Пятнадцать первых поцелуев

Технически, всё в порядке. У него на месте все конечности, под закрытыми веками есть глазные яблоки, а ещё — если наклониться низко, но не коснуться — можно слышать дыхание и ровный стук сердца в грудной клетке. У него по-прежнему рыжие кудри, изящные кисти бледных ладоней и этот смешной маленький рост, из-за которого тело будто утопает в светлом постельном белье. Немного неправильно то, что по коже ползут завитые в спирали, цветы и божьи очи полосы, но для него это было в какой-то степени нормой: не часто, но порой он был таким. Просто никогда он при этом не вёл себя тихо. Технически, всё в порядке, и это подтверждают вежливые улыбчивые врачи, профессионалы своего дела с кипой бумажек, сложными описаниями диагнозов. «Физически он здоров», — говорят они. «Сердечный ритм в норме, но пока, м-м, Вы его не касаетесь, воздержитесь, пожалуйста, от этого», — добавляют они, когда в их сторону даже не смотрят. «Он в стабильности», — заканчивают они и осторожными тенями утекают за пределы палаты, поняв, что никто их тут не слушает. Дазай не ведёт бровью, когда дверь с тихим шуршанием закрывается. Так же, как и до прихода докторов, он упирается локтями в мягкий матрац, укладывает на сложенные в замок пальцы подбородок и смотрит внимательно. Ну да, технически, всё в порядке. Есть ровно одно «но». — Слышал? — негромко спрашивает Дазай, обращаясь к бордовым следам Порчи на лице. — Они сказали, что ты в порядке. Меня раздражает, что ты продолжаешь притворяться. О, то всегда было его прерогативой. Чуя мог изойтись на дерьмо, порывисто тряся тогда ещё узкие плечи и замахиваясь для пощёчины: «проснись, идиот, я знаю, что ты придуриваешься!». Иногда это было совсем не так — просто Дазай всё слышал, но не мог ни глаза открыть, ни языком пошевелить, требуя, чтобы Чуя прекратил верещать. Всё дело было в непомерной слабости от таблеток и потери крови. Но порой всё было просто: лезвия-чувства всё ещё очень легко глотались, садились острым на уровне горла, и Дазай старался не тянуть губы в непрошенной улыбке — держал марку. Чтобы потом так — оп, резко! — подскочить на постели, игнорируя, что зазвенело внутри черепа, и выдать в испуганно вытянувшееся лицо: «бу!». Дазай думает, что это было бы здорово. Закрыть глаза, а открыть их от того, что ему в лицо жарко выдохнули это самое «бу!». Он бы, может, напился, туша дёрнувшиеся нервы, но зато потом он был бы очень трезв, спокоен и уверен, что теперь в порядке не «технически». Только Чуя как лежал упорно в этих бесконечных складках ткани и тонкой больничной робе, так и лежит до сих пор. Из вены у него торчит игла катетера, пиликает о сердечном ритме кардиомонитор, рядом стоит бесполезный аппарат ИВЛ: лёгкие в норме, раскрываются на ровных вдохах. На коже лежат печати Порчи, а Чуя всё лежит и молчит. А казалось как-то, что хуже его «Я не хочу с тобой разговаривать» ничего быть не может. Понадобилось меньше часа после леса и много давления сразу нескольких структур, чтобы всё закончилось в этой просторной светлой палате. Больница была хорошей, врачи — чьими-то знакомыми: то ли Мори, то ли шефа Танеды, то ли всех вместе, и для них не было ничего впечатляющего в одарённом без сознания. Дазай пропустил всю бюрократию мимо ушей, отмахнулся от вопроса о том, кем он приходится «пациенту», не дал себя увести от реанимационной. В ушах было глухо и плотно тогда: вроде бы кто-то с ним разговаривал, а ещё кто-то пытался всунуть в руку бумажный стаканчик с водой из кулера. На них Дазаю тоже было плевать, дёрнулся он только тогда, когда открылась дверь и наружу показалось изрытое морщинами лицо врача. — Я… Признаться, не уверен, как это объяснить, — сказал он тогда, глядя прямо на Дазая и неуверенно оттягивая отворот своего халата. — Он однозначно жив, мы нашли только несколько незначительных ушибов и царапин. Могу точно сказать, что внутренние органы не повреждены, включая мозг. Понимаете ли… Он не должен быть в коме, нет никаких предпосылок. — Вы пробовали?.. — спросил женский голос рядом, и Дазай с каким-то мутным трудом распознал в нём Йосано, которая после выдала такой набор сложных медицинских терминов, что из них он определил только что-то про «электро» и «прибор». — В этом и дело. Мы попытались, и он тут же отключился сам по себе, а потом вообще начал дымиться. Подозреваю, что это как-то связано с теми следами на теле. Дазай вдруг усмехнулся, и в коридоре стало тихо. Он чувствовал на себе взгляд нескольких пар глаз, но в ответ не смотрел: улыбался сам себе, глядел за спину пожилого врача туда, где должно быть сейчас «тело». — Дазай? — Нет, ничего, — ответил он, поднимаясь на ноги и безмятежно взмахивая ладонью, когда к нему приблизилась Акико. — Я просто подумал, что некоторым божественным сущностям не по душе электрические разряды. Кто бы знал, кто бы знал… «Он однозначно жив», — повторил про себя Дазай и заложил в карманы плаща ладони. Что же. Раз так, не о чем беспокоиться. Дурацкий Чуя был слишком упорным в том, чтобы выкарабкиваться с самого дна ада каждый раз, когда надежды почти не оставалось. Он заставил своё сердце немного помолчать и не тарабанить в голове, заглушая звуки. Перебросился, научившись снова слышать, парой слов с Анго, который подтвердил: Книгу не обнаружили. Его правительственные пёсики прочесали круг в несколько миль, чтобы убедиться — проклятый томик не унесло куда-то взрывом. Видимо, план всё-таки сработал, и заветное писание низвело до атомов божественным пламенем. Дазай в себе нисколько не сомневался. Только почему-то лицо само застыло, когда Анго спросил: — А Накахара… Обычно ведь следы его дара не остаются на нём, когда ты используешь свой? Тогда Дазай неожиданно вспомнил, почему провёл в полубреду часы, пока не поднялся со стула, улыбаясь и размышляя вслух о богах и электроразрядах. Стало сразу понятно, откуда взялось глухое и непонятное давление под рёбрами, зачем перекрыло барабанные перепонки и о чём был кислый привкус на языке. Дело ведь было вовсе не в Порче — Чуя снова и снова использовал её, чтобы потом продолжать отбивать дорогими туфлями марш по земле Йокогамы и сыпать рычащим матом при малейшем приближении Дазая. Между первым и вторым обычно шёл период от минут до дней на восстановление, в который Дазай немного слонялся и пытался нащупать в желудке выпитые чувства. Те в такие моменты становились ядовитыми, жрали его изнутри на пару с Исповедью, а потому их приходилось обновлять: проснётся Чуя — получится сделать ещё глоток. Итак, дело было не в Порче. Яда не было с девятнадцати, чувства просто немножко горчили. А теперь он снова появился, и показался настолько сильным, что, стоило Анго молча скрыться за углом больницы и направиться к парковке, Дазая слабо шатнуло и ткнуло плечом в стену. Это ничего, это ненадолго. Он всё придумал и продумал, и пусть Чуя очень любил класть член на все эти планы, слушался всё равно беспрекословно. Если сказать ему «просыпайся», он это сделает. Дазай сказал. Повторил. Потом ещё раз. После — решил, что, наверное, Чуя настолько обнаглел, что игнорирует голос, и тогда Дазай начал говорить с ним мысленно. Рядом ходили люди, снова кто-то что-то спрашивал, чьи-то пальцы в медицинских перчатках подключали аппаратуру, какие-то руки перехватывали за плечо и пытались увести, а Дазай сидел, смотрел и говорил «проснись» в своей голове. Уже было непонятно, кому: Чуе или себе самому. Вечером первого дня Чуя всё ещё лежит и не отвечает. Дазай перестаёт говорить вербально и не очень, вместо этого включая то, что работает лучше отравленного желудка и сбоящего сердца: мозг. Почему следы от Порчи на месте? Арахабаки перехватил тело. Почему тогда, в лесу, стоило прикоснуться, остановилось дыхание? Потому что обнуление, значит, не просто перехватил — держит в жизнеспособном состоянии. Всё вроде бы логично. Почему Чуя не просыпается и не буянит? Потому что… устал, наверное. — Время посещения… — Давайте отойдём на минутку. Первый голос ему не знаком, второй — принадлежит сестрице Озаки. Больше первый голос не приходит, чтобы попытаться его увести. Заглядывает ещё раз Йосано, спрашивает негромко, собирается ли Дазай домой. Не получив ответа — уходит, напоследок бросив, что ему лучше вздремнуть немного. — Ты так и сидишь? — интересуется она, вздохнув, когда приходит утром в палату и застывает в дверях. — Дазай. — О, я не просто сижу, — отзывается он севшим голосом. Моргнув веками, в которые песка насыпали, добавляет: — За эти часы я успел придумать двадцать восемь великолепных способов, как наказать Чую за то, что он лежит и ничего не делает. М-м, ещё два в разработке: я не уверен пока, продаст ли мне зоопарк мадагаскарских тараканов, которых я пущу ему в воло… — Дазай-сан, — Осаму поднимает голову, снова моргая, когда из-за спины Йосано выглядывает Ацуши, заламывающий нервно пальцы. — Вы не хотите… отдохнуть? Отдохнуть. Дазай улыбается краем губ. Ацуши очень забавный. — А должен? Лучше позовите Куникиду, пусть узрит, что я умею не засыпать. А то он до сих пор думает, что я только этим и занимаюсь. Они переглядываются быстро между собой, но Дазая это мало волнует. Он снова смотрит на ползущие и пульсирующие красным полосы. Не позволяет себе протянуть руку, чтобы пощупать на людях хоть через одеяло, поэтому мельком поднимает голову: полоска на экране волнующаяся, вверх-вниз, как и положено Чуе. «Просыпайся», — думает Дазай напряжённо, и Чуя всё ещё отказывается хотя бы сделать вид, что ему стыдно за притворство. — Я собираюсь выпить кофе, — вдруг говорит Йосано. — Здесь внизу есть кафетерий. Ты идёшь со мной. — Буду крайне благодарен за твою доброту, если принесёшь мне стаканчик сюда. — Разве я похожа на доброго человека? — Акико приближается, её каблуки стучат по полу и останавливаются совсем близко. Дазай понимает, что у него дёрнулась бровь, когда тень накрыла грудь Чуи под одеялом. — Поднимайся. Иначе я тебя выведу силой. Он не отвечает и не шевелится. Думает с растерянностью, что это ему всё что-то очень напоминает. Что-то из прошлого, которое он решил оставить однажды, но там сохранились воспоминания. — Если ты прямо сейчас не сожрёшь этот грёбаный рис, я в тебя его затолкаю кулаком. Не вынуждай меня прикасаться к твоему рыбьему рту! — Дазай, — он чувствует тёплый выдох рядом с собой, а потом красивые женские пальцы ложатся на плечо. — Буквально на полчаса, договорились? Ацуши пока посидит тут, присмотрит за ним. И есл… когда Накахара проснётся, он тебе сразу позвонит. Да, Ацуши? — К-конечно, Дазай-сан! — Ацуши вытягивается по струнке, сияет глазами и хмурит брови воинственно. — Не беспокойтесь, я справлюсь! Вообще-то это довольно мило с их стороны. В смысле, у Дазая не возникает мысли «а что это за грёбаное тёплое чувство в груди, боже, это забота?». Он прекрасно понимает, что с ним пытаются сделать: напоить и накормить чем-то более питательным, чем воздух, поговорить, убеждая, что он не поможет никак Чуе, если умрёт здесь от обезвоживания или недосыпа. Ну и где-то между делом, скорее всего, ему скажут, что «всё будет хорошо». Он ценит эти попытки и эту самую заботу, боже, да кто б на его месте не ценил: теперь вокруг него хорошие люди, друзья. Просто их доброта и поддержка не означают, что они действительно понимают всё. Но просто, лишь бы не нагнетать и не портить кому-то настроение и жизнь в очередной раз, он делает вид, что покорён идеей плотного завтрака. Даже будучи уверенным, что чувства в желудке вытолкнут наружу любое лишнее волокно, Дазай поднимается со стула, привычно хлопает Ацуши по макушке и выходит из палаты следом за Йосано. — Директор сказал, что пока для тебя работы нет, — говорит ему Акико, пока они идут по светлым коридорам к лестнице, а потом — на пару этажей ниже, к кафетерию. — Но если вдруг тебе захоче… — Что ты, у меня тут прекрасное задание, моё любимое — наблюдать за тем, как мини-мафия пытается делать вид, что самый умный. Не правда ли, он паршивый актёр? Йосано ничего не отвечает, хоть Дазай и видит краем глаза, как она поджимает губы. О, она чертовски умна и, разумеется, прекрасно знает, что скрывается под слоем этих слов. Она даже думает, что понимает его. Расклад простой: твой друг и коллега сидит у постели человека, с которым его связывают давние и очень сложные отношения. Диагноз — переживание высокой степени, побочные эффекты болезни — тошнота, головокружение, бессонница, отказ от еды, попытки сделать вид, что всё нормально. Дазай ставит себе мысленно галочку в каждом пункте, а потом тайком делает приписки, потому что список там намного длиннее, чем кажется. Когда получилось запустить сердце снова, он растерялся и выпал на какое-то время из собственного сознания. Смотрел чуть отстранённо на то, как путы Расёмона бережно скользят под спину Чуи, оборачивают его в кокон ткани и осторожно левитируют к тропинке, по которой они все пришли на эту выжженную поляну. Прагматическая сторона тут же схватилась за анализ произошедшего: Чуя был чем-то обеспокоен, когда всё начиналось, он явно не сделал чего-то неправильного сам. Не так пошёл сам момент столкновения гравитона с Книгой, значит, проблему нужно искать в ней. Но Книга исчезла, значит, ответ нужно всё-таки искать в Чуе, потому что у виновника торжества Арахабаки и слова не допросишься. Потому Чую нужно было разбудить и спросить, что случилось. Все вокруг ходили с таким видом, будто кто-то помер, и Дазаю стало непомерно тошно: он тут один здраво продолжает мыслить? Но вот стоило только опуститься перед постелью в палате и остаться ненадолго в тишине, он понял, что, кажется, в чём-то ошибся. Проблема в том, что он не знает, как исправлять ошибку. — Я просто скажу это сейчас, ладно? Это не моя идея, — негромко произносит Акико, когда они садятся в полупустом кафетерии. Дазай дёргает плечом и бездумно помешивает пластиковой палочкой тонну сахара в своём кофе с молоком. — Раз мы не можем понять сами, что там произошло, а Накахара пока не проснулся… Знаешь, кто-нибудь из научного центра при Отделе мог бы провести более глубокие исследования, у них побольше опыта в том, как работать с одарёнными. Дазай откладывает ложечку и берётся за палочки, чтобы уже ими начать ковырять омлет. — Чья идея? — Разве это важно? — Мг. Ты сейчас предлагаешь его на опыты сдать. Поверь мне: Чуя, конечно, та ещё псина, но в нём мало что интересного для учёных. Попробуйте посоветовать господину Кагиварэ из Парламента самому провериться у Отдела. Думаю, что в нём обнаружат какую-нибудь отвратительную субстанцию, с которой можно много забавного сделать. Суто Кагиварэ громче всех вопил на собраниях, что «эсперу с такой силой нельзя и дальше находиться в Портовой мафии, это нарушает баланс сил в городе». Дазай вспоминает его вспотевшее лицо и самый настоящий, плохо скрываемый испуг в серых глазах. Улыбается сам себе, когда снова видит, как Чуя после этих криков натянул на лицо шляпу, откинул голову назад и показательно вздохнул. Правда, улыбка становится слишком болезненной для его лица, потому что он точно так же хорошо видит перед глазами душевую при тренировочном зале штаба. Тогда он всунулся в наполненную паром комнату, чтобы не прерывать разговор: Чуя отзывался на все фразы вяло и неподобающе спокойно, а этого нельзя было допустить. Завёлся он, только поняв, что на него пристально пялятся — швырнул в сторону Дазая полупустую банку шампуня, рявкнул что-то об «извращенцах» и «выколотых глазах», но от желания вымыться после миссии не отказался. Вода повторяла контуры тела и вилась струями вокруг рваных шрамов, на которые Дазай смотрел с самым искренним отвращением, на какое способен. На Чуе не должно быть этих шрамов. Сейчас он представляет, как появляются новые, потому что в Отделе точно используют как минимум стандартные медицинские инструменты. — Тогда что ты собираешься делать? — спрашивает Йосано устало и грустно, пока Дазай пытается запить кофе кислый ком в горле. — Просто сидеть и ждать? — Ну почему же, у меня масса дел, — Дазай отковыривает палочками кусок омлета и сдвигает его к краю тарелки. — Те два пункта из списка всё ещё недоработаны, плюс у меня до сих пор валяются