Пятнадцать первых поцелуев

Когда-то давно — а если точнее, то чуть больше семи лет назад — он дождался наступления ночи и выскользнул из отведённой комнаты под покровом темноты. Коридоры жилого корпуса не были такими же пафосными, как этаж, где обитал босс: никаких ворсистых ковровых дорожек цвета крови и людей в чёрном с Фамасами наперевес. Простые двери, простые окна, простые лестницы и переходы, но тогда это всё казалось другим миром. Никто не мог видеть, как Чуя, раскрыв рот в по-настоящему детском изумлении таращился с высоты этажей через стёкла на город, разглядывал аккуратные таблички с номерами и ходил по стенам бесшумно, намереваясь рассмотреть и лампочки на потолке. Всё было очень в новинку, и пусть при дневном свете он себя сдерживал, как мог, ночью никто не запрещал соваться всюду и искать секреты изнанки штаба. Так один раз он обнаружил потайную дверь на лестничном пролёте: она вела куда-то вглубь здания и оканчивалась железной решёткой без какого-либо намёка на замочную скважину. В другой вечер ему попался новый выход на крышу, а оттуда как раз было удобно пролететь до вертолётной площадки, чтобы сидеть в центре замерших лопастей и сверлить взглядом гигантскую бледную луну. Со временем первичный восторг сошёл на нет: Чуя привык и к секретным лазам, и к вертолётной площадке, и к окнам, за которыми в бликах огней купалась ночная Йокогама. Перестали производить впечатление дорогие кабинеты и гладкие ткани костюмов, постепенно растущий запас денег больше не вызывал растерянности, а вежливые кивки более старших мафиози стали обыденностью. В какой-то степени, к своим шестнадцати он очень вырос. Дазай бы, конечно, с этим поспорил, и в тот период неизменно бы получил в лоб за это. — Добро пожаловать в мафию, Чуя-кун. Или мне стоит сказать «с возвращением»? — Спасибо, босс. Тогда, пожалуй, «я дома». Теперь ему почти двадцать три, и тот самый детский восторг вернулся с новой силой. Чуя смотрит прямо перед собой, придерживает поля шляпы, отвешивая уважительный поклон, а внутри чувствует себя так, будто впервые попал в парк аттракционов. Он только что вошёл в штаб, и уже на пороге получил такое количество приятных улыбок и пожеланий хорошего дня, что даже забавно: надо, наверное, чаще пропадать в параллельных мирах, чтобы потом тебя так встречали. По пути не попалось много знакомых лиц, но несколько лейтенантов его остановили с банальнейшими вопросами о возобновлении тренировок для новичков и местах, куда стоит отправлять запрос на новое обмундирование. В любой другой день Чуя бы вяло отмахнулся, пусть и пробормотал ответ. Но точно не сегодня. Возможно, прямо сейчас в кафетерии на втором этаже центральной башни уже обсуждают, как у него помутилось сознание после «вынужденного отпуска». «Не приведи господь Вас, босс, и правда решить, что это и был мой отпуск», — думает Чуя и нисколько не удивляется самому себе за ехидство. Нет уж, он слишком доволен — даже счастлив, пожалуй — стоять в этом кабинете вновь, в своей привычной одежде и под этим внимательным взглядом. — Чу-у-уя! Прежде, чем он снова открывает рот, со спины его обнимают тонкие детские ручки, а в поясницу бьются лбом. Элиза подпрыгивает на месте, оббегает его по кругу и складывает ладошки за спиной. — Привет, — Чуя приседает на одно колено и смотрит ей в глаза. Сперва Элиза склоняет голову направо, потом налево, и когда убеждается, что Чуя повторяет следом за ней, улыбается ярче прежнего и обхватывает холодными ладошками его щёки. — Рад тебя видеть. — Подожди ты с этим, у меня к тебе важный вопрос, — шепчет она заговорщицки, склонившись к лицу Чуи. — Валяй. — Я поставила три карандаша, торт и глаз, который Акутагава вырвал одному идиоту на задании, что Гин сказала Тачихаре, что Тачихара сказал старику Хироцу, что старик Хироцу не сказал лимоннику-Каджии, что ты целовался с Дазаем, когда проснулся. Это правда? В освещённом декабрьским солнцем кабинете раздаётся умилённое «ах!». Чуя игнорирует это — только внимательно глядит напряжённой Элизе в глаза, улыбается краем губ и