другую свечу Дазая выламывает прямо из полки, в которую она вросла, а третью — приличную — осматривает с важным видом и кивает. — Отвянь, у тебя же в ритуале не написано, что они должны быть обязательно красивыми, — отмахивается с невольной улыбкой Чуя, когда Осаму изображает какую-то театральную пантомиму о трёхголовой змее и рыцаре-свечке. — Для того, кто не владеет божественными силами, они у тебя вышли довольно симпатичными, — Дазай указывает в его сторону расчленённой на три свечой. — Вот эта похожа на орудие пыток. — Интересуешься пытками? — А почему нет? Я много чем интересуюсь от скуки, Чуя иногда делится всякими интересными историями о том-другом времени и способах умертвлять людей ради священного благословения. Хитобасира была весьма популярна — ну знаешь, замуровывание заживо матери с младенцем, чтобы постройки крепче стояли. Чуя издаёт неопределённое «а». Как-то раз Дазай при нём отдал приказ залить бетоном ещё живого, но порядком избитого мужчину. Угрызений совести не было и быть не могло: мразь совершила два теракта на барных улицах, подконтрольных мафии, но то, с каким искренним интересом Дазай наблюдал за торчащими из ещё жидкой серой массы пальцами, было… по меньшей мере тревожным. Он больше задумывается о другой части сказанных слов. «Чуя иногда делится…» — они правда разговаривают, и порой здешний Накахара не чурается рассказать о том и об этом. И всё же он ни разу не водил Дазая сюда, хотя мог, а сам Осаму здесь испытывает неприятные ощущения. Где-то во всей истории лёг камень преткновения, и Чую просто разрывает на части от желания как можно скорее опробовать ритуал со свечками и остановиться на минутку, чтобы попытаться поговорить. Скрепя сердце, он выбирает первое. Какую тут силу он имеет, если местная версия — бог в самом прямом смысле этого слова? Нельзя переплюнуть бога. Они останавливаются в месте библиотеки, где стеллажей меньше всего. Небольшая полукруглая площадка буйно цветёт сочным зелёным плющом и блестит белоснежными каменными плитами. На секунду, пока Дазай, держа в руках томик, расставляет свечи и поджигает их наколдованными спичками, Чуя с неясным трепетом в душе приближается и отводит пальцами свисающие отростки растения. Выдыхает. Никаких выходов в сады с качелями и водопадами: прямо за пологом плюща — высокое, идеально чистое окно, за которым только завивается молочный туман. — Ты что-нибудь знаешь о норито? — спрашивает Осаму, и Чуя, отмерев, поворачивается к нему. — Придётся почитать одну. — Э… Я вроде как был каннуси в самой первой вселенной, но не то чтобы разобрался, как всё работает. Дазай невозмутимо пожимает плечами, манит его к себе ладонью и дожидается, пока Чуя плюхнется на пол в окружении трёх зажжённых свечей. Усевшись напротив и развернув к нему раскрытую книгу, Осаму ведёт пальцем по иероглифам: вроде бы знакомым по чертам, но вместе складывающимся в бессвязную и нечитаемую глупость. — Я не понимаю, — вздыхает Чуя, проведя минуту в попытке осознать написанное кем-то от руки заклинание. — Ты можешь это прочитать? — Могу, но не буду. Что если меня куда-то переместит? Я бы не хотел оказываться незнамо где в телах всяких пугающих убийц и современных исполнителей минъё — я себя уважать перестану. — Спасибо, ты очень полезен, идиот. Осаму улыбается ему так светло и безмятежно, словно правда принял это за комплимент, но Чуя знает наверняка: никто из грёбаных Дазаев не может быть настолько глуп. Они все скорее не от мира сего и слышат каждый раз то, что хотят и что важно. Вздохнув снова, Чуя перестаёт пристально таращиться на иероглифы и усаживается удобнее. Подогнув под себя ноги, сложив ладони на гладкой ткани широких штанов, он глубоко втягивает носом пахнущий воском и свежестью воздух, прикрывает глаза и думает. Ладно. Если эти книги — то, что знает местный бог, значит, он должен знать и то, как произносятся все эти строчки. Нужно просто дать ему волю, возможность сказать всё самому. Успокоиться. Расслабиться. Не думать о том, что с Осаму тут что-то не так. Не думать ни о чём, кроме возможности вернуться. Отпустить тело и дать ему безвольно растечься, ослабляя давление в плечах. Глубоко вдохнуть, выдохнуть, ещё раз, снова. Наполнить лёгкие знаниями, многовековым опытом, бессмертной уверенностью в своих силах. Прикрыть глаза, но разомкнуть рот, бессмысленно шевеля им, пока не сорвётся первый скрипучий звук. «…он слышит чей-то шёпот у себя за спиной и в голове. Неразборчивые слова на незнакомом языке, которые он никогда прежде не слышал, но губы машинально открываются и повторяют каждое из них, секунда за секундой. Он говорит какую-то тарабарщину и не может остановиться, всё больше ужасаясь тому, как складно выходит. Это не похоже на память, но его язык… Будто им кто-то управляет и даёт вылетать наружу неизвестным молитвам, среди которых Чуя может разобрать только имя…» Свечи трепещут и потухают. На мгновение кажется, что вся библиотека разом погружается во всё большую темноту, растворяется плющ на стенах, завивается по полу призрачный дым, ползущий ближе и ближе, касаясь тела замершего напротив Дазая. Гибкие бледные пальцы сжимаются на колышущихся страницах книги. Над его головой повисают бликующие жёлтым звёзды. А потом… потом всё просто заканчивается. Последнее слово срывается с иссушенных губ Чуи, тело рефлекторно кренится набок, и только резко уперевшаяся в пол ладонь не даёт ему упасть. Он моргает, и чёрный морок спадает с глаз. Библиотека разума всё та же, застывший Осаму в ожидании смотрит на него, комкая старые тонкие листы, и только огарки от свечей больше не пляшут пламенем на кончиках. — Не… не получилось, — хрипло произносит Чуя и обречённо откидывается спиной назад, пока не упирается ею в пол. Прикрыв ладонями лицо, он тихо воет в них. — Я… я что-то не так произнёс? Ты же всё слышал, так скажи мне… — Ты всё сделал правильно, Чуя, — тут же отвечает Осаму. Раздаётся шелест ткани, в колено Чуи упирается тёплое бедро, а его запястья обхватывают и мягко разводят, открывая. — Ты сказал всё верно. Просто не сработал этот способ. Мы попробуем другой. — И он тоже не сработает. Чуя поджимает губы и коротко стучится затылком о пол, пытаясь выбить звоном в голове ядовитые мысли. Он никогда так себя не вёл, ему не свойственно сдаваться или отчаиваться. Это всегда было немного прерогативой Дазая: стоило на горизонте появиться чему-то сложнее дыхания, и он принимался патетично стенать, хвататься пальцами за своё горло и обещать себе умереть в муках асфиксии, лишь бы закончить «это бренное и бессмысленное существование». Но в этом была разница между ними. Осаму делал вид готового лечь на закланье, но не пошевелить и бровью ради того, чтобы разобраться с ситуацией. Однако, вне зависимости от степени ужаса происходящего, в итоге делал всё и выходил победителем. Чуя же… не то чтобы пасовал, нет. Просто иногда — совсем иногда — в минуты отчаяния, когда за каждой попыткой следует провал, он начинал немного терять себя в них. «Не