незаконченными томики «За что я ненавижу Чую», я сейчас на семнадцатом, если что. Кроме того, планирую закончить обдумывать ещё один вариант того, как можно интересно его убить. Видишь, сколько всего? Хватит надолго. Сейчас Йосано должна поддержать его спич и предложить добавить в умертвляющий лист ещё и Исповедь: именно она остановила сердце Чуи в лесу. У Дазая холодеют пальцы и подрагивают палочки, но Акико так и не говорит ничего, только вздыхает негромко. — Дазай, я… Слушай. Я не знаю обо всём, что вас связывает, но если ты захочешь поговори… — Фу, пресный, — Осаму вываливает изо рта язык, щурится на омлет, который надкусил и едва не выплюнул. — Уж лучше бы пересолили. Сколько там граммов соли надо, чтобы убить человека? — Двести пятьдесят за раз. — Много, — он отставляет от себя тарелку, допивает в один глоток чудовищно невкусный кофе и поднимается. — Чуя столько бы не съел: с его нюхом обнаружить горку хлорида натрия в своей тарелке будет слишком просто. Не то чтобы ему было важно присутствие Акико сейчас, но, когда она не идёт следом, получается выдохнуть. Оказывается, он слишком надолго задержал воздух в груди, и из-за этого голова кружится теперь сильнее. Ступеней на лестнице будто стало больше, чем когда они спускались, и мышцы в ногах немного горят. Она правда не знает, что их «связывает», что уж там, даже Мори-сану эти подробности не настолько знакомы: он в курсе только некоторых аспектов того, чем был его Двойной Чёрный несколько лет назад. А вот о том, что творится сейчас, знает только сам Дазай. Его, во всяком случае, связывает мерзкое чувство допущенной ошибки: она на вкус и запах, как вода в тюрьме Мерсо, а выглядит, как присланное Чуе незадолго до заключения смс. «Как насчёт того, чтобы умереть?» — Как насчёт того, чтобы проснуться? — думает он вслух и кривится: прозвучало как-то слишком пафосно. Предыдущее «просыпайся» было как будто немного честнее. К палате Дазай подходит со стукнувшим странно сердцем и открывает дверь, задерживая снова дыхание. Удивлённо застывает в проёме, когда Ацуши резко дёргается и смотрит на него огромными глазами. На его макушке торчат и шевелятся, словно пытаются что-то уловить, тигриные уши. — Что с тобой? — спрашивает Осаму. Взгляд успел метнуться к постели, зафиксировать, что ничего не изменилось, и вернуться к бледному, как мел, Ацуши. Сперва Накаджима ему не отвечает. Смотрит в один угол палаты, в другой, потом на потолок. Отростки дара рассыпаются на его голове бледными звёздами, и он сипло бормочет: — Дазай-сан… А Вы сейчас ничего не слышали? Когда вошли. — Нет, — хмурится Дазай, вновь машинально взглянув на кровать Чуи. — Что слышал ты? Возможно, он немного чувствует злость, когда Ацуши снова замолкает и кусает губы. По нему слишком хорошо видно, как он сомневается в том, что стоит озвучивать всё. За секунду его очень подвижное лицо сменяет целую кипу эмоций: от растерянности и испуга до смущения и беспокойства. Останавливается на последнем, и его натянутая улыбка ничуть не прячет дрожи в голосе. — Ничего, показалось, наверное. Видимо, что-то с улицы. Раз Вы вернулись, я пойду, хорошо? Извините. Ацуши сбегает, не дожидаясь разрешения. Проносится мимо Дазая, обдав его запахом зелёного чая, а потом скрывается за поворотом коридора. Проследив за ним взглядом, Осаму вновь поворачивается к палате, делает шаг вперёд, прикрывая за собой дверь, и осекается. В моменте, но он готов поклясться, что ощутил нечто странное: как тёплый порыв воздуха на правой щеке. Ему неоткуда взяться, и он уверен, что воздух так не работает, не берётся из ниоткуда. Не чувствуется одновременно ещё и как мягкое перо, или касание шёлка, или всё разом. Машинально Дазай касается скулы и потирает её пальцами. Холодная. — Итак, ты до сих пор спишь. Голова не заболит так долго отдыхать, Чу? Он присаживается обратно на стул, слушает тишину палаты, которую разбавляет только мерное пиликанье аппаратуры и шум поздней осени: Ацуши оставил окно на проветривании. Дазай тянет носом воздух, жмурится, снова прислушивается, но так ничего особенного не распознаёт. Может быть, Ацуши правда показалось, может, с ним в подсознании говорит задавленная совесть или призрак прошлого. Ну, по крайней мере, с Накаджимой хоть разговаривают — Чуя вот упорно продолжает молчать. Молчит он и следующий час, и после него, и ещё два. На всё это время Дазай замирает в одной позе, подложив ладонь под подбородок и уперевшись другой туда, где под плотным слоем одеяла должно быть стройное мускулистое бедро. Через ткань Исповедь не работает, но не ощущается и тепло: почему-то кажется очень важным почувствовать его. Ирония, бессердечная сука: сперва с ним отказывались говорить голосом, теперь его отвергает и тело. — Мы так и не нашли Книгу, — говорит хрипло Осаму, обращаясь к лицу в бордовых спиралях. — Облазили часть леса, даже привлекли одарённую из Отдела, специализирующуюся на поисках пропавших предметов и людей. Кажется, ты действительно справился. Ну, ничего удивительного, это ведь был мой план. Его план… Теперь, спустя время, становится очевидно, что он не предусмотрел всего. Он чувствовал себя слишком уставшим от происходящего. Чудо, как получилось держаться так долго на одной уверенности, что обязан. Сперва искупал свои грехи мелкой помощью там и здесь — дела в Агентстве не всегда были глобальными. Потом случилась Гильдия, и Дазай, как вышло, сделал всё, чтобы город остался цел, а люди — живы. Он выиграл немного ценной информации, дав себя подстрелить в переулке снайперу Достоевского, а в Мерсо спал общим счётом сутки за всё время заключения, чтобы держать руку на пульсе. После всего — Дазай хотел одного: немного передышки и возможности наконец-то сместиться с фронта битвы на задворки, чтобы утянуть туда и Чую. Пусть бы хоть чуть-чуть те, кому он мог доверять, позаботятся обо всём, а ему нужно было снять с души последний груз. Может быть, сделать даже больше и стать, ну, если не счастливее, то просто спокойнее. Книга была последним рубежом, а он за ним видел новую возможность поговорить. Эдакая романтическая история со счастливым концом: Исповедь обнуляет Порчу, Дазай самолично уносит заснувшего Чую из леса — он очень хотел верить, что сможет его поднять и не свалиться при этом позорно с заклинившей спиной. А потом, где-нибудь на берегу реки, с выключенными телефонами и видом на рассвет, когда голубые глаза откроются и ещё не начнут метать молнии, он начнёт говорить. Ослабевший Чуя всё равно бы попытался уползти хоть на сломанных ногах: когда ему правда чего-то не хотелось, заставить его лежать смирно не выходило ни у кого. Но Дазай бы говорил и говорил, и, возможно, какие-то из его слов достигли бы адресата, и Чуя бы остался рядом, чтобы дослушать. Про чёртовы лезвия, исковерканную ненависть, детскую глупость. Про то, что всё было очень сложно, потому что дело было не только в неумении говорить о чувствах, а в том, что сам Дазай их тогда совершенно не понимал, а когда понял наконец, стало слишком поздно. Но «поздно» не значит «никогда», поэтому всё в итоге могло бы быть иначе. Шаг за шагом, он бы рассказал о себе всё, что смог бы выговорить. И Чуя… Чуя бы принял своё решение. А Дазай не стал бы с ним спорить. — Я тут думал, — произносит он, потирая холодную щёку пальцами, — что самым сложным будет сперва решиться, а потом уговорить тебя остановиться и просто послушать. Но как-то не предполагал, что нужно чётче формулировать желание. Вот. Теперь ты остановился и не сбегаешь никуда. Ему в ответ пульсируют безмолвные красные следы и гудит электричество в машинах для отслеживания состояния. Хотелось бы, конечно, другого. Он облажался. Так сильно уже опостылело всё, так нужно было просто закрыть все вопросы и заставить мир отстать от него ненадолго, дав время на тот самый разговор, что в итоге внутри плана потерялось одно крошечное белое пятно: что случится, если две плохо изученных штуки скрестятся? Было ли это тем, что терзало Чую в лесу перед самым важным моментом? Хотел ли он тогда поделиться сомнениями с Дазаем, но не делал этого потому, что ему претил сам факт разговора? Теперь это уже не так важно. Грешным делом, он задумывается на секунду о том, чтобы найти каким-то образом Уэллс. Уж она точно знает, как повернуть время вспять. Так же быстро Дазай и откидывает эту мысль — и так уже напортачил везде, где мог, кто знает, насколько всё может стать хуже. Впрочем, хуже становится и без этого. Новые слова из горла не лезут, запутавшись где-то в трахее, а сделать Дазай ничего не может. Так и сидит изваянием, думая, варясь внутри собственной головы и пытаясь нащупать среди всего какую-то вещь, которая смогла бы помочь взбодриться. — Простите, — говорит ему вечером зашедшая медсестра и опускает взгляд в пол, словно боится смотреть Дазаю в глаза. — Но сегодня мы очень настойчиво Вас просим покинуть палату на ночь. Утром будет ещё одно дополнительное обследование, и Вам бы всё равно пришлось это делать, так что… — Всё нормально, — Осаму ей вымученно улыбается и поднимается на задеревеневших ногах, закладывая ладони в карманы. — Если что-то изменится, Вы же мне позвоните? — Конечно, — девушка быстро кланяется уважительно и пропускает его мимо себя. На её лице появляется облегчение, и от него её рот раскрывается, чтобы сказать глупость: — Не беспокойтесь! Всё будет хорошо, он обязательно скоро проснётся! О, конечно, Чуя проснётся. Скоро. Дазай в этом ни на секунду не сомневается, как и в том, что люди знают всё на свете, видят будущее и разбираются в других людях. Он не берёт такси и не просит Йосано или Куникиду приехать за ним, чтобы отвезти в общежитие. Пешая прогулка в холодной вечерней Йокогаме немного остужает мысли и даёт продышаться. Кислорода в больничной палате очень мало. Весь выпивает Чуя, который всегда своим присутствием поглощает всё — и мысли, и воздух, и свет, и на фоне этого выглядит только ярче и значимей. Но лучше бы так, чем снова в комнате, где и его нет, и уличной свежести. Всё здесь такое, каким Осаму оставил его до ухода вчерашним ранним утром: пыльно, не очень чисто, бедно на вещи и мебель. Когда-то он искренне не понимал, зачем Чуя тащит в их общий кабинет столько барахла: какие-то рыбьи статуэтки и картины, горшки с цветами, новые пепельницы, хотя старая ещё годится к использованию. В момент одно помещение стало видимо делиться на две части: левая, Чуи, была сверху донизу наполнена его присутствием и буквально кричала о том, как её обитатель любит всякие радующие глаз безделицы; правая, Дазая, осталась пустой и безликой, как он сам. И потом он вдруг начал замечать, что часть всего этого милого хлама начала кочевать на его сторону. Однажды на краю стола появился бонсай, потом на стене за спиной возникла картина с цветущей сакурой и садом камней, следом — в полках обнаружились салфетки, запасные стержни к ручкам, серая кружка с матовыми стенками. — Что это за дрянь? — спросил тогда Дазай, не выдержав заполнения своей половины. — У тебя места нет под весь твой мусор? Так ты вроде не так много пространства занимаешь, карлик, найди, куда убрать свои покупки с глаз моих. Он с потерянным ужасом понимает, что не помнит ответа Чуи. Помнит только свои ощущения: отвратительные, гнилые, разъедающие что-то внутри. Его органы просто плавились, язык плохо шевелился, говорил привычные и правильные вещи, а внутренности в то же время сжимались, пытаясь уйти от появившегося незнакомого чувства. Тёплого, крошечного комка света, поселившегося под лёгкими. Вещи остались на своих местах, но других больше не появлялось. И когда одной долгой бессонной ночью Дазай остался один, он неумело потёр краем рубашки пыль с горшка бонсая. Обычно этим занимался Чуя, но тогда Чуя спал в лазарете и отказывался заниматься своими обязанностями. Сейчас стоило бы, наверное, убрать пустые бутылки, собрать разбросанные книги, размотать провод наушников, превратившийся в один сплошной комок. Но это всё его вещи, за которыми ухаживать не хочется, а от Чуи в его комнате ничего нет. И потому Дазай достаёт то, что имеет: воспоминания. Их у него никто отнять не сможет. — Блять, ты просто позор, — Чуя вскинул ладони, развернулся на месте и горестно застонал. Поворошил пальцами в мокрых от пота волосах и снова посмотрел на Дазая. — Серьёзно, грёбаная планка на минуту! А ты выглядишь так, будто тут сдохнуть собрался. — Я всегда готов к этому, — вяло и тихо отозвался Дазай. Думать и дышать было тяжело, а ещё он, кажется, потянул что-то в ногах, потому что те чертовски болели. — Уйди и не мешай мне, я пытаюсь сделать вид, что тебя не существует. Пойдёшь к Мори-сану отчитываться — скажи, что я отказываюсь участвовать в этих тренировках. Вообще ему бы стоило их продолжить. В последний раз его идеально продуманный план дал осечку, ловушка для чужих сработала ровно на две секунды раньше положенного, и прежде, чем их положил выданный летучий отряд, Дазай успел проскакать вдоль берега Ооки, пытаясь увернуться от пуль. Нет, в самом деле, конкретно в этот день он не планировал получать в спину новую дырку: настроение было не то, а ещё он не сказал свою заготовленную на такой случай речь. Да и Чуя, идиот, предложил вечером собраться с пиццей и приставкой, чтобы «уделать», и было делом чести доказать ему, что ничего не получится. Вот и вышло, что заботливый капитан отряда под шумок передал Мори отчёт: так и так, «Дазай-сан двигался нескоординированно и подверг свою жизнь риску, рекомендуется принять меры». Босс меры принял и поставил Чую следить за тренировкой, потому что только он был способен выдержать мрачный взгляд и не свалиться от него с приступом. На всякий случай Дазай попытался всё же: откинул пальцами спавшую на незабинтованный глаз чёлку, сверкнул из-под неё внушительно и серьёзно. А Чуя, пошевелив губами, вдруг прыснул. — Ну ты конченый, — сказал он и пнул безболезненно кроссовками лодыжку Дазая. — Поднимайся, рыба ты вяленая: пресс качать будешь. Такого было много, и всё он прекрасно помнит. Накрывает чувством дежавю, когда вместо того, чтобы хотя бы попытаться лечь спать, Дазай пристраивается на узком подоконнике и отводит с окна грязный тюль. Курит он редко, можно сказать, что почти никогда, но был период, в который лёгкие регулярно горели от дыма и между рёбер кололо на вдохах. Комната в общежитии очень похожа на номер в мотеле, и там он тоже много вспоминал и обдумывал, пока не пришёл к удивительному осознанию. Прокручивая в голове фразы и моменты, Осаму подкуривает, выдыхает в чёрное небо струю дыма. Никаких новых осознаний: только укрепления старого. На душе тяжело и мутно, в голове не лучше, а перед глазами плывут красные рваные полосы. Сейчас бы всё-таки поспать, но он знает, что утром случится всё тот же вопрос: «а зачем ты вообще проснулся?». — Какой знакомый вид. Солгу, если скажу, что он меня радует, — этими словами его встречает Мори, когда спустя часы Дазай возвращается в больницу. Огай как раз стоит у нужной палаты, как всегда спокойный и немного отстранённый, но в его внешности Осаму волнует только одна деталь. — Что это? — он кивает на лист бумаги в чужих бледных пальцах. — Медицинское заключение, — отзывается Мори и не ведёт бровью, когда Дазай тянется к бумаге. — Они закончили с обследованием Чуи-куна, и по удивительному совпадению я как раз решил навестить его, поэтому попросил взглянуть. Вместо того, чтобы отдать лист Дазаю, Мори толкает ладонью дверь палаты. В ней ничего не изменилось, и Дазай всего на секунду чувствует какое-то страшное облегчение. «Обследование» Чуи, даже одна мысль о нём, вызывает у него непреднамеренный зубовный скрежет. Правда, всё это спокойствие с него слетает мигом и заменяется холодным напряжением, стоит Огаю опустить заключение на стол и обернуться, скрывая его за своей спиной. — Очень мило с Вашей стороны, босс, — цедит Дазай. — Но что-то меня терзают сомнения. Что Вы хотите? Мори знакомо улыбается ему краем губ. — Просто немного поговорить. Подозреваю, что, если попрошу тебя об этом прямо, ты сделаешь вид, что не слышал меня. Значит, уговор. Не даст посмотреть диагноз, пока Дазай не согласится на беседу. И хотя он уверен, что, если