кивает. — Правда. Хироцу-сан ничего не говорил Каджии. — Нет же, Чуя, ты глупый! Я про Дазая! — А что про него? Она громко фыркает, сжимает его скулы так, что становится больно даже глазам, и отпихивает Чую от себя. — Ну и ладно! Мне всё равно было неинтересно. И вообще это ужасно противно! Элиза демонстративно проходит прямо через стену, ведущую на улицу, но машет победно кулачком, когда Чуя клятвенно заверяет её, что и карандаши, и торт, и глаз обеспечит ей сам. О да, он чертовски скучал по этому всему. Не то чтобы работа в мафии состояла из общения с Элизой, но Чуя даже слишком к ней привязался, и видеть её вновь возле себя, понимать, что действительно вернулся… Ни с чем нельзя сравнить настолько сильное ощущение принадлежности какому-то месту и определённым людям. — Она, впрочем, не соврала, — замечает негромко Мори, и Чуя вновь поворачивается к нему, подходит ближе и с немого разрешения присаживается в кресло у окна. — Слухи разные ходят. Мне вот тоже кот намяукал о том, что случилось в больнице. — Кот? — Не пойми меня неправильно, Чуя-кун, — Огай игнорирует его переспрос, упирается локтем в подлокотник и укладывает щёку на свою ладонь, прищурившись, — но я готов признать, что обескуражен. Думаю, что не ошибусь, предположив: что-то произошло за время твоей комы? Просто врачебный интерес. Чуя не откидывается расслабленно на мягкую спинку, не смеётся на эти слова и не ведёт себя слишком вальяжно. Но чувствует себя абсолютно спокойным, когда мягко кивает. — Многое понял, босс. — И это многое связано с Дазай-куном? — Не только, — Чуя смотрит за стекло и жмурится от того, насколько светлым кажется ему зимнее небо. — Вообще-то, больше с самим мной. Знаете, не рекомендую, конечно, но побегать по чужим мирам — та ещё хорошая прочистка мозгов. — О-о, — задумчиво тянет Мори, и улыбка на его губах становится чуть видимей. — Значит, моё изначальное предположение было верным. — Вы знали с самого начала? Огай чуть качает головой и описывает свободной рукой круг в воздухе. — Не знал, а именно предполагал, Чуя-кун. По правде сказать, я думаю, что лишь один человек в этом городе действительно что-то смыслит в Книге, но никогда подробностями не поделится. О… Ну, вернее, теперь их двое. Сомневаюсь, что у того, о ком я думаю, был опыт с альтернативными мирами. Кстати говоря, не желаешь приоткрыть завесу тайны о том, что увидел там? На самом деле, Чуя не собирался распространяться обо всём. Теперь, думая о словах юного Дазая с плюшевым крабом в тонких руках, он понимает, что это не та история, которой он бы стал развлекать округу за бокалом вина и тарелкой прошутто. Был ведь один Осаму, чей опыт показал наглядно, к чему приводят подобные знания, и неизвестно, кто из услышавших в будущем уснёт спокойно после всего рассказа, а кто запрётся в четырёх стенах и будет долго размышлять о своих альтернативных версиях. Мори же вряд ли можно отнести что к первому, что к второму типу, но… Ха, это всё довольно забавно. А рассказывать-то ему в итоге нечего. Про что? Про мико, которая гоняла девятихвостого кицунэ по храму? Или про воровство Винстон Блю? Когда Чуя только-только понял окончательно, что вернулся, и улыбнулся ошарашенному Дазаю, мыслей о мирах почти не было. Только о собственном, том, в котором он видел смятение и облегчение в карих глазах, держался за мягкие тёмные волосы и дышал немного скованно, но всё-таки полной грудью. В тот момент казалось, что время остановилось для него, а потому раздавшиеся в палате слова услышал не сразу: — Охуеть. Ой. Ацуши, не запоминай. — А… Ага… Потом всё превратилось в какофонический бедлам. В палату ворвались перепуганные медсёстры и врачи, тут же они столкнулись с что-то быстро объясняющей им Йосано, которая всё равно то и дело отвлекалась, смотрела Дазаю в спину и одними губами выстраивала целые матерные поэмы. Оба Акутагавы поклонились единовременно и немо пообещали ждать за дверью, едва поняли, что падать обратно в обморок Чуя не собирается. Ацуши Накаджима мялся у стены и очевидно не мог найти своего места в жизни, а