справляешься, слабак», — так оно ощущалось, но не думалось. Хотелось сопротивляться этой гнили на изнанке черепной коробки, но порой она становилась сильнее, чем он сам. Особенно тогда, давным-давно, когда его ноги ступали по полу штаба первые несколько раз. С тех пор он вырос. Научился фильтровать вечные унизительные комментарии от Дазая и слушать больше своё внутреннее «я», смог достичь одним только упорством и многочасовым трудом вершины Исполнительного комитета. И всё должно быть нормально, но он чудовищно устал. Устал переходить между мирами, устал испытывать страшную тревогу за тех, кого оставил в своём, устал смотреть в глаза потрясающим, но всё же иным версиям Дазая. Устал чувствовать себя не в себе и думать о том, что наделал столько ошибок за жизнь, что разгребать их придётся долго, мучительно, но обязательно. Дыша и глядя бессмысленно в потолок, Чуя позволяет ткнуть себя в руку, потом — обхватить пальцами ладонь и потянуть наверх, заставляя подняться. Голова почему-то кружится пуще прежнего, и такая слабость накатывает, что лоб сам приваливается к подставленному плечу. Тёплые пальцы ерошат ему волосы на затылке, перебирают их и поглаживают стучащий изнутри череп. — Что-нибудь сработает точно, я тебе обещаю. — Ты ни дня не прожил за пределами своей вселенной и не знаешь ничего о магии душ. Откуда такая уверенность в себе? — О, — Дазай тихо смеётся ему в ухо. — Я уверен вовсе не в себе. Чуя ничего не отвечает, вздыхает только негромко, заставляя сжавшийся в груди воздух растечься между губ и испариться на ткани серого кимоно. Несколько долгих секунд они так и сидят, не шевелясь, а после Чуя всё же отстраняется и смотрит в улыбающиеся карие глаза. — Ладно. Ты нашёл ещё что-нибудь? Они расходятся ненадолго. Дазай в своей уже более понятной манере шевелит ладошками, мол, «иди-иди и не мешай, я сосредотачиваюсь» и, устроившись снова в кресле, принимается листать уже другую книгу. Крутит её так и эдак, бормочет что-то о кривых почерках, хотя сам пишет хуже курицы с перебитой лапкой. Насмотревшись на это и почему-то успокоившись от знакомой до боли картины, Чуя огибает стеллаж, за которым прячется ниша, и медленно обходит первый ряд, затем ещё один. Ему на глаза попадаются томики на вполне разборчивом японском. Сначала что-то об истории военного ремесла — настолько толстых книг Чуя ещё в своей жизни не видел и искренне задумывается, что без всякого утяжеления гравитацией эта приблуда может отправить на тот свет. Затем ему встречаются книги попроще: о том, как чай заваривать, про разновидности тканей для укрепления сёдел у лошадей, о жертвоприношениях в других культурах. — О, — задумчиво тянет Чуя, вдруг задавшись после этой находки вопросом. — А как ты относишься к тому, что не являешься единственным богом? Не то чтобы он сам религиозен — при прочих равных, Арахабаки скорее какая-то мутная сингулярность и порождение всякого дерьма, чем действительно божество. Но здесь всё совершенно не так. Но получается тогда, что… ну, тут не один бог на все времена? Это не так удивительно, религия есть религия, и их десятки по всему миру, однако как чувствует себя бог войны, у которого фактически есть соперники? Арес, Марс, Гуаньди, Сет — они там в своих небесных (или адских) кулуарах собираются иногда, чтобы обсудить, под чьим покровительством больше людей друг друга зарубило? А ведь здешний Накахара ещё и о других мирах знает прекрасно, а там своих богов и богинь расплодилось. В том числе — его собственных альтернативных версий. Какая-то поначалу неясная, но странная мысль проникает в его голову, а потом разрастается мгновенно до того, что Чуя невольно замирает на месте. Он ведь использовал тогда силу Арахабаки, чтобы уничтожить Книгу. И если предположить, что души других его ипостасей не исчезают, а, например, притягиваются к «центральному» миру, раз он настолько важен, то… «…на тебе лежит то ли дар, то ли проклятие другого Арахабаки, да и демонический я постарался на славу. Но сейчас твоя душа находится внутри божественного сосуда моего Чуи. А он… боюсь, не потерпел бы такого наглого вмешательства сторонних сил в своё тело…» На несколько секунд становится действительно жутко от мысли, что могло случиться на той стороне реальности. Может, он не может вернуться потому, что тело уже давно сгинуло? Может, пришедший в не свой мир бог сделал что-то в ярости? Может… — Чу-уя! Я нашёл! Он спешно ставит обратно на полку вытянутую книгу и, едва не запутавшись в слишком широких штанах, спешит назад. На повороте врезается в Дазая, который быстро ловит Чую за талию, разворачивает, притиснув к торцу стеллажа, и суёт ему под нос уже другой фолиант. — Единение с водой, — быстро поясняет Осаму, лучась улыбкой. — Даже молитв не придётся говорить, чтобы ты свой язычок не напрягал. — А можно без пошлых намёков? — Каких? — искренне удивляется Дазай. Чуя опускает взгляд на страницу со схематичным изображением человека и множеством подписей вокруг рисунка, поднимает его вновь и хмурится. — Он голый? — Я же сказал, что ты будешь воссоединяться с водой, а не с одеждой, разве это не очевидно? В этом, кажется, есть какая-то своя магия. В том, как его шатает наедине от тяжёлых, мрачных мыслей, а в присутствии Дазая всё за секунды превращается в забавный фарс. И ведь так не только конкретно с этим, у них всех есть эта способность. Какая уже, третья помимо Исповеди? Четвёртая? Для того, кто зовёт себя «неполноценным», Дазай слишком многое в себе сочетает. Среди всего — возможность заставить Чую снова поверить в другой ритуал, о котором он ничего не знает, и довериться в очередной раз плану Осаму. План вновь требует от него мозговых усилий. Чуе кажется, что, задержись он тут на подольше, обязательно бы развил в себе на всю возможную мощь здешние силы. Наколдовал бы себе два коктейля молочных с трубочкой. Вместо этого он сперва долго и усердно мучает в голове образ какой-то жутко определённой краски, чей состав едва ли не длиннее самого описания ритуала. Потом — фантазирует то ли пруд, то ли озеро: «любой водоём, в котором тебе будет не стыдно искупать своё прекрасное тело». Когда Чуя открывает глаза, довольный собой Дазай держит в руках и книгу, и неподписанную, немного кривую стеклянную банку, и кисть настолько распотрошённую, что жалко смотреть. Но больше всего он в восторге от получившегося «водоёма». Выросшая прямо в стене за плющом дверь открывает вид на нечто совершенно удивительное. — А у тебя и правда есть своё видение искусства, — говорит Дазай, разглядывая утопающее по краям в тумане помещение, в центре которого блестят от воды округлые камни, окружившие небольшой прозрачный пруд. — Не желаешь надумать мне такую купальню? Чуя ему не отвечает. Прислоняется плечом к мраморному дверному косяку и окидывает взглядом то, что так усердно вспоминал. О, конечно, он не стал представлять себе что-то случайное — не смог бы, но воссоздать из прошлого… Пусть не темно и не растут по краям высаженные ровно деревья, пусть