бы в заключении было что-то критически важное, ему бы сообщил персонал или даже сам Огай, Осаму всё равно соглашается. Молча выходит из палаты, душась тем, как сразу перестали бурлить привычные чувства. Зато похолодело в мозгах, и к моменту, когда они оба оказываются на лестничной клетке за плотными дверьми, Дазай чувствует себя достаточно уравновешенным. — Если Вам скучно, можете завести домашнего питомца, скажем, собаку, — предлагает он. Уже больше минуты прошло, а Мори всё продолжает улыбаться чему-то своему, прислонившись спиной к стене рядом. — Или почаще говорите с Элизой, Вам вроде весело с ней. — Ах, она немного не в духе в последние дни, — сокрушённо качает головой Огай. — Я обещал ей прогулку по магазинам, но потом свалилось так много дел со всем, что произошло. Почему-то Дазай вспоминает, как совсем недавно застал её и Чую у фонтана возле Парламента. Тогда он снова пытался поговорить, но, видимо, опять выбрал не те слова. Может быть, во всех шутках Чуя до сих пор видит только попытку задеть? Оно ей было очень долго, а потом стало привычкой, милой традицией: Дазай не был бы собой, не шути он о собаках, шляпах и крошечном росте. «Ничего не изменилось», — говорил он мысленно с улыбкой. «Ничего не изменилось», — слышал Чуя, которому эти слова были знакомы грязью и ненавистью с пятнадцати. Разница восприятий… Стоит обязательно сказать ему, что тут всё тоже немного сложнее, когда он… — Дазай-кун. Ты когда-нибудь всерьёз думал о том, что он может погибнуть раньше тебя? Тело рефлекторно вздрагивает, а грудь застывает на выдохе. — Что в заключении? — Ничего особенного, — спокойно произносит Мори, и звучит он вполне искренне. — Дело не в нём. А в целом — о ситуации. Помню… Однажды, когда уважаемый Поль Верлен как раз собирался устроить ад на земле, я предложил тебе занимательную идею суицида вместе с Чуей-куном. И хотя ты бросил трубку даже раньше, чем я закончил говорить, уверен, что ты был возмущён этим. Он вдруг перестаёт улыбаться и поворачивает голову, глядя на Дазая так, как, кажется, не смотрел никогда. Непонятно, что именно не так с его взглядом — возможно, то, что от Мори подобного ожидать было бы странно. — Мир, в котором мы все живём, работает по очень простому принципу, Дазай-кун. Мы рождаемся, чтобы однажды покинуть его, такой закон, и никому не стоит с ним спорить. Всё, что мы можем сделать, — это прожить выделенное время так, как посчитаем нужным. — О, — губы Дазая тянутся в усмешке, — и к чему это философствование сейчас? Хотите мне рассказать о том, что Чуя знал, на что идёт? И поэтому должен был… — Он не должен умирать, — негромко поправляет его Мори. — Просто это может случиться, как и со всеми нами. Никто не знает, что именно произошло в том лесу, но в итоге мы там, где есть, и ты этого не изменишь. — А Вы уверены, что хотите рассказать мне об этом? — Дазай смотрит на него и понимает, что у него только что дёрнулся глаз. — Именно Вы и именно мне? Мори-сан, вот уж не думал, что услышу от Вас лекцию о жизни и смерти людей. Он уже жил после другой смерти. Не всегда получалось, но он правда старался. Вот, на исходе двадцати двух лет даже понял, что пора немного дальше продвинуться. Захотел побыть собой с человеком, который его принял когда-то таким: припыленным, запутавшимся в паутине бинтов, с кровью своей и чужой на теле. Стать лучше — для себя, для него, для них обоих, потому что достаточно, хватит уже. Умирать не хотелось уже какое-то время, хотелось посадить возле себя, взять за руку, если позволит, и попросить прощения за всё. Рассказать про всё. Спросить обо всём. Не «желаешь ли ты уже наконец сдохнуть?», а «можно я останусь с тобой хотя бы ненадолго?». Он жил после другой смерти, чтобы оказаться в моменте, когда именно Мори говорит ему, что придётся жить после ещё одной. — Ты волен поступать так, как считаешь нужным, Дазай-кун, — говорит ему Огай, когда Дазай снимается с места и идёт к двери в коридор. — Но не забывай, что на той стороне ты уже не сможешь помогать людям. Сволочь. Потрясающе продуманная и очень верная в своём замечании сволочь. Дазай бы восхитился даже — не то чтобы у него были в голове пушистые розовые замки, особенно, когда речь заходила о Мори, но не признать его гениальность было бы глупостью. Вот ведь: все вокруг как будто бы умнее, чем он сам, и чертовски правы. «Стань лучшей версией себя», «ты не поможешь ему в таком состоянии», «ты не сумеешь помочь людям, если умрёшь», «живым ты нужнее, чем мёртвым». Хоть кто-нибудь из всех пытался спросить, хочет ли он этого сейчас? О да. Пытался. — Зачем?! Почему ты хотя бы не попытаешься не делать этого?! У тебя вообще нет чего-то, чтобы держаться?! Чуя тогда бесновался. Швырялся вещами в и без того захламлённой комнате, порывался замахнуться и ударить, но останавливал себя, когда вновь смотрел на безвольно свисающую с края грязной постели голову. Рядом валялись таблетки, воняло рвотой и растекались жёлтые с вкраплением крови лужи. Дазай улыбался сам себе бездумно, а может просто сила гравитации тянула вниз уголки его губ, пока тёмные волосы подметали кончиками пол. Он держался за проснувшееся снова чувство присутствия. Осознание, что да, не вышло, но Чуя пришёл, и Чуя сейчас такой из-за него: волнующийся, внимательный, чертовски злой и полный отвращения, зато всё это было его — Дазая. А позже, когда снова становилось невыносимо и он опять подходил слишком близко к краю, надеялся где-то глубоко внутри, что чувства его вытащат на поверхность. Он был просто сукой по отношению к Чуе. Теперь-то это было понятно, а попросить прощения не у кого. — А, это вы! — едва нагнавший его Мори и сам Дазай приближаются к палате, к ним навстречу выходит медсестра, уже другая, не вчерашняя, но улыбается точно так же: ободряюще, очень профессионально. — Я оставила новое заключение на столе. — Новое? — переспрашивает Дазай. — А со старым что? — О… Я думала… — девушка мнётся, хмурит тонкие аккуратные брови и смотрит то на Осаму, то на Огая за его спиной. — Странно. Простите, а вы, когда отходили, не видели, чтобы кто-то заходил к пациенту? Вроде бы в больнице работники по возможности делают всё, чтобы не добавить себе больше трудностей, но эта милая леди пытается прямо сейчас уложить в соседнюю комнату Дазая. Потому что то, как дёргается его сердце на этом вопросе, просто ненормально. Обычно он не позволяет себе такого, но сейчас отталкивает медсестру со своего пути и быстро заходит внутрь, преодолевает короткое расстояние до постели Чуи и настороженно всматривается в его лицо. Не может прикоснуться, поэтому только опускает ладонь на постель совсем близко к его телу, глядит на по-прежнему работающий, как надо, кардиомонитор. Вдох-выдох. — Так что с заключением? — раздаётся совсем близко голос Мори. Он берёт со стола бумагу, пробегает по ней взглядом. — Не вижу никаких отличий. — Да, это его копия, ничего не изменилось в диагнозе, — поспешно говорит девушка. Она вроде бы пытается приблизиться, чтобы попросить Дазая не наваливаться на постель так сильно, но замирает, когда Огай пришпиливает её к месту взглядом. — Просто я пришла проверить состояние пациента, и… С документом было что-то не то. Кажется, что его кто-то испортил: весь помятый, порванный. И следы такие, знаете, как от ручки без чернил. После её слов что-то в голове Дазая слабо щёлкает, и он поднимает голову, напряжённо глядя в лицо медсестры. — Где испорченное заключение? — Я его опустила в шредер. Оно же… стало почти нечитаемым, понимаете? Осаму поджимает губы и вновь смотрит на лицо Чуи. Такое же бледное, спокойное, как и прежде, и рваные бордовые линии по-прежнему плетутся вокруг его губ и завиваются шипастыми стеблями роз. Руки в том же положении, всё так же лежат волосы — он запомнил всё, до последнего завитка. Он не мог подняться. Может, кто-то и заходил в палату, но кому понадобилось портить заключение? Дазай машет рукой, не глядя, надеясь, что Мори поймёт его так же, как понимал в своё время. И когда в пальцы вкладывают упомянутую ручку со стола, он спешно мажет кончиком по ладони. На ней остаётся тёмно-синяя линия пасты. Медсестра щебечет ещё о чём-то единственному, кто хоть вид делает, что слушает её, — Мори. Тот улыбается вежливо и прохладно, кивает на каждое слово, по пути снимает со столешницы заключение и кладёт возле руки Дазая на постель, а потом удаляется, безмолвно прикрыв за собой дверь. Несколько долгих секунд Осаму сгибает и разгибает ладонь, рассматривает её так и эдак, а потом всё же переводит взгляд на заключение. Так и есть. Диагноз никак не изменился. «Патологий не обнаружено», все дела. Много-много показателей, все соответствуют норме Чуи. Немного понижен сахар, и это точно не причина лежать тут и дальше. — Ты тоже не понимаешь, что случилось? — Дазай тихо и сдавленно смеётся, смахивая заключение на пол, чтобы уложить руки на промявшийся матрац, а сверху на них — ноющую от боли голову. — Ура. Мы наконец-то в чём-то сходимся. Чуя. Мне нужно, чтобы ты проснулся и объяснил, что здесь происходит. Мне правда очень надо. Он никогда не просил Чую объяснять хоть что-то, потому что в их — ах — паре за подобные вещи отвечал он сам. Сейчас же он не понимает, что происходит, не понимает, почему не может заставить себя успокоиться хоть немного, выдохнуть нормально. Нехорошо. Ему правда нехорошо. — Помнишь, — сипло бормочет он, не поднимая головы, — ту миссию в Камакуре? Ты ещё тогда купил дурацкую статуэтку кошки для сестрицы. Если что, это правда был не я. Это насчёт того, что ты проснулся с обожжёнными волосами. Ты тогда напился вечером и сам подпалил их сигаретой. Вот, теперь ты знаешь. А вот за жвачку извини, у меня было плохое настроение. Мне нужно было как-то взбодриться. Дазай зачем-то начинает говорить это вслух и продолжает до тех пор, пока в горле не начинает першить. Не об этом он собирался рассказывать Чуе при встрече, совсем нет: то должен был быть разговор о более глубоких, глобальных вещах, а не о жвачках и сигаретах, не о том, что он не специально упал в обморок в аркаде: правда была лихорадка после заплыва в реке. Не обо всём таком, но лезут изо рта воспоминания именно об этом. А ещё — о словах Мори. Вопреки всем домыслам, Дазай очень хорошо запомнил все наставления, даже это, про «жизнь после смерти». Он думает, что не хочет это представлять, но мозг его предаёт, как бы в назидание. Однажды он зайдёт сюда, в палату, а она окажется пустой. Будут колыхаться от свежего порыва ветра занавески, перетекающие блестящей органзой, а чистое постельное бельё идеально разгладят. Не окажется рядом с кроватью приборов, пиликающих о сердце. Тогда Дазай выйдет в коридор и спросит, почему Чую перевели в другую комнату. А на него посмотрят так жалостливо, сочувствующе, как будто это правда имеет значение. «Нам жаль», — скажут ему и отведут взгляд, чтобы потом уточнить, могут ли чем-то помочь. Может, какими-нибудь успокоительными или психологической поддержкой, «у нас есть хороший специалист». Потом будут похороны, какие устраивает только Порт: тихие, но богатые — для своих особенных членов чёрной-чёрной семьи. Будет зима, наверное, холодная и снежная, и потому землю будут копать тяжело и долго. Кто-то принесёт белые цветы, сестрица Озаки спрячет покрасневшие глаза и дрожащие губы в рукаве своего кимоно, а Мори молчаливой статуей замрёт, сурово глядя вниз. Коротко поклонится укутанный в тёмное Акутагава с напряжёнными бровями, стиснет кулаки Тачихара и замолчит наконец-то Каджии. Тихой тенью скользнёт Гин с красивым скромным букетом, а недалеко — тяжело и долго — будет цедить из сигареты дымок Хироцу. Самого Дазая не будет. Не потому, что больше не в мафии, не потому что номинально «предатель». Он думает о том, что это лезвия в ванной. Довольно грязно, зато долго, мучительно, очень больно — так, как заслужил. В этот раз он не станет избегать боли, не возьмётся за петлю, в которой не успеет всего почувствовать. Не таблетки: слишком просто или слишком недейственно, всё не то. Нет, только лезвия. Чтобы текло по рукам бордовым, как следы Порчи, чтобы было остро, как в горле, когда глотал чувства вместо хотя бы попытки понять себя и его. Чтобы свет в издыхающей лампочке под потолком был рыжим, а кафель вокруг — голубым. Чтобы вода была тяжёлой, как в Мерсо, как удар наотмашь. И в то же время — лёгкой, как неуверенное прикосновение, когда не понимаешь: сделаешь хуже или наоборот поможешь. Возможно, он не доведёт всё до конца. Возможно, остановится сам или его найдут прежде, чем всё закончится. И тогда он попытается ещё раз. А после — почувствует себя хуже, потому что увидит больной взгляд Йосано, увидит, как дрожит в восстановленных руках Куникиды карандаш, и бледное лицо Ацуши. Потухшие зелёные глаза Ранпо и неуверенные, ломкие, приклеенные улыбки обоих Танизаки и Кенджи. И только Кёка посмотрит так, что напомнит ему: нужно сходить туда, в зиму на взгорье. Теперь у него будут два места, очень близко друг к другу, возле которых он будет пытаться в настоящую исповедь, а не ту, что не помогла ни в первый раз, ни во второй. И дышать он будет так же, как сейчас: с непониманием, почему до сих пор делает это. Интересно. — У меня иногда есть ощущение, — всхлипнул странно и засмеялся, туша в собственном языке окурок так, будто это ничего не значит, — что я проклят больше, чем мы думали. Ну знаешь… Те, кто со мной сближается. В итоге я их всех хороню. Хах. Хорошо, что с тобой будет иначе. Считай, что это то, как я тебя ненавижу: ни за что не похороню тебя, чёртов Дазай. — Тогда мы оба прокляты, Чуя, — говорит он вслух своим воспоминаниям и Чуе, который всё-таки до сих пор здесь. О, он, наверное, да, переживёт эту смерть. Вполне. И будет жить, чтобы и дальше пытаться реабилитироваться за то, кем был, а заодно — восстановить по кусочкам никогда не существовавшую полноценно душу. А вопрос останется тем же, что и раньше: «зачем ты проснулся?». Вечером заходит Хироцу-сан. Видит Дазая и молча кивает в сторону, как бы приглашая. Вдвоём они курят «Золотую летучую мышь», которая на вкус горче, чем помнит Осаму. — Вы хотите, чтобы я что-то сказал, Дазай-сан? — спрашивает у него Рюро. — Нет. И они молчат, пока Хироцу не уходит. Дазай благодарен ему за это: ему сейчас не нужна поддержка, утешение, пустые обещания. В голове идёт снег, на улице пока ещё нет, но скоро должен. Хотелось бы его не видеть, иначе это будет выглядеть как подтверждение, предзнаменование. Наверное, Мори о чём-то договорился, потому что всю ночь Дазай проводит в палате, моргая на каждом втором «пип» со стороны аппаратуры. Он всё смотрит внимательно, проверяет, как расправляется грудная клетка. В один момент темнота его начинает душить: в ней кажется, что Чуя перестал дышать. А может, всё случилось бы иначе. Никто не стал бы хоронить Чую, если тело всё ещё живо. И раз его поддерживает Арахабаки, то… «… и ты должен понимать, что это не жизнь. Он бы не хотел оставаться таким до самого конца, сказал бы, что это унизительно. Дазай-кун, просто сделай это. Нам придётся, понимаешь? А получится только у тебя. Обнули его. Пусть Порча уйдёт, а Чуя-кун… наконец-то почувствует себя спокойным…» Пискнет в последний раз техника, расползутся в стороны красные полосы, появится нитка на мониторе, ровная и непрерывная. Чуя останется таким же тихим, молчащим. И под ладонью Дазая, которую он положит на ещё тёплую щёку, как когда-то уже делал и хотел это повторить, медленно начнёт остывать кожа. Снова будут похороны в снегу и лезвия в ванной. Снова… — Вы в порядке? Дазай поднимает голову и невидяще смотрит в сторону двери, где очередная медсестра — он начинает в них путаться — стоит и не знает, стоит ли ей заходить. — А. Да, вполне, — он улыбается ей мягко и поднимается со стула. — Стандартные процедуры, да? Нехорошо, что его слабо пошатывает на каждом шагу. Не стоит привлекать слишком много такого внимания, тем более — со стороны персонала. Осаму точно знает, что Куникида оставил им свой номер, номер Акико, номер стационарного телефона в офисе, номер директора Фукузавы, а ещё данные о страховом полисе, водительском удостоверении и ID-карте. С таким набором с ним