Хироцу-сан, чью макушку Чуя увидел краем глаза, смотрел куда-то в окно и был в целом спокоен относительно всего. Следом Чуя осознал, что пол под ним неровный, расколотый и пыльный, а Дазай выглядит так, будто его пытались душить. — Ты… — хрипло пробормотал Чуя и тут же откашлялся: горло вдруг чудовищно запершило. — А с тобой что? И почему здесь, э… все? — Потом поворкуете, Дазай, слезь с него, дай осмотр провести! — и прежде, чем всё ещё осоловевший и впервые настолько долго молчащий в его присутствии Дазай хоть что-то сказал, Йосано уже его оттаскивала за шиворот, как котёнка. В итоге обо всём ему рассказывал не он, а Рюро. Ну, как рассказывал: делился тем, что знает. — Вас не было месяц, Чуя-сан, — сказал он, когда после многочисленных процедур, сдачи срочных анализов и прочей дичи Чуе наконец-то дали возможность выйти в коридор на своих двоих. Поджидавший там с пластиковым стаканом воды Хироцу никак не ожидал, что на его слова просто кивнут. — Вы себя хорошо чувствуете? Чуя прислушался к себе. По-прежнему немного тянуло в горле, а ещё ему зверски хотелось в душ и почесать скребущую от пыли голую пятку, но в остальном… — Вполне, — он зачесал пятернёй волосы. Отвратительно: свалявшиеся в непонятное месиво кудри стали жёсткими и запутанными, как проволока. Затем выглянул через плечо назад в свою палату, где уборщица с грустным лицом пыталась подметать кафельную крошку. — Так всё же, что тут… — Мы сами до конца не знаем. Но, насколько успели понять, Вы вышли из себя, едва открыли глаза. Я, Акутагава-кун, Гин-кун, Йосано-сенсей и Ацуши-кун прибыли сюда, когда Вы уже… — тут Хироцу споткнулся о слова, нахмурил седые брови и уклончиво завершил: — Когда Вы, по всей видимости, пытались убить Дазай-сана. А после — вновь потеряли сознание. О. Значит, это всё-таки был Он и, предполагая, Чуя не ошибся. — Это не… А, к чёрту. Ты видел, куда ушёл Дазай? — Нет, — Рюро покачал головой, а его глаза вдруг прищурились, и взгляд стал понимающим, но хитрым-хитрым. — Но, если хотите слышать моё мнение, Вам стоит проверить свой телефон. Чуя проверил. Пока Хироцу, будучи доверенным лицом, подписывал в регистратуре какие-то бумажки, Чуя перебирал отданные ему из хранилища вещи. Одежда была постиранной и поглаженной, шляпу он надел раньше, чем брюки, а со дна металлической коробки выудил давно севший мобильник. Жестом попросил разрешения у персонала зарядить батарею от специального аппарата в углу. Дата на включившемся экране сбилась, показывала «1 января 2000 года», а время горело пятью часами утра, но ни это, ни разом начавшие приходить смс-ки и уведомления Чую не волновало. Палец не дрогнул, когда он разблокировал один конкретный номер. В ползущую ленту посыпались непрочитанные сообщения, и они тоже не имели больше никакого смысла. Только самое последнее, отправленное час назад: «С возвращением на нашу бренную землю. На твоём месте я был бы в ужасе» И оказалось, что так мало нужно, чтобы почувствовать себя ещё живее, чем прежде. — О, ты нихера не понимаешь, — губы сами невольно растянулись в улыбке, когда Чуя заблокировал телефон и отложил его на кресло соседнего стула, откинулся спиной на стенку позади и отсалютовал Рюноске, который всё ещё смотрел на него из угла со смесью облегчения и конфуза. — Чуя-кун? Чуя моргает и вместо больницы видит перед собой всё ещё заинтересованно улыбающегося ему босса. В этом кабинете, за этим столом, они не раз праздновали в узком кругу грандиозные победы и то, что Йокогама вновь выстояла. Возможно, ещё месяц назад Чуя бы пришёл сюда не просто так, а принёс с собой бутылку чего-нибудь баснословно дорогого и элитного, позвал бы сестрицу, с которой уже успел встретиться до этого и получить от неё удивительно крепкие объятия. Разлилось бы по бокалам ароматное вино и поднялся бы тост за то, что очередная авантюра Дазая с привлечением сторонних сил удалась, а город сможет сегодня спать спокойно. Но, ох, это была не победа мира над войной и не праздник, после которого городские службы и Отдел сходили бы с ума в попытке подчистить все