нет скамеек со следами затушенных в них сигарет и гуляющих по невидимым тропкам осенних листьев. Вот это конкретный камень, или вон тот, или тот, и весь маленький искусственный пруд, в котором можно было рассмотреть себя — он знает их хорошо, пусть и не был «здесь» давным-давно. — Ты знаешь, что ты идиот? — Нет, не знаю. Я мастерски не запоминаю всю заведомо ложную информацию, Чуя. — А кто сказал, что это неправда?! — упав задницей на жёсткую скамью, Чуя раздражённо выпутал пальцы из кармана узких брюк, в которых пытался найти зажигалку следом за пачкой сигарет. — Блядский боже, какой же еблан, я не могу просто. Какая муха тебя в этот раз укусила в твой тупой мозг? Подорвать чёртов мост, на котором мы стояли в тот момент! Дазай не ответил — промычал что-то рассеянно, отпихнул руку Чуи, который, догадавшись, где зажигалка, попытался сунуть ладонь ему под пальто. В короткой перепалке он просто вздохнул и вернул серебристый «Зиппо». — От тебя и так мокрой псиной воняет, а теперь и этими кошмарными сигаретами. Переходи хоть на что-то менее вонючее, тебе травку достать или что? — А ты съеби и не нюхай, я вообще не хочу тебя рядом видеть, кусок дерьма. Никто из них так и не сдвинулся с места. Чуя пыхнул сигаретным дымом, придержал губами намокший от слюны фильтр и снова глубоко затянулся. Для его шестнадцати он уже курил слишком часто. Начал, оправдывая себя тем, что организм в вечном стрессе рядом с околачивающимся Дазаем. Оказалось, что Дазай околачиваться собирался и дальше, а потому всё чаще в статье расходов мафиозной зарплаты попадались «Летучие мыши», «Мёвиусы» и прочая ядовитая дрянь. — Я серьёзно, придурок, зачем? — не выдержав тишины, Чуя всплеснул ладонями и вовсе не случайно попытался заехать Дазаю по макушке. Тот, хоть и не смотрел в его сторону, тут же наклонил голову, и рука в перчатке просвистела над тёмными волосами. — А чего ты так голосишь? Никто из гражданских не пострадал, обломки завалили группировку. Ты сам вполне уродливо спланировал на землю со своим глупым даром. Что тебе ещё от меня надо? Чуя как открыл рот, чтобы возмутиться снова, так же быстро и захлопнул его со щелчком в челюсти. Помусолил ртом сигарету, отнял её от губ пальцами и хмуро уставился в сторону пруда. Не говорить же, что в момент, когда вся конструкция моста пошла трещинами и задрожала во вспыхнувшем огне, первой мыслью было не себя спасать, а искать мельтешащее худое тело в чёрном плаще. Дазай так и не пояснил, зачем сотворил всё это. Может, от дурного характера или просто чтобы позлить. А Чуя больше ничего ему не сказал. Так и продолжил курить, выдыхая вместе с серым дымом остатки бешеного волнения. Пруд перед ними был спокойным и безмятежным, белел по центру спустившимся лунным светом. Сразу за деревьями всё ещё горел невыключенными фарами «Ниссан Скайлайн» — его вот тоже едва не забросало железными обломками опор, когда всё посыпалось, а Чуя слишком любил эту машину. Но сейчас-то всё было нормально. Они правда живы и целы, миссия не провалилась, вот, даже пруд спокоен и тачка цела. А на душе всё равно было паршиво. — Не делай так больше. Иначе я тебе пальцы переломаю, чтобы ты не смог детонатор ими держать. — Как страшно… Ему нравится этот пруд, пусть Чуя к нему больше и не ходит — курить проще на месте, в кабинете. Деревья срубили, когда они слишком разрослись и нависли ветками над центральной площадкой. И в целом смысла не было. Смысл был тогда, однажды, когда он думал, что старается понять, но не делал этого по-настоящему. Он бы хотел сходить к пруду ещё раз. И, может быть, если Дазай согласится, — сделать это с ним. Как напоминание, как знак того, что наконец-то во всём разобрался. Чуя снимает с себя без всякого стыда шёлковую алую ткань. Собственное тело за столько переходов перестало казаться странным, когда таким, обнажённым, показывается перед Дазаем. Перед ним нет смущения, нет желания закрыться — «смотри, я ничего не скрываю, я правда имею это в виду». Сейчас он имел в виду то, что доверяет, и когда голой кожи прохладно касаются жёсткие ворсинки кисти, Чуя вздыхает. Крутящийся вокруг него Осаму бормочет себе что-то под нос — о том, что учился рисовать, но получались у него только носатые демоны, про то, как его старания будут смыты водой. А Чуя, не вслушиваясь особо, продолжает разглядывать пруд. Когда ему приходится опуститься на влажные камни и вытянуть вперёд ногу, на которой расцветали всё новые узоры, оказывается, что всё тут очень тёплое. И дымка по краям комнаты, за которой ничего нет, и валун под его бёдрами, и руки Дазая, схватившего его для удобства за лодыжку. — Мне даже почти обидно, — говорит в один момент Осаму и коротко сдувает со вспотевшего лба налипшую прядь. — Я мог бы тебе нарисовать какую-нибудь интересную похабщину, но боюсь, что это как-то повлияет на ритуал. Может, тебя отправит в мир, который полностью заточен под демонстрацию пенисов и вагин. — Очаровательно, — Чуя кривит губы в улыбке. — Что в твоей башке творится? — О, тебе лучше не знать. На чуть загорелой, ровной, идеально гладкой коже бога раскрываются бутоны неизвестных цветов, крылья загадочных птиц, строчки ненастоящих слов. Тыльную сторону ладони украшает широко раскрытый глаз, бедро — красная полоска шрама, похожего на солнечные протуберанцы. И чем больше Дазай рисует, тем больше Чуя узнаёт во всём следы Порчи. Не разрывающие тело, а просто его часть: немного неаккуратная, сыплющаяся бордовым порошком по краям, но всё-таки она. — Дазай, я… — Иди уже, — Осаму коротко встряхивает головой, убрав в сторону кисть. Он как раз закончил последний символ на щеке Чуи, когда тот попытался заговорить, но его остановила поднятая ладонь. — Не хочу случайно размазать краску, если пощупаю тебя такого. Я же так старался, Чуя, цени вложенные усилия! Чуя прикрывает рот и одним плавным движением разворачивается, касаясь кончиками пальцев ног кромки воды. — Я ценю, — тихо говорит он. — Спасибо за всё, что ты делаешь для меня. Для нас. Всё, что ему нужно сделать, — опуститься в прохладный пруд. В книге говорится, что написанные особенной краской символы разойдутся по «несуществующей воде так, будто по реальной, но дна не будет». Только долгий путь вниз. От его стоп расходятся тонкие круги. Чуя следит за ними и думает, может ли всё же что-то сказать. А в итоге — просто соскальзывает с камня вниз, и только перед погружением слышит негромкое: — Хотел бы я сделать что-то ещё, Чу. Прежде, чем Чуя успевает отреагировать, вода утягивает его вниз. Смыкается прохладным коконом, растворяет краску на коже, обнимает со всех сторон. За прикрытыми глазами Чуя не пытается ничего рассмотреть — силится только не вспоминать. Короб в Мерсо. Прыжок с моста. Что-то очень далёкое и уже забытое: первые попытки учиться плавать. «Сосредоточься, не думай об этом», — Чуя просит самого себя мысленно и обнимает собственные плечи пальцами, как можно спокойнее принимая происходящее. «Но дна не будет», — напоминает он себе и в итоге