несложно будет связаться и сказать что-нибудь вроде «заберите, пожалуйста, своего друга — он только что упал в обморок». Он не уверен, почему не уходит, но знает, что не должен этого делать. И чтобы никто не решил его увести насильно, придётся хотя бы пытаться делать вид, что всё в порядке. Сперва кафетерий с отвратительным кофе и рисом, не менее пресным, чем тот омлет. Потом — туалетная комната и попытка протереть холодной водой глаза, чтобы не сушило так сильно сетчатку. Звонок Ацуши: «да-да, я в полном порядке, как раз закончил с двумя пунктами, м, нет, Чуя пока не проснулся, но это к лучшему — не хочу, чтобы он испортил мой ему сюрприз». Затем вернуться, потому что медсестра наконец-то покинула палату. После воды и кофе его потряхивает, сердечный ритм не в норме и собственными силами успокоить его не выходит. Дазай пытается выбросить напряжение через ноги: ходит туда-сюда по палате. — … и ты тогда спросил, почему я не ел бенто, который ты специально приготовил без лимона. Правда, Чуя? Это же очевидно: смысл был в том, чтобы съесть именно твою порцию. Кстати, насчёт порций — я всё ещё считаю, что ты поступил ужасно, когда рассказал Мори про тот кокаин. Я ничего сверхординарного делать не собирался, а ты развопился, как сирена. От окна до двери и обратно. — Твой вкус в музыке? Он ужасен. Каждый раз, когда ты включал этих тошнящих мужчин на весь кабинет, я хотел умереть даже немного сильнее, а это так-то показатель! Хотя я готов поставить им галочку за то, что своими криками они отлично заглушали твои. От окна до двери и обратно. Нехорошо. Он чувствует подъём в душе и признаки бодрости, но он не спал больше суток, а в желудке вместе с чувствами переваривается несытная еда. — Ну и конечно, давай пройдёмся по моей любимой теме. Твоя одежда. Чу-уя, в мафии, конечно, любят всё пафосное и чёрное, но даже по моим тогдашним меркам ты переборщил. Давай считать: рубашка, жилет, болеро, галстук и плащ. Ты что, мёрз постоянно? А ещё что-то про мои бинты говорил. От окна до двери и обратно. Внутри слишком много веселья, и Дазай даже смеётся в моменте, чтобы потом затихнуть на выдохе. Бенто с карааге и лимонами, музыка, одежда — а ещё вино, сигареты, мат через слово, пламенная энергия, выжигающая всё на своём пути. Дазай был проморожен до костей с самого начала, потому рядом с Чуей казалось, что адское пекло просто приятно греет. Понял бы он раньше это, ну хоть немного, хотя бы чуть-чуть, чтобы попытаться поговорить с ним… — Чуя, ты… — он оборачивается, чтобы сказать что-нибудь ещё, потому что тишина рядом с Чуей делает плохо его голове. А потом — вылетает за дверь быстрее, чем может себе позволить в своём состоянии. — Эй, пожалуйста, будьте осторожны! — Пойдёмте со мной, сейчас же, — Дазай хватает за плечо первого же врача — молодого высокого мужчину с непозволительно длинными волосами — и машет ладонью, зовя за собой. — Кажется, тут кое-кто планирует скоро очнуться. Теперь у веселья есть причина, у улыбки есть причина, потому что он действительно не заметил чего-то важного, пока бродил по палате и распинался обо всём. До этого Осаму так долго таращился на постель Чуи, что запомнил едва ли не каждую складку одеяла, и уж точно он был уверен, что его край не был отогнут так, будто ткань пытались сбросить. Это может значить только одно: Чуя шевелился во сне. — Дазай-сан, — спустя минуту тишины говорит хмурый врач и коротко качает головой, вздохнув. — Он не приходил в себя. — То есть? — напрягшись, уточняет Дазай и кивает на смещённый край одеяла. — Я был здесь с самого утра, оно лежало как обычно, никто, кроме меня, сюда не заходил. Мужчина прикасается аккуратно длинными пальцами к приборам, потом поправляет ткань на теле Чуи, приподнимает его запястье. Вот ведь. Все, кроме самого Дазая, могут делать это, какая злая шутка от жизни. Но больше, чем это, его раздражает внимательный взгляд тёмных глаз. — Люди в коме и правда порой шевелятся, — негромко произносит доктор. — Но в этом состоянии они способны только на минимальные движения. Палец приподнять, дёрнуть мускулом на лице. Никак не взять и смахнуть часть одеяла в сторону. — Чуя всегда был слишком своевольным, — Дазай обходит постель по кругу, становится по другую сторону, чтобы снова упереться ладонями в матрац. Когда врач убирает руки, Дазай сам сдвигает одеяло так, как было. — Только потому, что у Вас в практике не было подобных случаев, не означает, что это не могло произойти. Возможно, он начинает немного злиться. Снова все вокруг пытаются рассказать ему, что тут происходит, но только Чуя знает всю подоплёку, и если он сквозь сон… А что, если не он. Если сам Дазай, не заметив, сделал это. Мысль настолько удивительная и странная, что он сперва не слышит, как доктор снова заговаривает с ним. — Что? — переспрашивает Осаму, поняв, что от него ждут… чего-то. — Я сказал, что, возможно, Вам стоит позволить себе небольшой отдых. — Я не… — Не для себя, — тут же прерывает его мужчина и кивает на постель. — Для него. Предположим, что он проснётся буквально через час. Вас, очевидно, накроет весьма сильными эмоциями, это вызовет перегрузку организма. Хотите свалиться без сознания на его глазах? Когда ему нельзя сильно переживать сразу по пробуждении? Подозреваю, что Вы захотите с ним поговорить, и это будет довольно сложно сделать, если Вы будете спать. Какая глупая дешёвая манипуляция. И тем не менее, Дазай на неё ведётся. Разрешает себе сделать это, потому что знает, что рано или поздно это перейдёт все границы. Начнутся слишком долгие и утомительные беседы с местными докторами, встрянет Агентство, в особенности — Куникида, который своими, особыми методами попытается внушить, что в сидении тут нет смысла. Он настолько не желает всё это слушать, ему это просто не нужно, что позволяет в итоге себе самую дружелюбную, понимающую и покорную улыбку, на какую способны его лицевые мышцы, и выходит из палаты, а потом и из больницы. Вообще-то, если слишком много не думать о чувствах в желудке, всё весьма забавно. Сам факт того, что Дазай тут немного не в себе от того, что Чуя лежит в постели и не подаёт признаков того, что скоро очнётся. Он вполне дышит, его сердце бьётся, а следы Порчи на теле свидетельствуют о том, что Арахабаки всё ещё привязан к организму. Значит, есть высокие шансы, так с чего бы переживать? Какая внезапная мысль: оказывается, время правда прошло, а с ним — момент, когда Дазай думал, что знает о себе всё. Когда-то он был даже немного больше похож на пса, чем сам Чуя: почувствовав внимание, гнался за ним и кусал неуверенно протянутую руку, потому что… ну а как ещё проявить эмоцию? Он их не знал такими, какие мог бы понять Чуя. Эмоции Осаму были тем, что было у других людей: они улыбаются, если им весело, хмурятся, если им что-то не нравится. Сарказм немного сложнее: там есть и улыбка, и недовольство, но второе нужно показать так, чтобы его не было видно за первым. Хитрость вообще за гранью добра и зла: люди слишком недоверчивые создания, а потому, если пользоваться своими эмоциями неумело, они о чём-то догадаются. Он очень долго учился. Наблюдал за странными человечками, тянул собственные губы и уголки глаз, передавая разные эмоции так, как получалось. В голове была гигантская схема, гибкая и многогранная: если персонаж А сказал, что ему смешно, задать условие — посмеяться в ответ; если персонаж Б поджал недовольно рот после этого смеха, задать условие — замолчать, округлить глаза, спросить, что случилось. К моменту встречи с Чуей всё было почти идеальным, только порой проницательные и внимательные люди вроде Мори, Озаки или Хироцу всё равно что-то находили под слоями масок и этим вызывали выученное «раздражение». Ну… а потом случился Накахара, и что-то в схеме сломалось. Если персонаж Ч сказал, что Дазай его бесит, задать условие — показательно усмехнуться. Ошибка системы: усмешка сработала, но внутри полыхнуло не вписанным удовольствием. Откуда оно взялось? Пустоты, поверх которой лежала его схема, больше не было. И неожиданно — он начал замечать это везде. Что порой, когда Мори зашивал его вены, внутри ползла усталость и почему-то чувство вины. Когда Озаки отчитывала его и вздыхала растерянно, стоило пропустить их совместные уроки с Чуей, поверх безразличия копилась заинтересованность: а о чём именно сегодня был урок? Когда он не должен был ничего чувствовать к Акутагаве, которого вышколил самыми жестокими методами, холодная отстранённость сыпалась под гнётом гордости: у Рюноске получалось всё лучше, и он обязательно — обязательно, чёрт возьми — выживет в этом страшном мире. А всё началось с Чуи. Можно сказать, к сегодняшнему дню Дазай на самом деле чувствует себя немного человеком. Он умеет скорбеть по усопшим, быть внимательным к чувствам других, отвечать искренними улыбками на забавные ситуации, шутить по-настоящему. Это не заменило его схемы, но легло поверх, и так совершенный ИИ перестал быть машиной. Отдать Чую смерти — отдать того, кто неосознанно научил его быть таким. Чую хотелось уверить, что он никакой не продукт экспериментов, хотелось окольными путями объяснить, что он настолько яркий и выделяющийся среди всех, что это почти преступление. Чую просто хотелось. По-всякому, и это было удивительное чувство: оказывается, что жить можно, и у жизни есть свои невероятные моменты, которых не будет на той стороне, за завесой. А теперь Чуи нет, и непонятно, что делать дальше. Кому отдать в стократном размере подаренные эмоции и получить взамен тысячу? В итоге Дазай даже позволяет себе вздремнуть, вернувшись ближе к ночи в общежитие. Телефон к этому моменту разрывается от входящих уведомлений: поняв, что ему Осаму не ответит, Куникида, видимо, поднял на уши всех остальных. Кажется, кто-то научил Ранпо автоматически отправляемым сообщениям: от него ровно раз в минуту приходит вопросительный знак. Дазай игнорирует все. Тяжёлое серое утро вызывает приступ апатии и едва не заставляет его завернуться в тонкое одеяло, улечься в углу и просидеть так, пока не свалит сердечный приступ, и только понимание, что в больнице его могут ждать, позволяет подняться на ноги, кое-как одеться и вернуться, по дороге свернув в маленькую кофейню на углу. Всё лучше, чем тот паршивый кофе из кафетерия, который убьёт его раньше, чем что-либо другое. Смерть от кофе… Звучит весьма неприятно. — Доброе утро, — говорит ему девушка за стойкой с таким видом, что становится понятно: слово «доброе» она из себя выдавливает из вежливости. Дазай наблюдает за ней бездумно из-под опущенных ресниц, пока кофемашина за спиной работницы громко шуршит и шумит какими-то механизмами. Устало-сонное лицо бариста обрамлено длинными кудрявыми волосами, скрывающими бледность мягких круглых щёк. Выглядит как кто-то, кто сам бы предложил ему парное самоубийство. Забавно: иногда Осаму немного забывает, что у людей вокруг тоже есть дерьмовая жизнь, даже если это не им сейчас возвращаться в палату и ждать чуда. — А какой сегодня день? — спрашивает он, вдруг задумавшись. — Если б я сама помнила, — вздыхает девушка и ставит перед ним высокий бумажный стаканчик, источающий терпкий аромат. — Вроде бы четверг? Они пришли в лес утром воскресенья. Уже столько дней прошло? Как? — Ясно, — вздыхает Дазай, криво улыбнувшись. Он платит за кофе и маленькую шоколадку с изображением какого-то аниме-мальчика в широкой шляпе — ему это кажется в чём-то забавным. Оставив шоколадку и мелкую купюру на чаевые девушке, он кивает как можно бодрее и уходит прежде, чем она начнёт спорить, что так не принято. Ну конечно нет, просто человек, о котором бы Дазай хотел сейчас хоть как-то позаботиться, вряд ли сможет есть шоколад, а денег — ненужных в нынешний момент — у него в избытке. Чуя начал ими сорить, как только понял, что теперь не придётся трястись над каждой йеной. Так появилось много новой одежды, всё тех же вин, квартиры, еда, дорогая техника. Их первая приставка, которую Дазай сломал из дурного характера и потом с неприятным чувством пожалел об этом, ведь больше вечеров в «Теккене» после этого у них не было. Он пьёт терпкий, но не в пример более вкусный кофе и думает, что бы изменилось теперь, но мысль прерывается, так и не оформившись. Стоит только подняться на нужный этаж и выйти из лифта в коридор, Дазай замирает на половине шага. — Доктор Джингуджи, пожалуйста, пройдите в девятую палату общего отделения, — прохладно говорит динамик под потолком и повторяет это же безэмоционально, а мимо лифта, быстро и обеспокоенно, несутся люди в белых халатах и медсёстры с взволнованными лицами. Что-то внутри Дазая обрывается и ухает вниз, застывает невыносимо тяжёлым комом, когда он, не глядя, выбрасывает стаканчик и настигает врачей быстрее, чем они успевают войти в палату Чуи. — Подождите снаружи! — тут же просит заметившая его медсестра, и её удивительно сильные руки отталкивают Дазая с пути. Он ничего не отвечает ей, не говорит в принципе и не шевелится: только смотрит сквозь распахнутую дверь на суетящихся вокруг постели докторов. Их широкие спины закрывают обзор, и только чья-то ладонь оттягивает в сторону безвольно свисающую, бледную, больше не покрытую бордовыми полосами руку, чтобы воткнуть под сгиб локтя новую иглу. Писк кардиомонитора становится рваным, и всего на секунду, но Дазай слышит звон в ушах от непрерывной ровной линии. Это хуже всего. Это непонятно и несправедливо. Вот так просто? Не в небе, в окружении чёрного пламени, не под градом вражеских пуль, чтобы унести за собой каждого стрелка. Не в глубоко преклонном возрасте где-то в домике на краю гор. И даже не под пальцами с холодной Исповедью: тихо и намеренно. Вот так — пока Дазай глотал кофе, пока рядом никого не было, а теперь и в окружении незнакомых докторов, которых он даже не видит, потому что так и не проснулся. «Если ты и умрёшь, то только когда я сам этого захочу». Так сказал Дазай, таща на себе бессознательное тело через разрушенную Арахабаки и Гивром землю. Он пообещал, зная, что никогда этого не захочет на самом деле. Помня, что список вариантов, как избавиться от Чуи, был самым настоящим, только писался с другой целью — знать всё, каждую вероятность, любую деталь, чтобы суметь её предотвратить и не дать снегу над могилой существовать. Он выпустил из рук ответственность, подумав, что у них будет утро, после которого, возможно, всё наконец-то станет немного лучше. А теперь этими же руками он прихватывает углы дверного косяка, чтобы держаться ровно и смотреть, не отрываясь. — Пульс восстановлен, сердцебиение в норме, дыхание в норме. — Дазай? Ты меня слушаешь? О. Кажется, что-то пошло не так. Дазай поднимает голову, даже не пытаясь сделать вид, что умеет моргать. Смотрит неотрывно в глаза Куникиды за стёклами очков и медленно убирает руку. В ладони, где совсем немного чувствовалось тепло, снова становится холодно. Он делает это лишь тогда, когда никто не смотрит, потому что их это не касается. В какой момент ушли врачи и медсёстры? Кто из них сказал ему, что с Чуей всё в полном порядке и, возможно, что-то случилось с техникой, ведь его пульс и дыхание такие же, как и прежде? Сколько прошло времени, прежде чем дверь снова распахнулась, и в палату вошло Агентство в неполном составе? Осаму поворачивает голову. За окном темнеет. — Не особо, — говорит он, вновь глядя на Куникиду, а потом опуская взгляд туда, где только что лежали пальцы. Не касаясь, он укрыл одеялом руку Чуи и положил поверх свою. — А ты что-то говорил? Как дела, Куникида-кун? — Дазай-сан, Вы выглядите… не очень, — негромко замечает Ацуши, выскользнувший из-за спины Доппо. Он мнётся, насторожено оглядывается, будто что-то ищет. — Спасибо за комплимент, я тронут. — Послушай, Дазай, — пристроившаяся на свободный стул Йосано вздыхает и трёт ладонью лицо. — Нам сообщили, что случилось, и я всех поспрашивала. Даже, чёрт возьми, звонила доктору Мори, потому что с ним тоже связывались. И мне все подтвердили, что с Накахарой всё в порядке. Так что ты можешь выдохнуть и хотя бы попробовать поговорить с нами, ладно? «Всё в порядке». Как же ему уже надоела эта фраза. Конечно, Чуя не в порядке. Как кто-то вроде него может быть в порядке, лёжа