последствия. Это был день, который Чуя намеревался провести с планом, появившимся у него ещё в ту секунду, когда он поставил на низкий столик чашку травяного настоя и приблизился к Дазаю в сером кимоно. — Ничего такого, что было бы необходимо для города или конкретно Порта, босс, — наконец отвечает Чуя и добавляет с негромким смешком, пожимая плечами: — Только если вам не интересно послушать о том, как Вы были директором музыкального лейбла и курировали группу «Портовая мафия». Это того стоило: выражение лица Мори, появившееся ровно на секунду, стоило всех потраченных усилий и всего этого приключения. Он пребывает в мягком шоке и немного — ужасе. — Какая… дивная история, — бормочет он в итоге, взяв себя в руки, а потом качает головой с улыбкой. — Но, пожалуй, я попрошу тебя придержать её на тот день, когда я буду достаточно при смерти, чтобы принять это за свой лихорадочный бред. А теперь, думаю, тебе пора. Наверняка есть некоторые люди, с которыми ты бы хотел встретиться. Они оба думают об одном и том же человеке, и Чуя в очередной раз понимает, что сделал всё правильно. Поднимается из кресла он даже слишком быстро и не задумывается о том, каким взглядом награждает его за это Огай. — Да, Чуя-кун, к слову, — его останавливают уже у самой двери, и Чуя оборачивается, вскинув брови. — В период вынужденного отсутствия накопилось немало дел по твоей части, и я ожидаю, что ты займёшься ими при первой же возможности. Но… — Но? Мори складывает пальцы в замок и смотрит в окно. Со спины невозможно понять, какое у него выражение лица, но в голосе Чуя слышит всё: и удовлетворение, и предвкушение чего-то большего, и — на удивление — очень много облегчения. — Но они не настолько важны, как баланс сил в городе. Так что это будет твоим первым заданием. Ступай и сделай так, чтобы мне больше не приходилось сомневаться в своих когда-то принятых решениях. «О, — думает Чуя, на секунду растерявшись. — Вот так просто?» Конечно, нет. Он не настолько глуп, чтобы не понимать: потом вся эта тема ещё не раз всплывёт в разговорах. Не напрямую, разумеется, но Мори будет использовать намёки и завуалированные вопросы, чтобы в итоге потаскать из ответов информацию. Быть может, это станет одной из тем, которую Чую позже поднимет в своей личной беседе с Дазаем — пусть тоже мозгами пошевелит в нужном направлении и желательно в этот раз без жертв. «Чу-у-уя, знаешь, как нам стоит поступить, чтобы все спокойно это принимали и не стремились покопаться в чужих трусах? Смотри, сначала я прыгну в море, а тебе нужно достать артефакт для перемещений во времени…» Это всё чертовски забавно, и Чуя старается не развивать мелькнувшую в голове мысль, ту самую, появившуюся у него целую жизнь — и мир — назад. Дальше ждать он не собирается точно, а последствия… Они будут. И он будет с ними разбираться, потому что больше не хочет бежать. Правда, сперва необходимо сделать ещё кое-что. Он шлёт Дазаю короткое сообщение — место и время с серьёзным запасом в виде получаса: придурок всё равно опоздает. А потом медленным и спокойным шагом идёт пешком через все этажи до самого нижнего. По пути встречается вновь сестрица Коё, и её лицо до сих пор заметно полыхает от накативших эмоций. Она берёт с него слово обязательно встретиться днём позже за чашкой чая и беседой «о всяком», но Чуя уже сейчас понимает, что именно за вопросы ему будут задавать. И пока что не собирается об этом беспокоиться. В курилке он находит Хироцу-сана и Тачихару, который всем своим видом пытается сделать вид, что ничего ему не интересно и вообще всё так, как и должно быть. — Чуя-сан, — в итоге он всё же не выдерживает и резко взмахивает рукой. Непотушенная сигарета в его пальцах врезается в стенку и сыплется жёлтыми звёздами на пол, — а Вы… Я тут слышал… — Прежде, чем спросишь, Тачихара, подумай, сможешь ли отрастить себе пару железных протезов вместо рук, которые я сломаю. Мичизо мигом тушуется, бормочет что-то себе под нос и покачивается с мыска на пятку, а Чуя ловит взглядом смешинки в понимающих глазах Рюро. Акутагава, которого