беспрепятственно, с полным разочарования выдохом, распавшимся на пузырьки воздуха, касается кончиками пальцев шершавого дна. К чести Дазая, он никак не комментирует момент, когда мокрый, обречённо-уставший и отмахивающийся от протянутой одежды Чуя выползает из пруда и чувствует себя хуже лягушки. Присевший на влажный валун Осаму ничего не говорит, не болтает задорно ногами, только коротко вздрагивает, когда тяжёлая голова утыкается ему в плечо. С влажных волос стекают ручейки, остатки краски плавают в воде позади их спин, а Чуя бессмысленно разглядывает до сих пор открытую дверь в библиотеку. Всё могло бы быть гораздо хуже. Его могло схватить паническим приступом — даже в таком небольшом пруде, как этот. Не то чтобы в последний год было мало случаев, когда вода равнялась утоплению. Или, отправь его всё-таки в другой мир, сознание бы потухло, и комната вместе с «чертогами разума» разрушилась — что тогда стало бы с Дазаем? Он себя успокаивает этим, а у самого в голове настойчивого стучится, что и лучше могло бы быть тоже. — Хорошо, что ты не можешь простыть тут, — замечает негромко Дазай, и Чуя безрадостно хмыкает. — Ну правда, представь только. Перемещает тебя в нужный мир, ты хочешь предаться страсти и романтике момента с другой версией меня, а у самого из носа течёт и горло внутри краснее яблок. — А ты умеешь поддержать в трудный момент. — Сомневаюсь, что у тебя во вселенной я более эмпатичен. Ни за что не поверю в то, как в подобные моменты не стал бы шутить. Ну да, конечно, он бы стал. Чуя смаргивает влагу с ресниц и оборачивается на секунду, чтобы посмотреть, как частички краски продолжают колебаться на поверхности пруда, а потом — расползаются к его краям. Коротко качает головой и вновь устраивает её на остром плече. — Я начинаю думать, — Чуя невольно шмыгает носом от натёкшей к ноздрям воды, — что дело не в ритуале. Он не договаривает — не знает, как объяснить свою мысль и не столкнуться с глухой улыбчивой стеной, в которую Осаму всякий раз превращается, стоит задеть какую-то важную тему. Но она-то есть и теперь не даёт ему покоя. Может, его не пускает на ту сторону не потому, что все эти позорные пляски со свечками и красками просто не работают, а потому, что он не сделал здесь чего-то важного. Речь о понимании, наверное? Слишком эфемерная субстанция, разумеется, но, теоретически, его душа отвергает возможность пойти дальше, если не решён какой-то вопрос тут. Единственный вопрос, который правда есть у Чуи, — то, что происходит здесь с Дазаем. Осаму не кажется несчастным заложником ситуации: шутит и смеётся он вполне привычно и искренне. Его не дёргает от прикосновений Чуи, значит, это вряд ли связано лично с ним. Всё дело в атмосфере этого места, что ли. Он так крепко задумывается об этом и хмурит брови, что начинает колоть в надбровной дуге. А затем Дазай вдруг снова подаёт голос и звучит будто слегка виновато: — Не в них, да, — говорит он, и Чуя поднимает голову, уставившись вплотную в его бледное лицо. — Я тут подумал… Если предположить, что мой Чуя сейчас у тебя в мире, а ты здесь, может, нужно не искать нужную вселенную? — Что ты имеешь в виду? — Вас нужно поменять местами, — поясняет Осаму. — Тебе нужно отыскать не мир, а другую душу. Это гораздо проще, чем метаться между иными точками. Ты сам сказал, что видел те, которые очень похожи на твою за исключением маленьких деталей. Так где вера, что тебя забросит именно в твой мир, а не в один из этих похожих? — Это… — задумчиво тянет Чуя и следом быстро кивает. Чувствует, как даже плечи крепнут и расправляются, когда он уже не полубоком, а всем телом разворачивается к Дазаю. — Это звучит логично. Только чего ты так выглядишь, как будто сожрал что-то не то? Есть сомнения насчёт этой мысли? Дазай смотрит на него в ответ серьёзно и очень хмуро. Кусает мягкие губы, поджимает их, раскрывает крылья носа на вдохе и в итоге чешет мягкую щёку пальцем. Отведя взгляд, он делает рукой в воздухе какой-то неопределённый жест, а потом вдруг улыбается. И по этой пантомиме Чуя делает вывод, едва не задохнувшись от возмущения. — Ты уже давно это понял, что ли? Какого чёрта, Дазай! Нахрена были эти все извращения с молитвами и мной, плавающим голышом в блядском пруду? — Ну прости-прости, ты был слишком очаровательным в эти моменты, — с нежной усмешкой тянет певуче Осаму. Он хихикает, увернувшись от чисто машинального подзатыльника, который Чуя пытается ему отвесить. — Я не мог не посмотреть, как ты будешь это делать. Не осуждай меня: такой вид! Застонав от разочарования, Чуя подрывается со своего места и спешно принимается натягивать на мокрое тело алые одежды. Дазай позади него всё ещё распинается о «красоте божественного духа и тела», пояс выскальзывает из рук, и честно, Чуя бы сейчас его набросил на сильную шею без бинтов и затянул бы покрепче. Не убил бы, разумеется, но хоть как-то сбросил пар. Этот идиот! Для него это всё шутки какие-то, ха-ха, как забавно, чёрт побери. — Клянусь, блять, однажды местный я прикончит тебя во сне. — И будет совершенно прав в своём решении! — Дазай заливисто смеётся и спрыгивает с камня, чтобы прошлёпать босыми ногами вслед за Чуей, который едва не заехал ему дверью по носу. — Ах, объятия смерти от этих чудесных рук, ну не прекрасно ли? Между прочим, вот ты можешь похвастаться тем, что тебя попытается убить сам бог войны? — Звучит так, будто ты наслаждаешься этим, — цедит сквозь зубы Чуя. Он не идёт в итоге обратно к нише с книгами по мирам — просто тащится, куда глаза глядят, отбивая ступнями чёткий ритм на тёплом полу. — Не все люди хотят сдохнуть, даже от рук всяких там богов, понимаешь? — Не всяких там и не просто умереть, а от весьма конкретного, — наставительно поправляет Дазай, шелестящий следом за ним одеждой. — Это ведь так романтично, Чуя! Бессмертное божество умертвляет свою укрытую от всего мира жертву, чтобы он не достался в лапы иной богине со скверным характером! В этом есть что-то собственническое, ревностное, чувствую себя особенным… Он говорит ещё что-то — воспевает всю эту ситуацию с придыханием, пританцовывает, — а Чуя едва не врезается в стеллаж, когда смысл сказанного доходит до него. Вот оно. «Бессмертное божество умертвляет укрытую от всего мира жертву». Дазай не говорит «возлюбленного» или «супруга», он говорит «жертву». Мысли сталкиваются в голове, пересобираются с такой скоростью, что взгляд дёргается и мечется по книжным полкам, пока Чуя спешно обдумывает услышанное, напрочь забыв о глупых шутках. Точно ведь. И поэтому он не хочет находиться здесь… Раскрыв губы, чтобы высказать всё ему в лицо, Чуя резко поворачивается на пятках и смотрит на Дазая, который прерывает его быстрее, чем слова вылетают изо рта: — В том томике с ритуалом воды было сказано, что просто так души не обменяешь. — Что? — растерянно переспрашивает Чуя и быстро мотает головой. — Нет, погоди-ка с этим, Дазай, я… — Это было бы сделать проще в самом начале, — невозмутимо продолжает Осаму, будто не услышав