едва ли не неделю в больнице и не приходя в сознание? Как вообще тут говорить о подобном, если он… Они не очень понимают, кажется. И Дазай вдруг улыбается снова сам себе, немного скованно, зато честно. Никто, кроме него, не был с Чуей так долго. Даже с учётом разрыва в четыре года, даже с учётом всего, что они друг другу сделали и сказали за всё время, начиная с пятнадцати лет, — была и оставалась связь. Дазай надрезал её собственной рукой так же легко, как делал это с венами, и из нитки потекла кровь, загноилась рана, получился очень кривой и болезненный шрам, но связь не порвалась окончательно. Она случилась в лесу, в пьяных звонках Чуи, которые Осаму игнорировал очень долго, в собственных смс-ках, на поляне с восседающим в центре чудовищем Лавкрафта. Она случилась в выстроенном идеально плане для Мерсо, в конце концов. И если бы всё было кончено, Чуя бы никогда не вышел с ним тогда из бара, чтобы закурить на крыльце и помолчать немного. Да, он ушёл, да, не отвечал на попытки заговорить, но он был и была связь. В этом весь парадокс людей вокруг. Они не знают вообще ничего, они предполагают, что могут понять. Но ни Дазай, ни сам Чуя, что бы ни испытывал, никогда никому ничего не говорили. Это было их и только их. И, разумеется, сейчас со стороны кажется, будто всё выглядит, как бред. Йосано о чём-то догадывается, Ацуши может думать на фоне об этом, Куникида… вот он точно нет. И всё мимо. Потому он и улыбается, не глядя на них, а только на лицо Чуи в красных следах Порчи. «Ты бы видел их сейчас, Чуя. Готов поспорить, что ты бы тоже посмеялся» — О, я и так знаю, что ты хочешь сказать, — тянет нараспев Осаму и картинно пожимает плечами. — И я правда крайне благодарен за ваше беспокойство, в самом деле, даже когда я в речке топился, Куникида-кун так не трясся, как сейчас. — Эй! — Но, — игнорируя его, продолжает Дазай, — я в полном порядке, здравом рассудке и сознании. Могу вам поклясться на чём-нибудь. Куникида, дай блокнотик. Они втроём переглядываются, пока Осаму с обезоруживающей улыбкой протягивает раскрытую ладонь. Пальцы второй держатся за край одеяла и даже не дрожат, когда Куникида сводит брови на переносице. — Дазай… — Я никуда не иду, Куникида. И буду очень рад, если ты примешь моё решение с достоинством. Прости-прости, не весь мой мир крутится вокруг тебя. Здесь есть ещё один человек, жаждущий моего безраздельного внимания. — Дазай, прекращай это, пожалуйста, — Акико скрещивает руки на груди и хмуро, устало смотрит на него. — От того, что ты будешь висеть у него над душой, Накахара быстрее не проснётся. Мы можем дежурить по очереди, хорошо? Я сделаю это для тебя, Ацуши сделает, Куникида — все. И мы всё ещё можем… чёрт, договориться с мафией. Никто не запрещает тебе приходить каждый день и, ну, навещать его. — Да, Дазай-сан, я гот… — Ацуши, — Дазай ласково улыбается ему, прищурившись. — Твоя доброта топит моё сердце. Он переводит взгляд сначала на Доппо, потом на Акико, а потом обратно на Чую. «Нет, ты только посмотри на это! Ты действительно объединяешь людей, а?» — Я хотел бы попросить вас о двух одолжениях, — говорит Осаму негромко. — Свяжитесь с Катаем. Нужно, чтобы он проверил, правда ли был какой-то сбой в технике. Доктора настаивают на этом, но у меня есть кое-какие подозрения. — Допустим, а второе? А второе… Второе. Он не отвечает. Йосано сдаётся первой. Поднимается, расправляет плиссированную юбку, ободряюще сжимает его плечо и коротко кивает Ацуши. — Пойдём. Вы сходите к Катаю, а я решу пару других вопросов. Прежде, чем они уходят, Куникида останавливается совсем близко к Дазаю, почти нависает, нарушая то самое призрачное «личное пространство», на которое ему становилось плевать в ответственные моменты. — Дазай. — Я знаю, Куникида-кун. Мы можем провести с тобой позже много-много прекрасного времени, договорились? Готовься записывать в свой блокнот всякую чушь, а ещё я буду раздражать тебя тем, что сплю в рабочие часы. То, как он смотрит на Осаму, похоже на взгляд одного человека. Спокойный, но в то же время взволнованный. Удивительно, как Куникида даже не пытается повысить больше голос или встряхнуть его за грудки. Он только глядит на сжатые поверх одеяла пальцы, потом вновь на Дазая и коротко вздыхает. В звуке мерещатся стучащиеся друг о дружку шарики льда в бокале с виски. Они выполняют обе его просьбы, и на следующий день Дазай видит в дверях замотанного в плед по самую макушку человека. Катай Таяма ничуть не изменился: такой же сонный, небритый, бледный и щурящийся сквозь свои очки на весь мир. — Спасибо, что пришёл. — О-о, «спасибо» — слишком слабое слово, — тянет хрипловато Катай, шаркая ногами в тапочках по полу. — Даже то, что это просьба Куникиды, не заставит меня чувствовать хоть сколько-то удовольствия от происходящего. Они остановили меня на проходной, спросили, не нужна ли мне медицинская помощь. Не то чтобы Дазай много общался с Катаем лично, но и совсем чужими людьми они не были друг другу. Настолько, чтобы Таяма правда решил вылезти из своей пещеры, прийти сюда лично и согласиться помогать мафиози. Может быть, Куникида ему что-то за это пообещал, а может, самому Дазаю потом придётся оказать какую-то услугу. В целом, это было неважно. Катай здесь, и он всё ближе подходит к кардиомонитору возле постели, поправляет очки на переносице и задумчиво мычит. — Значит, какой-то сбой, да? — уточняет он. — Посмотрим. Кожа его рук сухая и сморщенная, но сияет безумно ярко. Вокруг ладони собираются искрящие бирюзовые молнии, распадаются и тянутся по проводам под стены, скользят внутрь металлического короба и подсвечивают его изнутри. Дазай отходит на шаг назад, прячет руки в карманы, лишь бы случайно не задеть — смотрит только внимательно и настороженно. Пусть линия пульса идёт вверх и вниз, как положено, на секунду ему хочется машинально схватиться за пальцы Катая в предупреждении. Но Таяма, кажется, знает, что делать. Он спокоен и осторожен, делает всё медленно: ведёт подушечками по корпусу, словно пытается что-то прощупать внутри, хмурит брови над бликующими линзами. От его дара звенит напряжённо воздух и вот-вот замигают лампы на потолке, однако этого так и не происходит: настолько точечные и выверенные его движения. Сквозь шуршащую электричеством тишину доносится стандартный звук уведомления, и сквозь карман цветастого халата Катая видно зажёгшийся экран мобильника. Не отрываясь от корпуса монитора, Таяма шевелит пальцами. Бегут дальше по рёбрам коробки полосы, вплетаются ещё глубже, перебрасываются на другую технику. Снова уведомление. «Да кому неймётся?», — раздражённо думает Дазай, неотрывно наблюдая за прыжками зелёных и голубых точек по поверхностям. Ещё одно сообщение. И ещё одно. Катай отрывает руку от экрана на пятом и коротко встряхивает пальцами, как бы сбрасывая с них остатки мерцающих звёзд. — Ничего нет, — хмуро говорит он, а после достаёт свой телефон. — Там чисто, Дазай. Никаких сбоев, никаких перепадов электричества, сломанных цепей проводки, ничего. Я проверил всё и… Ох. Его лицо вытягивается в удивлении. Таяма машинально поправляет очки. — Что? — М… Видимо, какой-то неудачный стихотворный спам. Он разворачивает к Дазаю экран смартфона. В самом верху, на месте имени абонента, горит короткое «Неизвестно», а ниже, разделённая на четыре разных сообщения, действительно висит короткая поэма. Сохнет дом и сохнет сад, Под верандою энгава Паутинки говорят, Что давно дождю пора бы. Зеленеющие горы Пахнут листьями и соком, И склоняются с укором Там цветы во сне глубоком. Край простых людей, а значит, Здесь на все простой ответ: Без стеснения заплачет Мне крестьянка средних лет… — Эй, а ты зачем пришел? — Спросит вдруг холодный ветер. — А где пятое сообщение? Уведомлений было пять, — тихо спрашивает Дазай, дважды перечитав колонки. Стихи, безусловно, весьма красивые, но так сходу он не видит в них никакого шифра или тайного значения. — Можешь мне их переслать? — В этом и дело, — Катай поворачивает телефон к себе и даже не касается экрана пальцами. Мобильник вспыхивает зелёным, и в кармане Дазая вибрирует уже его смартфон. На этом Таяма не останавливается, с сомнением разглядывая свой экран: — Оно стёрлось раньше, чем я успел нормально его прочесть. То ли два, то ли одно слово… Первое было похоже на «руку». Вроде бы. Или «грязный», может быть? Что-то короткое, как подпись. — Имя автора? Его удалили? — Нет, тогда бы остались следы в системе, — Катай раздражённо встряхивает своим телефоном, и бирюзовые молнии рассыпаются вокруг него. Потом прячет телефон в карман. — Но их нет. Как будто этого сообщения никогда не существовало. Несколько мгновений они молча смотрят друг на друга, а после Таяма вздыхает и горбится ещё сильнее, натягивая на плечи одеяло. — Я попробую узнать, что это за стихи, для тебя, — он разворачивается и шуршит подошвами тапочек, направляясь к двери. — Может, получится провести более глубокий поиск. Но насчёт аппаратуры… Она точно в порядке, Дазай. Не дожидаясь благодарностей, которые Осаму спешно пробормотал ему вдогонку, Катай уходит, тихо прикрыв за собой дверь. В палате вновь становится просто светло, никаких загадочных зелёно-голубых бликов и треска электричества. Чуя по-прежнему безмолвно и спокойно лежит под тёплым одеялом, когда Дазай присаживается возле него обратно и листает вверх-вниз переданную поэму. — Эй, а ты зачем пришёл? — повторяет он вслух. Потом читает ещё раз, уже по памяти, не сводя взгляда с Чуи. — Ты узнаёшь их, Чу? Читал где-то что-нибудь подобное? Ладно, можешь не отвечать. Хотя твоя помощь была бы сейчас неоценима, знаю я, что ты слюной капал на всякие стихи. Наверное, это было первым увлечением Чуи, которое не стало поводом для насмешек. Оно появилось позже, чем сигареты, алкоголь и оружие, уже в тот период, когда Дазай регулярно пропадал в «Люпине». Он поделился находкой с Одасаку, услышав однажды при приближении к общему кабинету, как Чуя негромко и немного певуче что-то декламирует вслух. «Только не вздумай шутить хотя бы об этом», — попросил тогда Ода, стоило Осаму обо всём рассказать. Дазай потом списывал своё нежелание говорить Чуе, что он всё знает, на просьбу Одасаку. Раз уж кто-то, вроде него, требует держать язык за зубами, стоит прислушаться: обычно Сакуноске не пытался давать советов о взаимоотношениях Двойного Чёрного. Либо считал, что не его дело, либо понимал гораздо больше, чем сам Осаму. И в итоге причина была важна только как оправдание самого себя. Оно было необходимо, чтобы иногда, зная, что Чуя не в курсе о его присутствии, слушать зачитанные вслух поэмы. В какой-то момент это стало очень забавным — Чуя пристрастился к французскому творчеству, и его смешная рычащая «р» стала звучать ещё интереснее. Может, он бы и не узнал эту поэму, зато смог бы прочесть вслух. Дазай выводит в углу заключения крошечный иероглиф «рука», а рядом с ним — «грязный». Второе вызывает в нём что-то сродни странного укола на уровне виска, но он так и не складывается в осмысленность. Странно. Всё происходящее — странное. Ему кажется, что кто-то заигрывает с реальностью, но в то же время люди вокруг продолжают убеждать: это не так, всё нормально, «всё в порядке». Может и так, может, на фоне всего он немного едет крышей — давно пора. А может, здесь есть скрытый смысл. — Скрытый смысл? А чего сразу не код от ядерных чемоданчиков? Как по мне, просто труп. — Чуя глупый. Просто труп — это то, что ты после себя оставляешь. А это… Что-то интересное. Подержи-ка. Дазай всунул ему в руки отрубленную голову, которую Чуя немного брезгливо придержал за волосы. Мог бы и способностью, но знал: если засветится красным, Дазай нащупает обнажённую лодыжку окровавленными пальцами, и тогда врученный трофей, смачно чавкая, покатится вниз по склону. — Я сделаю вид, что твой поганый рот этого не говорил, — Чуя перегнулся через тёмную макушку и прищурился. — Ну и что там? — М-м… Немного земли, немного червей, оккультные знаки, вырезанные на остатках шеи. И, судя по запаху, на него испражнялись коты. — Фу! Избавь меня от подробностей, нахрена ты так пялишься туда, маньяк?! — Это же очевидно, Чуя. Я нашёл нам дело поинтереснее, чем бумажки Мори-сана. — Ты всё равно их не разбираешь, не смей жаловаться. Дазай перестал возиться с лоскутами кожи, торчащими над срезом горла, встряхнул грязными пальцами, поднялся на ноги и посмотрел на Чую. В темноте леса, куда их привела прослушка полицейских частот, голубые глаза казались ярким маяком. Чуя не уходил, не орал благим матом — ну, больше, чем обычно. Он не швырнул часть трупа Дазаю и не свалил сразу. Продолжал стоять на месте, сверкать взглядом, и Дазай был готов поклясться, что видит в его губах намёк на улыбку. Острые чувства заставили его поёжиться — такая сильная и непривычная дрожь прокатилась где-то в животе. — Так бумажки или странный труп с намёком на ритуал? — Труп. — Тогда будь так добр: понюхай его голову и возьми след. Конечно, Чуя психовал: он делал это постоянно и очень бурно, в этом и был смысл. Дазай не отрицает, что был слишком настойчив в том, как хотел разозлить, довести до кипения, заставить метаться из стороны в сторону и голосить. Он был не очень комфортным собеседником, и это даже мягко сказано. Но Чуя не уходил ни тогда, ни потом. Они нашли спятивших фанатиков, режущих шеи, а потом и много чего другого: ворованные партии героина, «крысу» Порта, клан, посмевший соскочить с крючка Мори. Новый зал с автоматами, бар с коктейлями, которые подавали в бокалах в виде членов, редкий рамунэ с солёным арбузом и более удобную крышу, где не так сильно продувало ветром. Чем больше Дазай погружался в это, тем сложнее было в отрыве друг от друга. Когда Мори сослал Чую на несколько дней в Такаяму, Дазай впервые за месяц потянулся к петле. Чувства, наполнившие его до самого края, закончились в первые сутки, вытекли вместе с выступившим на лбу потом, вырвались через неровное дыхание. Стало холодно и не по себе. «Ломка», — подумал он тогда, сравнив Чую с каким-то очень жутким наркотиком. Вроде «крокодила», от него ещё ноги гнили у совсем отшибленных. Его тяга была совершенно нездоровой, опасной. Откаты становились тяжелее и хуже, но и периоды застоя были длиннее. Это было так непривычно: гораздо интереснее, чем антидепрессанты, которые пытался всунуть ему босс. Сейчас всё ощущается сильно иначе. Чувства в стабильности, мозг в стабильности, тело… телу нужно немного ухода, пожалуй: хотя бы есть не раз в два дня и что-то серьёзнее, чем плошка риса. Но в остальном — Дазай больше в порядке, чем когда-либо. Чуя не в порядке, и в этом проблема. Впервые Дазаю кажется, что он должен что-то отдать, а не забрать у него. Но отдавать некому. — Чего бы ты хотел? — вслух спрашивает он у Чуи. — Раз не стихи, то могу тебе почитать твоё заключение, хотя ты его всё равно не поймёшь. Хочешь какую-нибудь детскую песню? Я знаю про слона, Кенджи-кун начал её напевать недавно за работой. Он не чувствует себя идиотом, когда говорит это, а потому на самом деле — нарочно фальшиво и скрипуче — начинает тянуть незамысловатый мотив. Ему до странного погано, почти как в детстве, когда Чуя надолго пропадал из поля зрения. Вроде бы вот он, на месте, и всё должно быть хорошо. Ничего не хорошо в итоге, всё отвратительно, болит голова и потеют холодно ладони, свербит где-то в затылке неуёмным ощущением, что он совершил одну ошибку и сейчас совершает другую. Когда заканчивается песня, Дазай принимается рассказывать всё подряд. Приходят и уходят доктора, медсёстры, темнеет снова за окном, а он всё говорит и говорит: про то, что в списке требований к женщинам Куникиды есть пункт «не быть частью криминальной организации»; что по утрам Йосано, когда пьёт кофе, смешно и громко им сёрбает; что Ацуши сам подрезает себе чёлку, потому что привык к неровной причёске; что Кенджи не так давно привёл к офису корову и просил её оставить; что Ранпо всего месяц назад потерялся в торговом центре, и оттуда звонили директору с просьбой «забрать сына»; что Кёка научилась готовить пирожные в виде кроликов и не ест их сама, потому что жалко. Он так и не говорит о том, что хотел, потому что знает: это нужно сказать, глядя Чуе в открытые глаза. Чтобы слушал, воспринимал всё до последнего слова. Дазай не хотел тренироваться сейчас — с этим бессознательным телом. Хватит уже. Когда он скажет обо всём, пусть это будет нескладно, местами рвано, с постоянными перерывами на случайные шутки и смешки. Зато полностью открыто и искренне. После всего, Чуя заслужил больше, чем заготовленная речь. В один момент горло начинает саднить от бесконечного бормотания, но тишина давит слишком сильно, и Дазай включает впервые за всё время здесь висящую на стене плазму. Чуе выделили дорогущую и современную вип-палату, потому в телевизоре на сколько-то там дюймов нет ничего удивительного. — Что смотреть будем? — спрашивает он, щёлкая пультом. — Спортивные новости? Музыкальный канал? Кулинарное шоу? Я уверен, что ты до сих пор их обожаешь — готовить у тебя всегда получалось неплохо. Преуменьшение: готовил Чуя потрясающе, во всяком случае, он не сжигал на плите молоко и ни разу не превратил свой тофу в куски кирпичей, в отличие от самого Осаму. Ел бы он ещё так часто, как Чуя приносил на работу свои маленькие шедевры. С телевизором всё-таки какие-то неполадки, потому что сколько Дазай ни пытается, переключить каналы не выходит. Как всё открылось на том, что транслирует фильмы, так и осталось, и в итоге он просто закрывает на это глаза. «Потеря человечности» — так называется кино, если верить пометке в углу экрана, — выглядит безрадостным и унылым, но хотя бы люди там не молчат. Осаму даже немного втягивается в сюжет и умудряется сочувствовать главному герою. Будь он немного младше, сказал бы даже, что они с ним очень похожи. — О, — говорит Осаму, приподняв брови. — Если что, этот Ёдзо только что попытался совершить самоубийство с девушкой, которая была к нему добра. Вот ведь отвратительное существо, да, Чуя? Когда Мори недавно упомянул свою гениальную идею о двойном суициде с Чуей, Дазаю стоило усилий не рассмеяться. О, он тогда закатил крупную истерику. На Йокогаму надвигался чёрный шторм Верлена, мир стоял на краю гибели, а в душе была ледяная пустыня — спокойная и принимающая всё внутрь себя, чтобы похоронить под слоями снега. Но стоило только боссу «намекнуть», чем закончится бездействие, и Дазаю стало немного плевать и на Гивра, и на апокалипсис, и на всё остальное. Парное самоубийство с Чуей? Большего бреда он не слышал. Разумеется, нет: Чуя был слишком шумный, слишком своенравный, слишком дикий для чего-то столь тихого и эстетичного, как смерть. Потолком его ухода из жизни была Порча, а на меньшее он не годился. Дазай пытается представить себе это: как он на самом деле протягивает ладонь и берёт в неё изящные пальцы, сжимая. «Мост выглядит красиво, не думаешь?», — сказал бы он и утащил Чую не к Бэй Бридж, банальному и переполненному даже ночью машинами, а к Цуруми Цубаса. Оттуда и вид лучше, и вечером дышится легче. А дальше… дальше почему-то мысль не думается. Даже в его голове в этот момент Чуя молчит, а рука у него холодная. Это не Чуя, нет, он бы на такое не подписался. Горланил бы ещё на подходе к ступеням наверх, вырывался, дрался и психовал. Это молодой, а взрослый Чуя ударил бы сразу и наотмашь: не так, чтобы навредить, но болезненно до звона в ушах и хруста в челюсти. Может быть, если бы к этому моменту они бы поговорили, Чуя не замахнулся бы с оплеухой, а спросил: «почему ты пытаешься сделать это?». Дазай бы рассказал, возможно, ему бы даже стало немного легче, и никакого моста бы уже не понадобилось. Ах, несбыточные красивые мечты, такие же прекрасные, как этот несчастный Цуруми Цубаса. День сменяется ночью, больше его никто не пытается увести. Всё постепенно начинает превращаться в череду бесконечных суток, как будто он попал в день сурка. Временная петля не собирается и не скручивается только потому, что теперь Дазай чаще смотрит в свой телефон, чтобы проверить дату — ему надо сосредотачиваться на этом и прекращать топиться в собственных мыслях. На удачу, несмотря на всю свою внутреннюю гниль, он стал частью очень заботливой семьи. — Ранпо-сан отказался, — говорит Куникида, пришедший в палату со стаканчиком зелёного чая и кипкой бумаг. — А у нас дело горит. Дазай к этому моменту почти закончил представлять, как заплетает Чуе волосы в дурацкие косички. Это было бы глупо и смешно, не будь во всём одна проблема: он не имел никакого права прикасаться к его телу. — Да? — сонно отзывается Дазай и картинно зевает, скрывая за этим, как захотелось вздохнуть. — И вместо того, чтобы договориться с ним коробкой «Херши», ты решил прискакать аж сюда? Куникида-кун, это так мило! — Ты просто невыносим. Благодарность, которая затапливает Дазая в этот момент, невероятна. Пусть их связь с Куникидой как напарников была абсолютно другой и не шла ни в какое сравнение с тем, что разделяли он и Чуя, Осаму сравнивать и не пытался. Это было иным, не бурлили внутри неуёмные чувства и не хотелось зло задеть ими: раз Дазая душит этот яд, значит, и Чуя не имеет права оставаться спокойным. Пожалуй, встреть Куникида его намного раньше, вступительный экзамен Дазая кончился бы плачевно. И потому, когда Доппо кладёт на стол бумаги, подвигает стул и садится рядом, закинув ногу на ногу, Дазай ему улыбается устало, но искренне. — Итак? — На границе города нашли тело женщины, судя по данным от Отдела, она была одарё… — Нет-нет-нет, это скучно, — Дазай машет ладонью и разворачивается всем телом к Куникиде, подаваясь вперёд. — Лучше расскажи мне, как дела у тебя на личном фронте. Скулы Куникиды мгновенно вспыхивают красным и так же быстро бледнеют, когда он изумлённо открывает рот. — Ты совсем идиот?! — Ну вот, я тебя вообще-то не оскорблял! Ах, моя забота о твоей жизни не была оценена по достоинству, как так можно? Я стараюсь, беспокоюсь, а он… Хорошо, не хочешь о себе говорить, пускай, я очень ценю твоё личное пространство. Тогда что интересного у Ацуши-куна? Надеюсь, он не забросил тренировки? Они разговаривают долго и обыденно, обо всяких насущных делах, и за это время Дазай успевает восемь раз беззлобно поддеть Куникиду и трижды едва не отхватить за это по затылку. В его присутствии кажется, что день идёт намного быстрее и легче, всё сильнее приближая Дазая к моменту, когда получится наконец-то поговорить и с Чуей. Тот наверняка в своём мутном подсознании сейчас в ярости — сидит под каким-нибудь белым куполом, слушает всё это и возмущается: «как так, Дазай, ты смеешь бесить не только меня, но и своего нового партнёра?». По крайней мере, так Осаму себе представляет это. Прежде, чем мысль станет снова горькой и отзовётся в трещащей по швам маске, он прерывается на долгом смешке и тянет вперёд пальцы. — Ладненько, показывай своё дело. Я и так потратил на тебя слишком много своего времени, как не стыдно, Куникида? Доппо ворчит, хмыкает, вдруг чихает после этого — высоко и тонко, вообще не соответствующе своему образу. Дазаю снова становится весело, и дело он принимает с улыбкой на губах, которая тут же мгновенно затухает. — О-о… Кажется, Ранпо-сан просто тебя обманул? Тут же всё уже сделано. — Чего? Осаму разворачивает к нему листы. Поверх стандартных бланков кто-то начёркал синей ручкой просто умопомрачительное количество заметок. Они пересекают бумагу вдоль и поперёк, выводят полосы на обратной стороне снимков с места преступления, и в итоге, на последнем развороте, широко написано: «это её муж». «Посмотри в показания, идиот: у него же одно с другим не сходится. Как он мог быть в этот момент в Аобе, если продавец в кондитерской утверждает, что видел его за два часа до смерти жертвы, и у вас есть снимок с камеры наблюдения?» «Вот это вообще чушь полная: он утверждает, что найдёт преступника, обращаясь к нему как к мужчине. Откуда он может знать, что это была не женщина?» «Фотография рук жертвы. След от кольца обручального видишь? Нет, потому что она его не носила. У них был конфликт. Проверьте этого ублюдка!» — Что за… — Куникида быстро листает бланки, хмурится так сильно, что на его лбу проступает косая морщина. — Ранпо-сан даже не прикоснулся к этому делу, сказал «отнесите Дазаю». Как? Откуда это всё? Вопрос не только в этом. Ещё и в том, что Дазай внимательно разглядывает почерк. Он ставит девяносто семь процентов вероятности на то, что ошибается, ведь часть черт в иероглифах очень сильно отличаются. Но общая картина, выбранные слова — Ранпо никогда бы не стал говорить «ублюдок» и писать заметки на полях, — время, в которое записи появились… Он хочет списать всё на то, что ему мерещится. Потому что, если нет… Всё гораздо хуже. — Дазай? — А? — переспрашивает Осаму, осоловело моргнув и отвернувшись от Чуи, который спал глубоким сном. — Да-да… Ну, какая разница, кто решил дело? Может, полицейские не заметили, что кто-нибудь из их детективов уже всё сделал, и передал бумаги вам. В любом случае, я согласен с выводами: проверьте её мужа, если он ещё не успел сбежать из города. Напоследок, прежде чем Куникида встанет, Дазай быстро трёт подушечкой пальца точку от пасты. Та слабо размазывается, оставляя после себя синий хвост кометы. Он позволяет Куникиде под предлогом «обсудить» вывести себя из палаты. Срочно нужен свежий воздух, продышаться, собрать растерянные мысли в кучку. Он кажется сам себе неправильным и не собой прямо сейчас: никогда так не тарабанило сердце от одной лишь возникшей мысли. Никакого нормального обсуждения у них всё равно не выходит: Дазай не говорит, а Куникида только причитает своё «как», «почему» и «безответственно», видимо, приняв предположение о полиции за чистую монету. Ну и к лучшему. Дазай не хочет даже думать о том, что случилось бы, выскажи он свою безумную мысль вслух. Весьма вероятно, что Доппо бы спланировал с остальными способ повязать его и упечь в отделение для душевнобольных. Как хорошо, что души в Дазае особо и нет. Они прощаются на крыльце больницы, и какое-то время Осаму стоит на верхней ступени, провожая спину взглядом. На улице снова темно, время летит незаметно. Снег так и не выпал, хотя декабрь уже совсем близко, зато промозглый холодный ветер носит по дорожкам и голой земле остатки осенних листьев. Накрапывает дождь, воздух пахнет близкой грозой и тухлой безысходностью. — Вы не мёрзнете? — спрашивает Дазай зачем-то, когда поворачивает голову и замечает на парапете девушку в шерстяной коричневой шапке с подобием медвежьих ушей на макушке. — Нет. Всё лучше, чем в палате, — шмыгнув носом, отзывается она и, не поднимая взгляда, продолжает что-то рассматривать в своём телефоне. — А вот Вам в рубашке не стоило выходить. — Всё лучше, чем в палате, — парирует он и снова затихает. «Всё лучше, чем снег». — Значит, Вас выписали? — Сегодня, да, хотя я предполагаю, что ненадолго, — девушка поправляет шапку на светлых волосах, поднимает голову и поясняет, увидев хмурый взгляд: — Стрессы, срывы. На самом деле, я просто слишком часто плачу, наверное. — М-м… Сочувствую? — Не стоит, — она хмыкает и улыбается краем губ, вновь опуская голову. — Неплохо помогает справляться с эмоциями, когда их слишком много. Врачи Вам такого не посоветуют, но я считаю, что иногда без этого никак. Поплакать, чтобы успокоиться? — Тогда желаю удачи в Вашей… терапии, — Дазай разворачивается и уходит, не оборачиваясь. После промозглого ноября улицы изнанка больницы кажется ему душной и слишком стерильной. На него то и дело оглядываются: видимо, слухи о живущем в госпитале посетителе разошлись довольно быстро. Много внимания — не лучший спутник: рано или поздно, Дазай уверен, ему начнут носить таблетки-витаминки, чтобы с ума не сошёл ненароком. А он, кажется, да. — Я начинаю думать, что здесь всё нечисто, — Осаму прикрывает бесшумно дверь палаты и возвращается на привычное место. Снова укладывает ладони на постель, поправляет быстро одеяло на бессознательном теле и упирается подбородком в свои пальцы. — Как считаешь, мне стоит позвать медиума? Чтобы он покопался в твоей черепушке и нашёл там ответы. Без них как-то сложновато, Чуя, у меня мысли не сходятся. Куда-то делся весь его холодный и отстранённый рассудок, но это больше не удивляет. Было бы странно не вырасти ментально и не начать вести себя немного по-человечески после всего, что было. Собственные чувства, люди, события — даже для такого, как он, этого достаточно. Вопрос в том, насколько Дазаю это всё подходит. Вот кто-то плачет, когда сильно переживает. Он смысла не видит и вообще-то не особо умеет. Есть же люди, которые с рождения не могут ходить, а если произойдёт чудо и они встанут, то точно не сумеют сделать и шага поначалу. Нужно много лет реабилитации, тренировок, постоянного упорства. Так и со слёзными железами для него, только в ходьбе хотя бы больше смысла. Интересно. Значит ли всё это, что, проснувшись, Чуя лишится части своих физических возможностей? Столько времени в постели без движения… Он очень облажался. Сперва в детстве, и пусть кто-то может сказать, мол, «не умел и не знал, как, не вини себя», это мало похоже на оправдание. Они с Чуей напились крови друг друга до отвала, но зачинщиком Дазай всегда считал себя. Как и авторство всех планов, после которых Накахару штопали наживую, тоже принадлежало ему. И вот вроде бы вырос, вроде бы что-то понял, а всё в итоге окончилось здесь: снова палата, снова тело без сознания, снова он — думает, где совершил ошибку. Может, оно всего не стоило этого. Может, он зверский эгоист. Никто не мог бы осудить Чую за то, что он, после всего, не хотел с ним иметь ничего общего. Неопытная псина искусала ему всю ладонь, а потом удивилась, с чего вдруг этот человек так опасливо смотрит на неё. Проблема в том, что он считает себя правым в большей степени, но это всё ещё ничего не меняет. Планы сколько угодно могли быть филигранными, слова… ну, как умел, так и говорил. И на доле Чуи висят все эти переломы, ушибы, царапины и несколько шрамов на теле самого Дазая. Словом, Чуя принял самое адекватное решение: больше не нагнетать, не контактировать и работать вместе лишь тогда, когда вынуждают обстоятельства. К последствиям таких штук он хотя бы приноровился, а вот к Дазаю, который действительно, без шуток, пытается вызвать его на задушевную беседу, — точно нет. Станет ли ему самому легче, если разговор всё же состоится однажды? Наверное. В теории. Дурацкая людская черта, которой он тоже заразился вместе с остальными качествами: считать, что всё закончится, когда скажешь последнее слово. Но ведь будет ответ, который не предугадаешь. Даже то, как хорошо он знает Чую вдоль и поперёк, не даст карт-бланш. Чуя может ударить, если ему всё покажется оскорбительно-отвратительным; может просто уйти, сказав «разбирайся с этим дерьмом сам»; может наоборот остаться и попытаться в своей милой человечной манере помочь: «ну, м-м, хреново тебе». Дазай не пытается верить в лучший исход: как показала уже жизнь, его лучшие исходы почти всегда приносят проблемы кому-то другому. Как оно было бы в идеальном раскладе? Ну… Чуя бы выслушал. Вздохнул так, как умеет только он, будто пламя собирается выплюнуть изо рта. Закурил бы и помолчал какое-то время. «Ну давай попробуем с этим разобраться, наверное». Вот это и есть максимум, потому что когда тебе на голову ссыпают тонну признаний, объяснений и просьб, да ещё и человек, с которым отношения всегда были обоюдоострым клинком, другого ответа не находится. Может, он додумывает опять за других: люди научили его удивлять, а Чуя — в особенности. И вся проблема в том, что спросить Дазай даже не может. — Да уж, — бормочет он вслух хрипло, ткнувшись лбом в сложенные ладони. — Кажется, я очень сильно испортил тебе жизнь. Хочешь, испорчу ещё сильнее? Он даже сам не замечает, как крупно и нервно вздрагивают плечи. Всё-таки плакать он так и не научился, но в сухих глазах всё равно пощипывает, а в теле, вместе с усталостью, копится кошмарный набор эмоций. Все они — как он сам, неправильные, искажённые. Вроде бы вина, но не получается до конца винить себя за всё; вроде бы страх, но дурацкая надежда не даёт ему прорасти полноценно; вроде бы отвращение, но загубленное, потрескавшееся от всех добрых слов, которые ему говорили. О, разговор. И что он в итоге собирался