он надеялся встретить, сейчас не в штабе, но зато здесь Гин. Через неё получается передать не то чтобы послание, а так, заметку на будущее: «я тут подумал, что мы могли бы собраться как-нибудь за пределами штаба». Он правда хочет этого, потому что… Ну, Чуя смотрит на её юное лицо, наполовину скрытое маской, и видит, как спереди гнётся ткань, когда Гин улыбается на его предложение. И в её серых глазах появляется какое-то очаровательное, давно забытое им тепло. Он не понимал, как стал многое считать обыденным и неважным. Не понимал, что можно так сильно скучать по людям, которые всегда рядом, но стоит их забрать, стоит увидеть записи в кровавых книгах и девичий стан в неподходящем для него костюме, и мозги действительно встают на место. Больше всего он не хочет повторять ошибку, совершённую Дазаем с красными реками на плечах и стылым взглядом из темноты. На улицу Чуя выходит с полным отсутствием кислорода в груди, чтобы вдохнуть его таким: морозным, колющим смешно нос изнутри, полным посторонних ароматов, но родным и знакомым. Декабрь в Йокогаме никогда не был особенно снежным — город становился тускло-серым, приземлённым и оживал только к середине месяца, когда начинали открываться уже привычные рождественские ярмарки и вывешивались праздничные огни. Тогда Йокогама свежела, если не считать трупов, которые охотнее всего отправлялись в ледяную воду в этот период времени. И Дазая, с которым они копали могилу помершей собаке и которого после пришлось держать за шкирку, когда он с огромным воодушевлением в глазах потащился к гирляндам на фонарном столбе. Чуя встряхивает волосами, запахивает плотнее забранное из кабинета утеплённое пальто и сбегает по ступеням. Плевать, что под ногами не снег, а грязная мягкая слизь, в которую превратились сугробы, — перед глазами-то дивно, красиво. Сильно пахнет талыми осадками, выхлопным газом и резиной, но это всё-таки запахи его мира, его дома. Зимой возле головного штаба всегда тянет сыростью и пейзажи становятся монохромней некуда. И тем не менее, оно делает его душе действительно лучше. Это лучше библиотеки бога, дорогущего особняка с камерами, вида с храмовой горы и, конечно, всяко лучше сада с качелями. — Семь? — изумлённо переспрашивает леди в цветочном, и Чуя кивает. — Ох… Хорошо, как скажете. Должно быть, она сейчас думает, как бы так помягче подобрать слова и выразить соболезнования: никто просто так не стал бы просить семь букетов белых эустом, по четыре цветка в каждом. Очевидно, куда и зачем ему столько, но Чуя только спокойно бродит туда-обратно по небольшому магазинчику, полному вкусных ароматов, и слушает, как неловко шуршит стеблями продавщица. Нет никакой глобальной радости в том, что он собирается сделать, но сделать это чудовищно необходимо, так же сильно, как поговорить со всеми. Как встреча, которую он назначил. Просто перед этим… есть люди, которым он хотел бы сказать «спасибо». — Спасибо. За всё. Так Чуя и делает. В отличие от той ноябрьской ночи, в которую он пришёл, нет ощущения близкой бури и сердце не колотится в неправильном волнении. Ему в затылок не целятся обязательства и сомнения, душу не тянет к земле мыслями о том, как стоит поступить. К первым пяти могилам он складывает цветы с чуть грустной, но всё же искренней улыбкой и выпрямляется, закинув оставшихся два букета на плечо. — Знаете, что? — говорит Чуя, поднимая взгляд к светло-серому небу. — Я чертовски позавидовал в один момент другому себе. У него были вы. А потом так что-то подумал и понял: прошлое я себе не верну, а вот поправить настоящее — вполне. Жаль только, что не могу вот так прямо сказать, с глазу на глаз. У того Чуи правда были они все, но там же, на другой стороне, у Дазая в один момент не осталось вообще никого. Вот такой паршивый баланс во вселенной. По крайней мере, он правда может сделать что-то для своего мира, и оно ощущается теперь, после всего, таким огромным и значимым, всеобъемлющим, важным, хоть и на самом деле касается только самого Чуи и этого конкретного Дазая. Всё-таки мир — удивительная