его. — Когда ты попал в первый из миров. Тогда у твоей души была самая сильная связь с твоей реальностью. Но после всего… Как бы так выразить, чтобы ты понял… — Дазай, стой… — Вокруг неё наросли другие связи, — Дазай, не глядя в его сторону, театрально всплёскивает руками и чертит в воздухе пальцем невидимые линии. — Во всяком случае, так там говорится. «Тот, кто есть ты, там, где тебя нет, становится частью тебя». Говоря простыми словами, перемещения между вселенными оставили отпечатки на твоей душе, и из-за них ты не сможешь просто найти путь к сущности моего Чуи. Это как… как идти через захламлённые покои. Дверь видишь, а по дороге столько вещей, что постоянно спотыкаешься о них. Чуя осекается, так и не сумев докрутить нужную мысль и остановить Дазая. Тот и сам с этим прекрасно справляется, замолчав и выжидательно уставившись на Чую. И вообще-то да, у него отлично получается менять вектор раздумий. — Отпечатки? — повторяет он хрипло. — Какие отпечатки? Воспоминания? — Нет, не думаю, что они, — поправляет Осаму. Ощущение такое, что он резко расслабился после этого вопроса. — Беспокойства, страхи, волнения. Ты зациклен на том, чтобы думать и винить себя в том, что не сделал правильно в других мирах вместо того, чтобы полностью сосредоточиться на своём. О. Чуя моргает сперва непонимающе, а потом слова Дазая начинают иметь смысл. Точно, даже здесь, когда он всего в шаге от возможности вернуться к себе, он думает о том, что пошло не так у этого Осаму со здешним Накахарой. Вспоминает то и дело другие версии. Что, если неизвестный детектив мёртв и лежит холодным трупом в белом гробу особняка Кашимура? Что, если Дазай так и не переродился в собирателя после падения с моста? Что, если толпа сумасшедших фанатов растерзала в сетях и физически музыкантов, открыто поцеловавшихся в прямом эфире? И так он может подумать едва ли не про каждый мир. И если… если подумать об этом, получается, что тела хранят только мышечную память и остатки размытых образов. Он приходил в эти тела и не понимал, что происходит вокруг — всё хранится в сознании и той самой пресловутой душе. Значит, возвращаясь к себе, другие версии самого Чуи ничего не знают о произошедшем? Он свёл себя с Сюдзи Цусимой, познакомившись с ним впервые, а поэт-Накахара никогда не испытывал к нему сильных чувств. Он высказался и попросил прощения у Дазая, носящего в себе Порчу, чего его Чуя никогда не делал. Он подтолкнул полицейского в широко распахнутые объятия вора драгоценностей, чьи отношения не были на таком уровне. Сама божественная ипостась написала, что он приходил туда, где был нужен. Но кому это было нужно? Балансу во вселенных? Какой-то сверху сидящей сущности, которой было важно, чтобы Двойной Чёрный существовал вместе, а не порознь, в каждом из миров? А что тогда с чувствами всех этих Осаму и Чуй? Он… столько всего испортил. И теперь правда понимает, что Дазай имеет в виду. — Я… Не могу забыть об этом и всё, — тихо говорит Чуя, опустив взгляд. Дёргает плечами, мнёт пальцы и нервно зачёсывает пятернёй мокрые волосы. — Я просто не могу, понимаешь? Как такие вещи вообще можно отпустить? Когда тёплые ладони обнимают его лицо и тянут наверх, заставляя посмотреть в карие глаза, Чуя сдавленно выдыхает. Осаму улыбается ему спокойно и понимающе, вновь немного виновато. Словно говорит, что идиотские ритуалы вовсе не были такой уж грандиозной шуткой. Способом оградить ненадолго от того, что на самом деле нужно сделать. Принять себя и свои поступки, принять, что больше он ничего не может сделать для других миров — только дать им возможность самим разобраться с последствиями. Если бы кто-то пришёл в его вселенную и решил всё, что тревожило в отношении Дазая, что бы Чуя делал? — Тебе нужно понять, что для тебя важнее, — негромко произносит Осаму. Подушечка его пальца тепло обводит скулу, чуть жмёт на неё, заставляя Чую жмуриться одним глазом. — Дальше гнаться за тем, что ты не сможешь никак исправить, или вернуться к себе и сделать всё так, как хочешь, там. Ты помог им настолько, насколько получилось это сделать. Теперь помоги себе. — И что, мне просто… мне просто надо подумать об этом? Что я отпускаю их или вроде того? Дазай, — Чуя коротко качает головой, обнимает ладонями его запястья и опускает их вниз. — Я прошёл тринадцать вселенных, а это четырнадцатая. Конечно, я не могу взять и не думать об этом. Это же не какие-то случайные люди. Это мы. Это ты, для которого я пытался сделать что-то, чего не смог сделать для своего. — Немного эгоистично, ты так не думаешь? — ласково замечает Осаму. — В итоге ты делал это всё-таки для себя. Чтобы успокоиться. Они справятся, Чуя. А вот ты нужен своей реальности и своему Дазаю. Уверен, что он там места себе не находит и думает, что сам не смог в итоге поговорить с тобой, как следует. Чуя сверлит взглядом торчащий из его кимоно краешек нити, сглатывает вдруг ставшую кислой слюну и сводит на переносице брови. Ему не так часто удавалось в открытую признать, что кто-то прав — уж тем более Дазай. Натура, что ли, не позволяла, какие-то идиотские внутренние страхи, что соглашение в неправоте — слабость. Возможно, в каком-то из миров, будь всё иначе, он бы смог понять и себя немного лучше. Но сейчас он понимал лишь то, что Дазай, кажется, знает его действительно лучше порой, чем сам Чуя. — Что мне делать? — спрашивает он, вздохнув покорно. — Это ведь мысли. Я не могу, ну, уничтожить их физически. — Можешь, — возражает с улыбкой Осаму. — Ты обернись и посмотри, где ты. Он выпутывает руки из хватки Чуи и воздевает их к туманному потолку, как бы пытаясь показать необъятность происходящего. Ему даже ничего добавлять не надо: когда Чуя поднимает голову и следит за его пальцами, а потом и сам осматривается, видит вновь стеллажи с книгами, редко свисающие с них неизвестные ткани, завихрения молочного пара в высоте и арку с плющом, оставшуюся далеко за спиной Осаму, то начинает понимать, что он имеет в виду. Представить свою связь и переживания за эти миры как что-то материальное. Что-то, что можно потрогать, обнять ладонями, а потом… потом, быть может, сжечь. Метафорическое очищающее пламя, как во всех этих религиозных писаниях. Есть нечто ироничное в том, что он думает именно об этом. Дазай не останавливает его, когда Чуя молча возвращается к двери с прудом и тянет ручку на себя, чтобы прикрыть её. Прислоняется плечом к искусному деревянному затвору, а спиной — к мраморной арке. Закрывает глаза и думает… обо всём. Обо всём понемногу и обо всём — сразу. Часах и днях, проведённых в путешествии. О каждой иной версии и каждых обстоятельствах. О собственных мыслях. Перебирает их все в голове, разбирает на кусочки и детали, всё больше и больше погружаясь в них, пока в один момент всё же не разлепляет веки. Дверь под спиной только что слабо задрожала. — Ты… пойдёшь со мной? — спрашивает Чуя, вновь хватаясь вспотевшими от волнения пальцами за ручку. — Это твоё сознание, Чуя, — Осаму складывает руки за спиной и