сказать Чуе? «Прости, что поливал тебя грязью всё время»? «Прости, что ты так и не дождался от меня чего-то приятного»? «Прости, что не всегда был рядом»? Было бы настолько проще — без всего этого. Было бы проще отпустить, заложить руки за спину, не пытаясь их тянуть. Не думать сейчас, что упустил очень много ценного времени, что всё могло быть иначе, будь он хоть немного другим. Был Двойной Чёрный — и нет его. А «Дазая и Чуи» не было и быть не должно. Но даже с этой, безусловно прагматичной и расчётливой своей стороны, он не может представить, как избавляется от яда в желудке. Тяжело. Словно отрывать какую-то жизненно важную часть себя — без наркоза или хотя бы местной анестезии. Отрезать раскалённым ножом, выскабливать и тянуть до надрыва сосудов. И всё равно не получить желаемого, потому что, ох, грёбаное человеческое сердце, работает совершенно не так. — Лучше бы у меня получилось, да? Одна из тех попыток. «Нытик, — говорит ему голос Чуи в голове: припечатывает так же, как делает шаг: весомо и с грохотом ботинка. — И что, твой этот Ацуши подох бы на берегу реки? А Рюноске и Гин в трущобах, зарезанные какой-то швалью? Моби Дик бы рухнул на город? Или подставленное Агентство проиграло бы Достоевскому?» Ну да. Вот тебе чаша весов: ты не спас двух самых важных людей в своей жизни, зато спас свою новую семью и целый город. Чувствуешь гордость? Или грешки ползут по спине? Дазай трёт лицо, зарывается пальцами в волосы и, кажется, в один момент все же ощущает на языке солоноватый привкус. Вместе с металлическим — от брызнувшей из надкушенной губы крови. — Прости, Чуя… что я такой. Я очень хочу сделать с этим что-то, но… Ему мерещится порыв тёплого воздуха у виска и жар, лёгший на спину, обернувшийся полосами вокруг плеч и задержавшийся где-то на ладони. Похоже на одно ощущение, которого быть не может, потому что монитор до сих пор звучит ровными, так и не ускорившимися сигналами. Но в этом таинственном, будто призрачном «чём-то» становится на секунду хуже всего, а потом понемногу легче. Может быть, он в итоге засыпает из-за этого. Может, из-за приступа асфиксии — горло пережало плотным комом. А может, организм просто устал бороться с тем, как Дазай к нему относится. Не очень ценная оболочка для всякой мерзости, скопившейся внутри. Сны всегда были мутными, неопрятными, грязными. Дрожали по углам обзора пыльными сгустками, молчали, смотрели иллюзорными глазами внутрь него и чему-то своему улыбались, будто увидели внутри какую-то шутку. Но не в этот раз. В этот раз они просто странные. Иногда ему снился этот забор на мосту, по которому можно было ходить туда-сюда, распахнув руки, но, к сожалению, так и не сорваться. И ржавая баржа, давным-давно утопленная и частично разнесённая в щепки во время войны в городе. Стройка с торчащей вверх, как вывернутый наружу скелет чудища, арматурой. И никогда Дазай не видел в этих снах, чтобы возле него кто-то находился. Кто-то незримый, без лица, сотканный из крошечных светлых пылинок, тянет к нему руку, когда он спрыгивает с забора на асфальт и приближается. Кто-то садится рядом, когда он перестаёт летать над пропастью, обернув пальцы вокруг железного крюка, который мог бы всадить в свою спину. Кто-то лежит на грязной земле в строительном мусоре и пытается с ним говорить, но звук рвётся на половине и превращается в сплошной звон. Он пытается потрогать этого кого-то, кажется, что кто-то пытается сделать это в ответ, и ровный высокий писк в ушах становится сильнее. Пульсирует и громыхает сердце, которого он не чувствовал во снах, но теперь оно есть и отчего-то паникует. Белые пылинки в его ладони мягкие наощупь, сжимаются и разжимаются под хваткой, как пух, и продолжают издавать этот страшный, тревожный, неправильный звук. Что-то отталкивает его ударом в грудь, но кто-то делает это сильнее и бьёт в плечо. Как предчувствие падения, в котором Дазай резко вздрагивает, открывает глаза и тут же отшатывается, едва не задохнувшись. — Чёрт, Чуя! Прежде, чем распахивается с грохотом дверь в палату и вбегает дежурный врач, Дазай успевает увидеть сквозь полутьму всё. Сплошную визжащую линию на мониторе, ответственном за сердце, утонувшие в теле кровавые полосы Порчи и грудную клетку — ровную, не шевелящуюся ни вверх, ни вниз. — Что Вы сделали?! Он позволяет оттолкнуть себя в сторону, делает бездумные шаги и упирается спиной в стену, задыхаясь. Тепло в ладони режет ему руку больнее и резче, чем любое лезвие. Оно остывает, растекается под кожей ледяной волной с проросшими через вены сталактитами, закупоривает сосуды и смещается под сердце жидким мерзким комом. Бескомпромиссная верная Исповедь: коснулся одарённого — обнулил, всё ведь так и должно работать. «… и ты должен понимать, что это не жизнь. Он бы не хотел оставаться таким до самого конца, сказал бы, что это унизительно. Дазай-кун, просто сделай это. Нам придётся, понимаешь? А получится только у тебя. Обнули его. Пусть Порча уйдёт, а Чуя-кун… наконец-то почувствует себя спокойным…» — Я не… Я не хотел… Это не я, это… — Вы прикасались к нему? — усталый и обеспокоенный врач поправляет что-то в проводах, расправляет ткань на теле Чуи, которое вновь обнимают следы Порчи: начиная с уложенных на постели рук, вверх по дышащей снова груди, до самого конца — к лицу. Он нет, он… Да. И даже не помнит этого, не помнит, как сквозь сон тянулся к светлым звёздам, а провалился пальцами под мягкое одеяло и тронул горячую, ещё живую кожу. И если бы что-то — кто-то, неважно — не выдернуло его, не заставило проснуться… Был бы в итоге и гроб под снегом, и чёрные-чёрные похороны, и цветы, и мафия в окружении стройного ряда могил. И лезвия тоже — теперь уже точно так, чтобы наверняка. А казалось, что сильнее, чем есть, ненавидеть себя невозможно. После всего, его временная петля похожа на бесконечный алкогольный трип с примесью наркотического тумана, постоянных мучительных отходняков и грёбаного снега. Декабрь наступает быстрее, чем должен был, проходит сперва несколько часов, потом суток, следом минует неделя. Больше Дазай к постели не приближается — сдвигает стул обратно к столу и сидит уже там, неотрывно наблюдая, как подрагивают и гнутся мистически полосы на бледной коже. Чуя не изменился. Так много времени прошло, а он такой же, каким был утром в выжженном лесу. Под его сомкнутыми веками не появляется чёрных теней, не сохнут руки и не становятся тоньше давно не используемые мышцы. Он дышит беззаботно, легко, глубоко, и никакой ИВЛ ему не ставят, потому что всё ведь в порядке. Просто спит он много-много дней, не благодаря Дазаю, а вопреки его действиям. В ту ночь он думал, что ему укажут на дверь, и, положа руку на сердце, он бы ушёл. Всё, что угодно, могло быть потом: или общежитие, или грязный номер мотеля, или другой конец страны, как он уже однажды делал. Пусть тогда всё было бесповоротно, кровь на руках стыла, а бинты свернулись белой змеёй на простреленной груди, сейчас ничуть не лучше. Может быть, даже немного хуже? Он знал, что такое смерть, не понаслышке и верил в неё больше, чем во что-либо ещё. Оду смерть забрала прямо на его руках — Чуя остался в своём балансирующем положении, не достучаться и не проснуться. Больше Дазай не препятствовал чужим идеям. Приходили незнакомые люди: медики, одарённые, учёные. Он ни разу их не остановил, потому что больше не имел на это право. Он бы и ушёл всё-таки, да только, стоило убедиться через дни, что Чуя снова дышит, и подойти ближе к двери, она распахнулась и впустила внутрь женщину с холодным взглядом и поджатыми губами. Коё не сказала ему ни слова. Её кимоно прошуршало по полу, следом за ней потянулся прохладный воздух, заколовший лицо Дазая случившейся способностью. Некоторое время он стоял у выхода и просто смотрел, как она отводит с лица Чуи густые, не потерявшие медного блеска пряди. А позже, пока он пытался захлебнуться водой из кулера и сглотнуть до сих пор режущее горло ощущение, к нему приблизилась медсестра и тихо сообщила, что они «всё сделали». «Она считала нас милыми детьми, прикинь? Не знаю насчёт себя, но ты был тем ещё ручным кошмаром» Он вспомнил тогда смс, однажды присланную безбожно пьяным Чуей. Она затерялась среди бессвязного потока мата, проклятий, невнятных попыток что-то сказать и спросить. В тот раз Дазай, поняв, о ком речь, только хмыкнул: ну конечно, возможно, сестрица просто ошиблась, использовав множественное число. А оказалось, что нет. Коё правда не сказала ему ни слова, но сделала это одним простым шагом. Так в большой и ухоженной палате Чуи появилась вторая постель в самом углу. Сперва он к ней даже не приближался: излишняя драматичность в Дазае смешалась с промозглой ненавистью, заставив задаться вопросом, а заслужил ли он… всё это. Мягкую и удобную постель, в принципе нахождение в этой палате, всё не прекращающуюся заботу от Агентства и… и мафии. Причины ей не было, но в больницу по-прежнему приходили Мори и Хироцу, ещё несколько раз заглядывала Коё, незримой тенью волочился по кругу комнаты навестивший Акутагава. Никто из них с Дазаем не говорил, но не ощущалось и толики напряжения в их взглядах и движениях. Может, он их просто не замечал, потому что всё возможное напряжение скопилось внутри него самого. Не случилось в итоге острых лезвий, но только потому, что он не хотел доставлять лишних неудобств. Агентство и так было на взводе, городу он мог ещё как-то пригодиться. Те самые весы качнулись в обратную сторону не из-за выбора, а потому что иначе теперь было никак. Чуя любил этот город, наверное, он был бы разочарован, узнав, до чего Дазай его довёл, не сумев справиться с самим собой. Декабрь становился всё холоднее и тише. Хотя окна всегда были закрыты, казалось, что непогода проникла и в палату: так мёрзло, серо и тускло в ней было. Больше Дазай не пытался говорить с Чуей ни вслух, ни мысленно. Только и делал, что смотрел внимательно, а в голове было тяжело и чёрно. Знакомое, пусть и давно позабытое ощущение. Когда он вспомнил, почему испытывал его в последний раз, то решил уйти. Не на совсем, но в место, которому точно так же был обязан, как этому. — Очень глупое чувство, — говорит Осаму спустя неделю, опираясь спиной на ледяной могильный камень. — Вроде бы и никто не умер, а ощущение именно такое. Как думаешь, станет легче? Я бы не хотел. Голос плохо поддаётся, скрипит на отдельных звуках, язык ворочается слишком вяло. Под поясницей и подошвами ботинок скрипит белое полотно, в которое Дазай машинально опускает руки и тут же одёргивает. Снег тёплый, теплее, чем его ладони, но сминается в пальцах так же, как делало это одеяло. — Может, мне пора перестать надеяться? — спрашивает он негромко у кладбища. Дерево с чёрными голыми ветвями скрипит в ответ на ветру, бессмысленно и незначимо. — Скоро будет месяц, как его нет. Ну… То есть, конечно, он здесь, просто не полностью. Через месяц после того, как Оды не стало, Дазай уже оставил Цитадель Мёртвых, а вместе с ней и бочку с сожжённым чёрным плащом, пустые бутылки из-под саке и окровавленные бинты. Пересёк черту города, доехал на попутках до Камакуры, там, по старым связям, неизвестным мафии, сумел выбраться в Йокосуки, а после — до Кимицу, чтобы уже там залечь на дно. Вообще не далеко уехал, на чуть больше шестнадцати миль, но именно в Кимицу случились его девятнадцать лет, мотель и понимание. Чуи нет уже почти месяц, и желание уехать, сбежать от последствий, принятых решений и самого себя всё сильнее. — Ты тогда спросил, что у меня с ним, — хрипло продолжает Дазай, комкая в хватке края слишком тонкого для зимы плаща. — Я вообще ничего не понимал, знал только, что он должен быть возле меня и всё. Именно так, не «я возле него», вот такой вот я эгоист, Одасаку. А сейчас… сейчас я думаю, зачем ему это всё было. Он и так неплохо справляется. Что бы я ни говорил, он действительно хорош и в тактике, и в бою. Всё при нём, а у меня… Что у меня есть, Одасаку? «Ничего», — отвечает он сам себе. Ничего у него нет, кроме непомерной вины и невозможности её искупить. Ощущения, что всего секунды бы хватило, чтобы он неосторожно убил человека, к которому испытывал чудовищно сильные чувства. Чувства очень сложные, к сожалению, непонятные и запутанные. Они одновременно похожи и на ненависть, и на ту жуткую любовь, которую только можно себе представить. Они с Чуей ненавидели друг друга всегда, потому что очень хорошо понимали. И точно так же, по-своему, Дазай любил. И самый сильный яд в желудке, и глупые статуэтки в кабинете, и дешёвый «Кирин» с карамельными орехами. «Теккен» в аркаде и на приставке, мосты и крыши, бесконечные общие миссии и отчёты в кабинете, стук Морзе по стенам комнат и сумасшедшую человечность Чуи. О, как же сильно он ненавидел его в то же время за то, что Чуя посмел в ней усомниться. Дазай видел людей насквозь, потому себя распознать и не мог, зато очень ярко рассмотрел Чую. Только Человек мог быть настолько всепоглощающим, непонятным и в то же время знакомым для него. — Я ушёл тогда, — продолжает он негромко. — Когда всё случилось с тобой. Я ничего ему не сказал. Ну… Если не считать за послание то, что я взорвал его машину. Уверен, что он бы поехал за мной, чтобы найти, и… Не хотел, чтобы он меня таким видел. Не хотел, чтобы он вообще знал о чём-то. Так было разумнее, понимаешь, Одасаку? Для всех. Он бы считал, что его предали, и больше я бы не видел в нём это… это. Гораздо рациональней было бы то, что он меня ненавидит. И он в итоге мне сказал, что это так, но я всё ещё это видел. Было рано что-то делать, но я решил, что должен. Раз даже через четыре года не стало лучше ни мне, ни ему. Ладно-ладно, чёрт со мной. Ему легче не стало. Стало понятнее только спустя какое-то время. Через придурочную позу «богатой дамочки», через это надорванное, полное ужаса «Дазай!», пролетевшее звуком через поляну, в центре которой вершилось нечто из древних времён. Через пьяные смс с вновь разблокированного номера и «говори» в ответ на вопрос о желании умереть. Никакой долг перед Мори, мафией и городом не заставили бы кого-то, вроде Чуи, делать всё это. Никакое желание спасти Йокогаму не стало бы причиной тому, что он безрассудно использовал Порчу, просто веря, что Дазай в центре драконьей ипостаси способностей всё ещё был жив. Ничто не могло сделать с его красивым, повзрослевшим, но оставшимся таким же удивительно юным и светлым лицом нечто ужасное, когда он говорил о безумно дорогом Петрюсе. Тогда Дазай снова решил, что не время. Тогда он уже всё определил для себя и хотел всё сделать правильно для себя и него, но происходило так много и так невовремя. Теперь время есть, а Чуи нет. Есть декабрьский снег и сам Дазай в своей неумелой исповеди всё ещё неполноценного человека. «Прости, я просто хотел, чтобы ты действительно меня ненавидел» «Прости, ты вызывал у меня слишком много чувств» «Прости, мне страшно быть человеком» — Прости, Одасаку. Я, кажется, хотел быть счастливым, но не заслужил этого. Не после всего. Когда он возвращается в больницу — конечно, как иначе, вопреки всему, — то включает в палате свет и останавливается на месте. Это может быть порождением воспалённого холодом сознания, галлюцинацией от недосыпа, личным пожеланием действительно увидеть. Возможно, так и есть, но Дазай слишком не в себе, чтобы принять логическую мысль. — Привет. Он говорит это слабо и неуверенно отражению в окне. Там, чуть перед ним, объятый чёрным и тяжёлым плащом из кожи, с покрытой широкополой шляпой головой замер кто-то. У него карамельно-рыжие волосы, удивлённый взгляд голубых глаз и сурово поджатые губы, которые в итоге оттягивает усмешка. Весь он укутан в мрак и опасность, не похож на настоящего Чую, но всё-таки это он. Даже в худшие годы Дазай его таким не видел, он никогда и не был таким: как будто под лицевой маской сокрылось весёлое безумие. Чуя в отражении окна не отвечает ему и не шевелится, когда Дазай подходит ближе и становится рядом. Он не чувствует тепла от руки, к которой тянется пальцами, и смотрит на постель. Там, под одеялом, лежит тот, кого он знает и хочет вернуть. А в чёрном тумане окна — нечто иное, навеянное дурным восприятием и жаждой. — Значит, ты