штука. Чуя салютует двумя букетами и разворачивается. — Ещё загляну. Помучаю вас всякими мерзкими подробностями о том и об этом. До следующей могилы чуть в отдалении он добирается короткими прыжками. Пустующее кладбище полнится шуршанием голых ветвей и отдалённым шумом морского прибоя, но в большинстве своём оно тихое и умиротворённое. Чем ближе к тому самому надгробию, тем спокойнее, такая вокруг него атмосфера. Шестой камень стоит на вершине холма и скрывается под сенью дуба. Вдалеке от всех, с гравировкой имени латинскими буквами. Чуя бывал здесь всего один раз. Тогда — просто чтобы убедиться, что всё действительно случилось, и данные не врут. Он не сказал в тот вечер ничего: простоял молча битый час, сжимая и разжимая кулаки, коротко кивнул то ли сам себе, то ли могиле и ушёл, задаваясь вопросом, зачем на самом деле приходил. Может, в тайне надеялся увидеть другого гостя, может, просто для успокоения почему-то орущей совести. Может, как и месяц назад, спросить совета о том, что делать. Или для всего сразу. Как-то у него вошло это в привычку — мёртвых беспокоить. С живыми посложнее. В этот раз Чуя тоже не говорит ни слова. Опускает эустомы к основанию камня и, придержав шляпу, кивает медленно — даже больше это напоминает уважительный короткий поклон, обращённый к имени. Он сказал всё, что получилось и не очень, двум другим версиям Оды Сакуноске, а эта… этот Одасаку, наверное, и так всё прекрасно понимал. На секунду, когда Чуя отходит в сторону, он задумывается: а наступит ли однажды момент, когда не по отдельности, а с Дазаем получится сюда прийти? Ну так, чтобы вспомнить: они ведь были всё-таки вместе в эти моменты. Условно, чертовски натянуто, на двух концах этой тоненькой ниточки, но были. И у них обоих были эти люди: «Флаги» у Чуи и Ода у Дазая. Теперь никого из них не осталось, а ниточка-то держится, и не в последнюю очередь благодаря им всем. Последний букет он картинно расправляет, стоя у края обрыва. За его пределами всё такое же море, только в этот раз оно спокойное, пусть и чертовски тёмное, а сверху — много серого неба с прожилками в облаках, за которыми видно слабое солнце. И надгробие ничуть не изменилось, даже цветы на месте. Свежие. — Итак, — сообщает Чуя, закуривая, когда кладёт к другому букету свои эустомы. — Я вернулся из небольшого, м-м, путешествия. Хочешь послушать, что интересного узнал? Предсказуемо, Артюр ничего ему не отвечает. Чуя в этот раз не садится на землю — пальто жалко, но это не мешает ему расслабленно бродить туда-обратно, меся дорогими сапогами снег. — Во-первых, Дазай всё-таки сложная сука, ничего не изменилось, — говорит он, махнув сигаретой. — Во-вторых, даже без вас с Полем в мире вечно творится какой-то пиздец. Даже там, где способностей нет, меня не соединяли с Арахабаки, а вокруг только пони скачут и матерные стихи пишут. Выдохнув белёсый дым, он смотрит на чуть побитый временем, но всё-таки целый надгробный камень. Вспоминает сказанные много-много вселенных назад слова и вздыхает с облегчением. — В-третьих… Раньше я себе бы язык откусил за это, но меня тут уйму раз учили быть честным с собой, поэтому скажу, как есть. Хреново, что у вас с ним так всё вышло. Ну… Чёрт с ним, с Полем, у тебя всё так получилось. Не то чтобы это что-то значило: ты там, где и должен быть, Рандо-сан. Щёлкнув недокуренной сигаретой, Чуя отправляет её маленькой блестящей точкой куда-то далеко от себя. Следит, как она, объятая красным сиянием дара, удаляется и пропадает за оврагом, а потом коротко приподнимает шляпу и салютует ей могиле. — Но я хотя бы рад, что успел всё понять раньше, чем мы с ним закончили так, как ты и Верлен. Увидимся ещё. Чем ближе он к назначенному месту, тем сильнее ощущает проснувшееся волнение. Не параноидальную тревогу — вечный спутник в последние годы, а именно щекотное переживание. Предположить, как именно пройдёт встреча, Чуя не может. Только собирается быть действительно честным, возможно, пошутить по инерции где-то в процессе, потому что знает: с Дазаем иначе не получится. Это точно не