пятится, едва не врезаясь в угол стеллажа и усмехаясь краем губ. — Предпочту не вмешиваться в что бы там ни было. Иди. А я тут пока попробую себе наколдовать тоже что-нибудь. М-м, может, плошку супа? Или отёко с саке? Или… Он всё продолжает и продолжает говорить что-то себе под нос, медленно исчезая между книжными шкафами. Проследив за ним взглядом, Чуя вбирает кислород в лёгкие и толкает незапертую дверь, чтобы нырнуть в изменившуюся комнату, тут же закрывая её с обратной стороны. Его воспоминания и чувства выглядят как собственный кабинет. Всё такое удобное, дорогое, в благородных тёмных тонах. Всё так же стоит кожаный диван у окна, за которым вихрятся дымные кольца, всё так же стоит на подлокотнике пепельница с затушенными в ней окурками. Всё такой же стол, на котором, правда, нет рабочего компьютера. Нет почему-то любимого кресла, зато есть шкафы. И чего точно никогда не было в его обители при штабе, так это небольшой каменной чаши по центру, из глубины которой вырываются тёплые языки красного пламени. Сжечь не чтобы уничтожить, а чтобы всё осело нетяжёлым мягким пеплом где-то под сердцем. Память, но не тревога за них. Они обязательно справятся. И он — тоже. Первым Чуя подбирает с дивана самый обычный на вид отрезок ткани, но он знает, что это. Шёлковая сиреневая лента струится между пальцев, ложится прохладной, едва ощутимой полосой на ладони. «…Мой Чуя без ума от меня. Он влюблён так сильно, что не может жить без моего присутствия, и постоянно лезет с нежностями…» — Вот уж точно, лисий лжец, — Чуя улыбается кончиком губ, сжимает пояс шёлкового халата и заносит его над лизнувшим край ладони огнём. — А хвосты правда были классные. Он не ожидает того, что происходит, когда сиреневая лента исчезает в пламени чаши. Совершенно не думает об этом, а потому рефлекторно отшатывается, стоит поясу за мгновения раствориться на дне полыхающего омута. Над ним взрываются крошечные блестящие звёзды, похожие на дождевую взвесь, кружатся, складываются по какой-то своей траектории в непонятные, смутные образы. И после — он слышит голос, который ему слишком хорошо знаком. — …о, ну допустим, какой в этом смысл? Нет, ради всех ками, положи на место! Я точно позволю Кагомэ-мико выгнать тебя отсюда палками, глупый кицунэ… Его голос звучит одновременно весело и раздражённо. В нём много скрытого удовольствия и тепла, обращённого к тому, кто его слушает. Звёзды оседают на дне чаши, и пламя вновь становится таким, как прежде, но Чуя забывает выдохнуть спёртый в лёгких кислород. Значит… значит, всё действительно так. Они вернулись, всё вернулось на свои места. Они там, в своих мирах. И он, этот Чуя, священник, каннуси, кем бы он ни был, там. У себя и говорит с обаятельным девятихвостым демоном. Чуя слишком легко вспоминает его: белоснежный мех и торчащие дерзко уши на тёмной макушке, завораживающий голос и волшебство танцующих на поляне цветков. Они вернулись, и они рядом. И больше он может не беспокоиться, потому что… ну. У каждого мира есть свой Дазай, как он и сказал. И рядом с каждым Дазаем есть он сам. Другой Чуя. Плюшевого розовато-красного краба с глупым взглядом Чуя на несколько секунд прижимает к себе, но со спокойной уже душой подносит его мягкую клешню к огню. «…А я догадался. И то, что ты пытаешься переместиться в другую вселенную, поцеловавшись со мной…» Он догадался первым, так быстро, и в итоге дал совет, которым Чуя пользовался только через раз, но всегда его помнил. Улыбающаяся мордочка плюшевой игрушки распадается на сияющую пыль, вновь взвиваясь непонятными очертаниями, в которых Чуя, как ни пытается, не может разглядеть хоть что-то конкретное. — …когда закончу с уроками. Да не ботаник я, завали ебало! Не тебе же сдавать эти блядские экзамены. Вот когда сдам, тогда и сходим. Да, обещаю… Вспышка. Чёрный плащ в его руках совсем лёгкий, но кажется всё равно безумно тяжёлым. Он покрыт следами извёстки и пахнет сгоревшим алкоголем. «…Хорошо, что ты не моя Чуя. Я бы не смогла потом терпеть мысль о том, что она видела меня такой…» Безупречная красота даже в таком разбитом состоянии. Не только внешняя с этими каштановыми вьющимися волосами и аккуратной грудью под туго натянутыми бинтами. Внутренняя — с понимающим и благодарным светом, когда она поняла, что всё-таки не осталась одна. — …знаешь, насколько я терпеть не могу твоё идиотское лицо, настолько же могу признать, что этот бежевый плащ ничего такой. В нём кажется, что не настолько ты и полторашка… Вспышка. Скомканная больничная роба без следов крови, простая и стерильная, но от неё резонирует красными всполохами на потеплевших ладонях. Знакомая энергия гравитации. «…Чуя такой глупый. Как я могу умереть, пока ты хочешь меня спасать?..» Светлое доверие в его лице было настолько очевидным, насколько и удивительным. После всего и несмотря ни на что, он был готов отдать этот поцелуй и собственную жизнь, потому что не боялся бросаться в омут с головой, пока за спиной грело чужое присутствие. — …у меня ощущение, будто я ужирался целыми днями, но понимаешь? Я никогда не думал, что про «позвонить бывшему» — это не шутка… Вспышка. Очки в тонкой оправе — то ли для образа, то ли потому, что посадил зрение, бесконечно читая форумы обо всём. А за ними слишком много ехидного озорства и жажды приключений. «…Я не верю во все эти судьбы, родственные души и так далее, но, когда ты сказал, что тебе пора идти, я подумал, что хочу заставить тебя остаться на подольше…» Искусный план ради того, чтобы просто провести время вместе. Чтобы остаться наедине и долго-долго говорить обо всяких глупостях, за которыми будут ещё и ещё. Чтобы ночь не заканчивалась, было немного еды и немного идиотских шуток про шляпу, которая скрывает волосы. — …блять, да я хуй знает даже, как это срифмовать. Ты меня дара речи лишил, чухан… Вспышка. Листы со сценарием, в котором осталась только пара строчек. Он не помнит всего дословно, зато помнит это пятно от кофейной чашки и то, как легко получалось отыгрывать жаркое напряжение, не задумываясь ни о чём. «…Я всё ждал, прикидывал, как буду отыгрывать, а потом… Как будто и играть не надо было…» Безупречная маска, чтобы никто не догадался о том, как под ней всё сложно и непонятно. И в итоге раскрывшаяся, осыпавшаяся осколками под ноги, когда получилось всего немного поговорить с ним. Не полностью, не целиком, но теми частями, которые раньше скрывали даже улыбку на красивых губах. — …уйдём на хиатус. Не смотри так на меня, идиот, у нас же есть сценарий на следующий сезон? Вот там есть серия про стрёмную хтоническую дичь, а у нас между собой дохрена диалогов… Вспышка. Идеальной огранки голубой бриллиант, переливающийся так красиво и многослойно, будто в нём живёт радуга после ливня. Неострый наощупь, тёплый, согретый хваткой крепких пальцев, которые способны достать, что угодно. «…Всё-таки я ошибся. Твои глаза намного красивее…» Яркий и очаровательный флирт со множеством дурацких прозвищ, а за ним — килограммы волнения и надежды, что какое-то