здесь? — слабо спрашивает он, и Чуя в окне ему улыбается: криво и снисходительно. Машет ладонью в чёрной перчатке и уходит в сторону. Когда Дазай следует за ним, всматриваясь в соседнее окно, наваждения больше нет. Всё-таки он сходит с ума. Какая досада, а ведь Чуя однажды сказал, мол, «когда-нибудь ты рехнёшься в край, и тогда я чёрт знает, что делать буду». — Радоваться, наверное? Так же забавнее, — говорит Дазай вслух, повторяя себя из прошлого. Того себя, которого очень сильно ненавидит, но не так, как Чую. Он отказывается верить в лучшее и то, что сам себе придумал. Отказывается верить, что сможет поговорить, потому что много ли в этом смысла? Те, кто говорят, что, если высказаться, станет легче, ни черта не понимают. Ему очень «никак», и это самое отвратительное чувство, которое можно испытать. Дазаю почти стыдно за мелькнувшую мысль, что… ну, может, будет проще, если Чуя никогда не проснётся. Чуя устал, сделал так много для Мори и Йокогамы в целом, для самого Дазая, а получил в ответ сверхурочную утомительную работу, бесконечные смерти близких вокруг и ушат дерьма за то, что понравился не тому человеку. Хотя «понравился», конечно, то ещё паршивое слово. Нравится ли он Дазаю? О, определённо нет. В Чуе очень много дурного и раздражающего. Любит ли он Чую так, что видит наяву шатающийся по палате призрак в неизвестной одежде и тонне безумного огня? Очевидно. К моменту, когда проходит ещё почти неделя, Дазай перестаёт отвечать на звонки. На смс отзывается точками, чтобы никто не бежал, сломя голову, в больницу — искать его. Теперь ему не «никак», теперь ему спокойно в собственной голове. Там, в подсознании, по палате ходит Чуя, который рассуждает вслух обо всём на свете. Он же невидимой рукой листает журнал: их принесли Хигучи и Гин, навещая, чтобы Дазай «отвлекался». Когда страницы на его глазах сами собой переворачиваются на музыкальную рубрику с рекламой новых гитар, Осаму надломано смеётся. — Не знал, что ты умел играть. Пел неплохо, а вот гитары… Прошедшее время в глаголах становится привычнее. Ощущение ползущих по спине тяжёлых мурашек — тоже. Чувство утраты ему уже знакомо и да, оно точно такое же: присыпанное сверху виной за всё, попытками просить прощения у умерших и обречённым признанием, что всё закончилось очень неправильно. Ода должен был жить и писать свои книги, а вокруг него крутились бы подросшие дети, каждый из которых хотел кем-то стать. Чуя должен был жить и просто быть в этом мире, потому что никто не имел право забирать его с этого света, который он любил. И, как иронично, в итоге он не просыпается, а Дазай продолжает наворачивать круги по палате и разговаривать то ли сам с собой, то ли с призраками в окнах. В один момент он оказывается слишком далеко от постели — в углу палаты, где темнее всего. Просто чтобы выдернуть вилку телевизора из розетки: тот подозрительно шумел по ночам и мешал вариться в собственном «нигде». Одновременно с тем, как провод падает вниз, и вилка болтается, как голова висельника, у стены, по спине Дазая ползёт ледяная волна. Он машинально бросает взгляд на кровать, и сердце впервые за долгое время пропускает ещё один удар. Но полосы Порчи на месте, Чуя всё ещё в своей постели — спокойный, красивый, как Спящая Красавица из сказок. А обнуление было. — О, — вслух говорит Осаму, приподняв брови и опустив голову, чтобы посмотреть, как раскачивается и бросает тени выдернутый штекер. — Я, конечно, слышал об одарённых, чьи способности вышли из-под контроля, но… Может, ему и показалось. Холодный ветер по телу мог быть из-за того, что декабрь всё идёт, а Чуя всё ещё не просыпается. В один из дней ему приносят какие-то таблетки и стакан воды, ставят на стол недалеко от второй кровати и уходят. Он даже не запоминает уже лицо медсестры: все они одинаковые, профессиональные, улыбчивые. Все они перед тем, как уйти, поправляют одеяло на теле Чуи, потому что имеют право. Дазай игнорирует таблетки, пусть мысленно и соглашается, что надо бы: жаль, что они наверняка не убьют его в такой порции. — Что это? — Витамины какие-то, — вздохнул Чуя, подталкивая к нему белый пузырёк без этикетки. — Мори-сан сказал принести тебе. Выпей. — Не хочу. Дазай вяло закатил глаза, накинул повыше сползающий плед и отвернулся лицом к стене. В комнате был ужасно тяжёлый запах всего и сразу: нестиранной одежды, пота, сгнивших остатков еды и какой-то дряни, которую он бы даже в здравом уме не смог распознать. Всё здесь лежало со вторника, вторник был… когда-то. Но он точно был, Дазай в этом уверен, потому что помнит, что Чуя его разозлил. Чуя ушёл, пообещав, что придёт, и они сыграют вечером в «Теккен». Дазай сказал, что ему плевать и он не собирается в этом участвовать. Чуя опоздал на два часа, потому что был в «Старом месте» с Флагами и очень долго психовал: Дазай же сам отметил, что не желает его видеть. А петля была удобной, и чувства были ядовитее всех прошлых раз. — Дазай, придурок, не беси меня, — пробормотал Чуя и настойчиво ткнул флакончиком в пухлую щёку, частично скрытую тёмными волосами. — Выпей — и тогда я свалю. Осаму перекатился по постели, чувствуя, насколько сильно кружится голова от каждого движения. Упёрся помутневшим взглядом единственного открытого глаза в Чую, скривил рот в трескающейся усмешке и произнёс: — Ни. За. Что. Он не знает, что это за таблетки, но правда, чувство опасности вовсе не то, что им движет в этот момент. Ему кажется, что он начинает о чём-то догадываться. Ацуши слышал звуки. Заключение испорчено не просто так. Одеяло не отогнулось само по себе. Аппаратура работала. Иероглиф «грязный» — часть «Порчи». В телевизоре работало несколько каналов, а не один. Дело было закрыто раньше, чем к нему прикоснулись. Тепло объятий не существует само по себе. Из глубокого сна вывело не собственное сознание. В окне ходит не призрак. Журнал листает не ветер. И Исповедь не срабатывает просто так. — Ты правда хочешь этого? — почти беззвучно спрашивает он, когда таблетки двигаются по столу ближе. — Чтобы я их выпил. Чуя. Это довольно жестоко. Я перестану чувствовать тебя. — Ну ты и придурок! Просто выпей это дерьмо! Если это то, что тебе нужно, ладно, я останусь, но не беси ты меня, а! — он поднял стакан с водой и грохнул его о тумбу так, что расплескалась половина. — Не заставляй меня думать, что ты сейчас откинешься! Стакан с водой поднимается над столом и коротко стучится о поверхность. Несколько капель вылетают от удара на поверхность, стекают по стеклянным стенкам и сползают вниз, рисуя мокрый круг. — Ладно. Как скажешь. Спасибо, Чу. Если он хочет, чтобы Дазай больше не думал об этом, пускай. Но, возможно, Чуя просто хочет, чтобы Дазай жил. И не было ничего, просто череда дурацких совпадений, последствия недосыпа и очень много снега за окном, искажающего восприятие. Ему очень-очень жаль. И очень тяжело от мысли, что Чуя нашёл самый лучший и действенный способ сбежать и никогда не просыпаться. «Только если он будет бороться», — сказал ему длинноволосый доктор, когда Дазай спросил, как помочь очнуться. Чуя, должно быть, очень устал от всего. Дазай тоже устал и просто ждёт, когда наступит самый глубокий декабрь. Но он так и не случается. Случается что-то ужасное. Ему сказали, что эти таблетки нужно принимать после еды. Пришлось спуститься в кошмарный кафетерий за батончиком мюсли. Живот сжимается от неумения нормально принимать пищу, переваривает сухой снек тяжело и болезненно, но главное, что таблетки стекают вместе с водой по горлу и там кружатся среди остывающего яда. Сегодня у него в планах ненавидеть себя чуть сильнее, чем обычно, и чтобы сделать это, нужно вернуться в палату и сказать обо всём Чуе. Через кому, вроде как, всё слышат. Дазай не привык тащить за собой слишком много лишнего эмоционального груза, нужно сбросить, чтобы стало снова «никак», пилюли не помогли — поможет другое. Поэтому он будет говорить до тех пор, пока весь яд не выльется. Потом — вспомнит о «слышащих» и о Чуе, которому все эти убогие чувства делают лишь хуже. И вот тогда… Тогда будет что-то ещё. Неважно, на самом деле, что именно. Он приходит в палату, приклеивая по пути улыбку. Вроде бы сегодня в больнице есть и кто-то другой, поэтому, ну, он может доверить им своё самое сокровенное. Пока все будут переживать и суетиться, если что-то пойдёт не так, он уйдёт. Куда-нибудь. Это то, что Дазай делает лучше всего на свете. И точно так же, как замирает всё тело, замирает он сам. — Чуя?.. К нему медленно поворачивают голову. Глядят, наклонив голову, голубыми глазами. Моргают спокойно дважды. Дёргают за катетер в руке и шнур от кардиомонитора, мгновенно завывшего одной линией. Остановка сердца. Чуя дышит и не спит. Это… это самое лучшее и одновременно ужасное чувство, какое можно было испытать. Он снова здесь, снова смотрит: с узнаванием, но лёгким недоумением. Сидит ровно на постели и шевелит красивыми тонкими пальцами, сминая одеяло в руках. Мягкие и немного сонные черты его лица заостряются, выводится вперёд подбородок от стиснутой челюсти. Злится. Понимает что-то. Дазая приваливает плечом к косяку, но он отталкивается одним движением, чтобы сделать несколько шагов вперёд. Побочные эффекты таблеток так не работают. Зато работает скользнувшая недавно в голову мысль: всё наконец-то случилось. Он решил не говорить ничего. Но Чуя жив. Больше ему ничего не нужно. Теперь — никогда. — Эй. Мини-мафия. Слышишь меня? — Дазай приближается на негнущихся ногах, не понимает чувств внутри, но они сильнее, чем яд, сильнее таблеток, сильнее всего, что когда-либо испытывал. Понимание. Это понимание и облегчение. — Ты… в порядке? Ударь меня, если да. — О-са-му. Прежде, чем он успевает полностью выдохнуть, чудовищная сила вжимает его в стену и поднимает над полом. Горло мгновенно сужается до игольного ушка, тарабанит и орёт сирена в голове, резкая, паническая, непредсказуемая. Воздух вокруг нагревается до лавового жара и полыхает чёрным пламенем, и всё, что он видит через алые пятна перед глазами, — это колышущиеся рыжие волосы, рваные бордовые полосы и зрачки, сузившие до точек. — Где, — хриплым дребезжащим басом цедят ему в лицо и сжимают только крепче, когда Дазай рефлекторно хватается за тонкие запястья. Волна Исповеди разбивается с глухим звоном о тело Чуи, горящего по контуру красным маревом. — Где он?.. Где Осаму? — Ч… Чуя… Посм… агх, чёрт! Посмотри внимательнее, это я! — Лжец! — Что тут… Дазай! Слишком много всего. Какофония звуков, голосов и криков врываются в бешено пульсирующие барабанные перепонки. Дверь в палату отбрасывает сильнее и ударяет о стену. Дазай только краем потухающего зрения понимает, что в спину Чуи целятся острыми, как бритва, когтями. — Стой, Ацуши! Он знает, что они все здесь, но даже не думал увидеть столько колеблющихся вспышек. Сверкает тонкое лезвие Гин и тянется вдоль стен чёрный Расёмон, застывает в дверях изумлённая Йосано и бросаются по потолку и полу фиолетовые вспышки дара Рюро Хироцу. И у самого затылка Чуи, подрагивая и едва не вскрывая наживую череп, застывают тигриные лапы Ацуши. — Где. Отвечай мне. Дазай видит их по-настоящему, но сознание фиксирует только почти полностью чистые белки глаз, струйку крови, стекающую из носа, и искажённый в яростном оскале рот. Его Исповедь бескомпромиссна и точна, работает только на людей, всегда действует на Чую, даже когда его тело горит божественным пламенем. Но только не в этот раз и не теперь. Впервые за всю жизнь Дазай, задыхаясь во всё усиливающейся хватке, понимает, что перед ним действительно Арахабаки. Вот только… — Дазай-сан! — Дазай, обнули его! — Замолчите! — он надсажено хрипит, пытается сглотнуть слюну ноющим от чудовищного давления горлом и обращается только к одному человеку. — Чу… я. Посмотри на меня, слышишь? Эт… это я. Пересохшие губы раздвигаются в улыбке. — Убью. Наверное, всё в итоге должно было закончиться именно так. Они столько раз клялись в этом друг другу. Но список планов на убийство был только у Осаму. И ядовитые чувства, которые в какой-то момент стали причиной искать счастья, — тоже. Он улыбается в ответ, искренне и спокойно, видя, как пелена темноты накрывает зрение. По краям искажается бордовым пространство, трещит по швам пол, в который упираются изящные бледные ступни, проступает на изнанке мира рваная рана, затягивающая в себя свет и воздух. И всё-таки он улыбается, несмотря на очень отдалённые крики. — Убей. Кислород, рванувший спустя секунду в лёгкие, как жидкое пламя — не хватает дыхания, чтобы принять его, только сиплый надорванный кашель вырывается изо рта. Больно бьются о сломанный пол ноги, вспышки мелькают и потухают перед глазами, но быстрее, чем Дазай осознаёт себя, тело рвётся вперёд и хватается пальцами за занесённую над Чуей когтистую лапу. Исповедь загорается впервые не холодным бледным лучом, а гневным синим огнём — струящимся и плещущим во все стороны. — Дазай-сан! — Не с-смей, Ацуши!.. — Дазай, он тебя… — Да не подходите вы, — он сам не понимает, что выбивается вперёд, глотая полившуюся в глотку кровь и сжимая кулаки. — Не дам. Это не злоба и не холодный расчёт. Не ярость, не желание уничтожать или мстить. Несмотря на боль, в нём есть только одно желание. Пусть сейчас ударят в спину, как когда-то сделал он сам, пусть попытаются убить без рассказанной причины, как он поступал всегда. Неважно, что случилось. Он уже позволил себе один раз похоронить близкого человека. Он похоронил второго в собственной голове. И бог — Арахабаки — может, и любит троицу. Но Чуе всегда было плевать на числа, мнение окружающих и чужие идеи. — Не подходите, — почти беззвучно хрипит Дазай, невидяще глядя из-под мокрой чёлки на всех, кто смотрит на него в ответ. — Дазай, это не он, это… — Это он, Йосано. Шатаясь на месте, с трудом оборачиваясь и совершенно не думая кружащейся головой, Дазай делает короткие рваные шаги, чтобы снова посмотреть в такое знакомое, несмотря ни на что, лицо. О, они и правда не понимают. Кто-то из них видел Порчу, кто-то нет. Дазай всегда видел за ней только своё. — Чуя. Прости меня. Пожалуйста. Он не успевает ни прикоснуться, ни выдохнуть. Всего секунда на то, чтобы сузившиеся зрачки дёрнулись, а бледные губы приоткрылись. И следом, как в замедленной съёмке, глаза Чуи закатываются под веки и закрываются. Пульс Порчи на его теле растворяется под кожей и больничной робой, и тело оседает на землю не плавно и красиво, а подкошенной куклой с обрезанными ниточками. Дазай безмолвно подхватывает его на руки, как делал много раз до этого. Чувствует, как дёргается внутри рефлекторная Исповедь, и понимает, что рушится на пол и сам. В ушах замирает писк остановленного кардиомонитора, он громче, чем удивлённые крики и напряжённый зов. Бледность снова застывшего лица ярче, чем вспышки на периферии. И яд окончательно разъедает внутри него всё до последней капли, потому что всё кончено. — Что с твоим блядским лицом? Убери это выражение, а то мне начинает казаться, что тебе не плевать. — Господи ты чёртов боже, как же ты бесишь! — Не смей сдыхать, если я тебе не разрешил. — Да мне похуй, что ты там придумал, идиот: ты кровью истекаешь! — Дазай! Ты в порядке?! — Да пошёл ты со своими разговорами, Осаму. И всё-таки, наверное, он полный идиот. Чуя действовал по «предсказаниям» лишь тогда, когда хотел сам. Сердце запускается заново, дёргается неумело и больно, стоит только ресницам дрогнуть, а голубым, чуть мутным, но всё таким же сумасшедше любимым им глазам приоткрыться, и длинному удивлённому выдоху вырваться изо рта. — Чуя?.. Ты меня слышишь? Должно быть, все они умерли, потому что в центре Порчи не выживают. И именно поэтому Дазай чувствует себя так, будто внезапно его когда-то самое большое желание сбылось. Потому что не бывает так, чтобы ослабевшие, но всё равно безумно сильные руки вдруг обнимают его за шею, тянут вниз. Его губы обжигает поцелуем, выпивающим через него ядовитые испарения яблока Белоснежки, и всё это так прозаично и сказочно глупо. Стоит ему на мгновение ответить, и Чуя, не выпуская его из хватки, отстраняется с самой яркой и настоящей усмешкой, на какую способен только он. — Наконец-то… Привет, чёртов Дазай.