слово, какое-то действие сработает. Пусть будут по разные стороны баррикад, но наедине, в той маленькой, но аккуратной квартире, будут просто вместе. — …что это такое, я тебя спрашиваю?! Нет, в глаза мне смотри, бесстыдник: ты выложил своими чёртовыми перьями моё имя прямо на месте преступления! Да, это очень романтично, а ещё меня час трепали на допросе!.. Вспышка. Обрывок синего флага с рисунком золотой короны, которую он видел через открытые двери балкона. Лайнер шёл через океан прямо и плавно, пахло морским воздухом, а тело сжималось, просило о большем и хотело сгореть в этом тяжёлом, полном любви пожаре. «…Но я хочу ответ. Сверху или снизу. Как ты хочешь? Чтобы было хорошо…» Обоюдная страсть. Она не заместит чувства, а дополнит их и раскроет полнее, чтобы не только на уровне душ и сознания, но и тел. Они и так идеально знают друг друга, но так — не знали до этого никогда. — …Анжелина мне прислала фотку, кажется, она замуж собралась. За Лесли. Сколько стоят похороны в Канаде? Да, я собираюсь, надо выпить за упокоение его чёртовой души… Вспышка. Маленький речной камень со следами влажного песка. Им писал он сам, а Дазай говорил вслух. Тогда хотелось заткнуть его этим же камнем, чтобы не слышать, не признаваться, что допускает это — даже ради его облегчения и счастья. «…Ну… До встречи, Чуя Накахара. С нетерпением жду нашего первого поцелуя…» Ради его облегчения и счастья. Но только в том мире, где больше никого не осталось и не появилось. Там, где появятся за гранью, и уже есть те, кто правда ждёт на той стороне. Только не в своём, где получится собрать крошечное созвездие, чтобы шаг по звёздам был ровнее и крепче, чем прежде. — …ты бы хоть прочитал это долбаное руководство! Нельзя говорить умирающим «добро пожаловать в ад», Дазай! Да, даже если они сами устроили этот теракт!.. Вспышка. Холодная. Она холодная, и внутри неё пульсирует живое сердце в густой отвратительной жиже. Банка стояла на полке, а тело было отдельно. Не его — другого Чуи, который однажды просто стал жертвой страхов. Он сам боится класть банку в пламя. Боится услышать тишину. «…Убей меня. Пожалуйста. Я хочу обратно. Хочу к нему…» Больная и обречённая любовь, которую он не может осуждать. Не получается, потому что сам бы стал не лучше. Тяжёлое и беспросветное, вечное одиночество. Попытка справляться хоть как-то, а самому — тянуться назад и спрашивать, почему за такую глупую ошибку пришлось расплатиться не ему. — …это довольно интересная штука. Хм, думаешь, мы сможем с ней что-нибудь сделать? Предлагаю проверить в парке. Ох боже-боже, ну не липни ты так… Вспышка. Голубой медиатор, стёртый по краям — логотип выпускающей фирмы даже не читается. Но тогда так-то было всё равно: он забрал его вместо телефона, в котором не позволил себе искать информацию. А потом этот же медиатор скользил по струнам в подвальном этаже под коттеджем, пока голосовые связки учились работать заново и петь о чём-то важном. «…Заставим твоих фанаток рыдать от восторга?..» Разбитое нечестно сердце, но чувства-то остались прежними. Чтобы отводить от него злые глаза и злые сердца, отвечать резко и сильно с неизменной улыбкой на любой провокационный вопрос. Как бы ни было всё плохо и как бы ни хотелось уйти и больше не тревожить незажившие раны, остаться вместе и быть рядом, когда всё становится немного хуже. — …нет, ты только посмотри! «Стало известно, что фронтмен «Портовой мафии» и соло-гитарист «ВДА» собираются отметить медовый месяц на Мадагаскаре!». Чё ты ржёшь, идиот, Мадагаскар — в смысле не мультик, а остров, знаешь такой?!.. Вспышка. Алый шарф на непредназначенных для этого плечах. Длинный, холодный, несмотря на вязку. Похож на кровь из вскрытого по бокам горла, на самую комфортную и правильную удавку, и даже складывается он в руках так, будто ядовитая змея. «…А расскажи про вселенные. В какой тебе понравилось больше всего?..» Забытая связь. Нет, даже не забытая — затёртая и отставленная далеко на полку, как приставка с диском от «Теккен». Всё ради плана, чтобы больше не видеть, как умирают близкие, всё ради плана — умереть самому, но не дать сгинуть им. Всё ради них — и ничего для себя, потому что «не заслужил своё долго и счастливо». — …Дазай. Нет, не «босс», не пялься на меня так, не сейчас. Давай ты уже ляжешь спать, а? Мне на твои круги под зенками смотреть тошно. Дай сюда, я сам посмотрю, что с этим складом не так… Вспышка. Мобильник с неработающими кнопками, но экран вполне функционирует, и на нём сообщение с неизвестного-знакомого номера о том, как хорошо, что теперь появился напарник. И пальцы тогда вокруг экрана немного дрожали, он видел это: чужое волнение и опаску за то, что пришлось раскрыться перед всеми. «…Вот… Вот когда так делаю, медуза помирает внутри…» Безграничное уважение к решениям. Право выбора, которое не давал больше никто и никогда. И когда выбор сделан — только стараться, чтобы сыграть вокруг него, но ни в коем случае не нарушить и не убить доверие. Сохранить связь. Сохранить его. — …мне что, тоже придётся носить такие вещи? Да не смейся ты, господи, блять, боже, я уверен, что тебя туда взяли только потому, что ты этому вашему директору мешок котов подарил. Кстати, а может… И больше вспышек нет, потому что он сжёг всё. Чуя смотрит, как опадают последние маленькие звёзды в затухающее пламя, и после очаг просто исчезает. Он распадается на чёрные кусочки, а те в свою очередь — на дымные кольца, которые оседают в полу. В кабинете не осталось никаких вещей, зато до сих пор звучат в ушах голоса. Те, которые он слышал на самом деле, и те, которые принадлежат все ему. Они все обязательно справятся. Из потухшего разом кабинета Чуя выходит спокойно и медленно. Где-то в груди бодро стучит живое сердце, в голове витают забавные мысли, а на губах расцветает действительно искренняя улыбка. Он знает, куда ему нужно податься и что осталось последней связью, кроме той, что ему нужна. Правда, за поворотом между стеллажами библиотеки он осекается, когда замечает одну странность. Одна из книг на самом краю будто выдвинута немного вперёд: её явно доставали не так давно, а потом задвинули обратно. По корешку непонятно, о чём она, но внимание Чуи фолиант притягивает потому, что слабо светится по самому краю. Точно так же, как сияли только что частички над чашей с пламенем. Потому он, мельком оглянувшись, быстро вытаскивает томик и раскрывает его на месте, где лежала кожаная закладка. — Среди богов оно считается моветоном, — читает он шёпотом, — и не одобряется в целом. Духовные и физические браки со смертными, как правило, обречены на провал. Прямо рядом с этой строчкой размашисто и ничуть не каллиграфически, но точно его почерком выведено от руки: «Глупость! Если какому-то древнему хрычу из этих мелких божков урожая и сексуальной, чтоб её, страсти не дал человек, не значит, что никому не даёт. Найти нормальный обряд женитьбы.» Чуя усмехается сам себе, бережно закрывает книгу и ставит её назад на полку, аккуратно приткнув рядом с другими. Кажется, кто-то здесь всё же планировал открыть Осаму «чертоги разума», но хотел сберечь в качестве сюрприза особенные знания. Сам Дазай обнаруживается за широким письменным столом в центре библиотеки. Чуя просто идёт наугад и знает, что в итоге найдёт его, потому что очищенная от всего лишнего душа звенит направляющей линией. Только не дойдя нескольких шагов до нужного места, Чуя беспечно и зная, что получится, слабо отталкивается от пола ступнями. В этом месте он не король гравитации, зато божественное тело уж точно справится с такой малостью, и в итоге он оказывается на самой верхушке одного из книжных шкафов, чтобы уже по нему беззвучно приблизиться и присесть на самом краю. Пусть за спиной Дазая не видно всей столешницы, но он явно листает что-то широкое и большое, явно размером превосходящее книгу. А рядом с его локтем, если присмотреться, видно самые настоящие фотографии. В этом мире не изобрели ещё технологии снимков, но это ведь «разум» здешнего Чуи, его память. Поэтому и «фотографии» не какое-то чудо техники, скорее — кадры, запечатлённые собственными глазами. Чуя не может разглядеть всего, но по серым пятнам и чёрным вихрам понимает, что на всех них — единицах и десятках — изображён один конкретный человек. — Ну как ощущения? — спрашивает Осаму, не оборачиваясь. Только его ладони, которыми он спешно начинает собирать снимки и отправлять их в подобие альбома, выдают его нервную дрожь. — Разобрался со своими переживаниями? — Почти, — улыбается Чуя и плавно спрыгивает на пол. Поднявшийся с кресла и обернувшийся Дазай старается выглядеть уверенным и спокойным, только спешно прячет руки в складки кимоно и переминается с мыска на пятку. — Осталось одно. — Не получилось что-то? — тут же хмурится Осаму. Его взгляд мечется от макушки Чуи до его ног и обратно, словно он пытается найти в нём что-то лишнее. — Какая из вселенных? О, это по-своему приятное ощущение. Когда Дазай чего-то не понимает, зато сам Чуя знает всё прекрасно. Он потому и смеётся негромко и весело, хватая Осаму за плечо и напрягая сознание, прося его вернуть туда, откуда всё началось. И не удивляется, когда срабатывает. Пока опешивший от такого резкого поворота событий Дазай негромко откашливается и потирает грудь, из которой выбили воздух, Чуя бросает мельком взгляд на улицу. За всё так же распахнутыми сёдзи уже клонится к горизонту солнце, по-прежнему резвятся в пруду толстые карпы-кои и шелестит ярко-зелёная листва. Прихватив со стола чашку с недопитым и порядком остывшим чаем, Чуя делает крупный глоток. — Я понимаю, конечно, у тебя горло пересохло и всё прочее, — говорит напряжённо Осаму, с сомнением наблюдая за ним. — Но ты хоть на вопрос ответь, мне же интересно. В чём трудность возникла? — Никаких трудностей, — отвечает Чуя, со стуком поставив опустевшую чашку на низкий столик. Ему хочется улыбаться и по-глупому кружиться по полу — настолько лёгким он не ощущал себя очень-очень давно, возможно, что никогда. — Просто остался ещё один мир и ещё один Дазай. Ты. Те карточки с тобой на столе — здешний я очень любит наблюдать за тобой, да? На лицо Дазая наползает тень, а губы поджимаются только сильнее. Он отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону, а потом расслабленно вздыхает, патетично всплеснув ладонями. — Ну что же поделать, если я неотразим? Уверен, что он даже среди богов такой красоты не видел!.. — Ты боялся его библиотеки, — игнорируя попытку, продолжает Чуя, и Дазай замолкает. — Потому что из-за неё понял ещё больше, какая между вами пропасть. В опыте, в знаниях, да даже в прожитых годах. — Чуя делает странные выводы, — отвечает ему не сразу Осаму скрипучим голосом. — Ты думаешь, что это невозможно, потому что слишком разные. Бог и смертный. И что однажды ему всё это надоест, и он уйдёт куда-то там к себе спать, а ты останешься здесь. — Может, хватит выдумывать? Такой уровень глупости даже для тебя чересчур. — Ты уверен, что он не пускал тебя в библиотеку, потому что не хотел сближаться, — уже тише, но не менее уверенно говорит Чуя и делает несколько шагов. Дазай начинает отходить назад, пока не врезается спиной в стенку из рисовой бумаги и не смотрит потерянно сверху-вниз на Чую. — Ты считаешь, что скоро всё закончится. Дазай приоткрывает губы и тут же закрывает их, сжимая до побеления. Его зрачки дёргаются по сторонам, потом снова останавливаются на лице Чуи, а следом их закрывает тень от ресниц и сомкнутые веки. Из его рта вырывается дрожащий смешок, который Чуя чувствует своей грудью. — В вашем време… — Я знаю, что это не так, — перебивает его Чуя, не давая вновь отшутиться. Он не собирается говорить о найденной в последний момент книге о божьих браках, но ему всё равно есть, что сказать. — Я знаю, что он всё равно останется с тобой до самого конца. Когда Осаму всё же открывает глаза и смотрит на него в ответ, Чуя протягивает руку, прихватывает пальцами мягкие тёмные пряди на затылке, давит на него, чтобы Дазай опустил голову ниже. Стоит ему заговорить совсем тихо — и тёплое дыхание обдаёт лицо Чуи прерывисто. — Откуда ты можешь это знать?.. О, теперь он знает. Понадобилось много дней и всего-то больше десятка вселенных, чтобы понять это. Годы, чтобы взрастить в себе эти чувства без своей воли, но какой-то жалкий месяц и слишком много переживаний и открытий — на осознание и принятие. Он знает это лучше, чем кто-либо на свете, лучше всяких богов и прочих ехидных сущностей. Знает, что, технически, виноват во всём вовсе не Дазай, а они оба. — Ты сам сказал, — говорит Чуя. — Это всегда был я. Моим условием перемещения был взаимный поцелуй. Ты целовал меня, и всё получалось. Но если бы я не чувствовал всего сам, ничего бы не вышло. Пусть это больше не имеет никакого смысла, Чуя всё равно делает это, потому что так всё началось и так закончится в этот раз, он уверен. В следующий — это будут другие губы, которые никуда больше его не отправят, а оставят в своём мире. Чтобы можно было прикасаться к ним ещё раз, и ещё, и столько, сколько захочется, а хотеться будет всегда. — Я теперь знаю себя слишком хорошо, — шепчет он, подаваясь ближе, — и эту версию — тоже. Прикосновение к мягкому рту невесомое, совсем невинное, но сила в нём гораздо больше, чем можно себе представить. Теперь его не выбрасывает насильно из тела. Больше похоже на то, что сознание проваливается в очень тёплую, бесконечно глубокую темноту с далёкими-далёкими звёздами. Он не падает, а опускается вниз плавно и медленно, а потому на секунду успевает увидеть, как мимо него проносится очертание кого-то другого. Ярче солнца полыхают рыжие волосы и горят, как драгоценные камни, голубые глаза, с которыми Чуя на секунду сталкивается взглядом и улыбается несуществующими губами. А потом, незряче моргнув, он видит сквозь мутную плёнку уже другие глаза. Глубокие и карие, наполненные искренним беспокойством, почти животным ужасом, но больше всего — надеждой, которую не искоренило время. — Чуя?.. Ты меня слышишь?