история про «я люблю тебя» и «я тоже тебя люблю», у них своя, потрёпанная атмосфера, больше всего похожая на сумасшедшее противостояние. Шаги даются свободно, собственное тело кажется правильным и знакомым до последней клеточки, но каким-то… обновлённым, что ли? Будто наконец-то смог выспаться. Впрочем, вроде как, для своей реальности, он действительно спал целый месяц. Сразу за входом в скверик с прудом, деревьями и скамейками Чуя останавливается, действительно удивлённый. Потому что да, он правда написал время с сильным запасом, а сам пришёл сюда почти за целый час до нужного момента, чтобы привести голову в порядок, ещё раз продышаться, подумать немного и скурить пару-тройку горькой «Летучей мыши». Но Дазай, как и всегда, имеет какие-то свои планы и следует только им. Он выглядит, как сраная картина в этой зимней атмосфере. Среди чёрных ветвей, старого камня и прожжённой окурками древесины, Дазай просто сидит на краю скамейки, положив ногу на ногу, а всё равно умудряется быть чертовски красивым. На нём тёплое коричневое пальто и грязные на подошвах сапоги, тёмные волосы припорошены тающими медленно снежинками, и смотрит он куда-то вперёд, хоть Чуя и сомневается, что на что-то конкретное. «Ух ты», — растерянно думает он и сглатывает. Тот момент пробуждения… Он был тогда не в себе, потянулся почти вслепую и схватился так сильно, как получилось. Хотелось убедиться и быть уверенным, что точно дома, что не зря сжигал свои переживания в божьих кулуарах. Убедился, а потом всё закрутилось слишком быстро, и он решил, что теперь время есть. Уверенность никуда не делась, желание поговорить — тоже. Ну… И другие желания, конечно, не исчезли. Вот только как бы он ни готовился, всё равно чувствует себя в этот момент заворожённым, пропавшим. Дазай ничуть не изменился, разве что круги под глазами стали чуть заметнее, а губы побледнели от холода. Но смотреть на него, как прежде, теперь не получается. Чуя не сравнивает его даже мысленно с другими версиями, не примеряет, на кого этот — его — Осаму больше всего похож. Просто видит его иным и замечает гораздо больше с каждым шагом. Дазай не оборачивается, когда Чуя приближается и садится рядом. — Привет. — Дивная погода, м? Мне даже кажется, что я могу слышать голосок феи! И вот это — правда ощущается, как возвращение домой. — А я слышу, что со мной разговаривает чёртов фонарный столб, — усмехается Чуя, склонив голову набок, чтобы заглянуть в посветлевшее лицо. — Ох, Чуя, — Осаму поворачивается к нему и щурит блестящие карие глаза, — я должен беспокоиться о твоём ментальном здоровье? Мне кажется, тебе стоит сходить к психиатру, если с тобой разговаривают фонарные столбы. — Тогда уж вместе пойдём, что ли. Тебе стоит проверить кукушку, раз с тобой общаются феи. Они молчат ровно несколько секунд, а следом Чуя не выдерживает и прыскает. Запрокидывает голову до хруста в шее и хохочет так громко, сколько хватает кислорода в лёгких. Второе дыхание открывается, стоит ему расслышать за этим чуть более тихие, не такие хриплые, как у него, смешки. Чуя спешно открывает глаза и поворачивается, не сопротивляясь желанию увидеть это. И задыхается резко наполнившим грудь воздухом, потому что да. Да, чёрт побери: это лучшее, что он видел за всё последнее время, и никакие вселенные с этим не сравнятся. — Нет, я серьёзно, — отсмеявшись, бормочет Дазай. Он откидывается на спинку скамейки уже более расслабленно и закидывает руки за голову, снова глядя куда-то перед собой. — Разве тебе не нужно проходить все эти унылые процедуры по восстановлению, проверки у дяденек в белых халатах? «Посмотрите сюда и скажите, что Вы видите». Или ты всем там руки поотрывал, чтобы не лезли? — Либо их запугали до меня, либо все просто уже хотели избавиться от моей туши как можно скорее. Я реально месяц коптил палату? — Ну, иногда же выходил на прогулку? — Дазай смотрит на него с улыбкой, но тушуется, когда Чуя вскидывает брови удивлённо. — Я про то, что жил это время в фильме ужасов про призраков. Не смотри так на меня, я отказываюсь верить, что сошёл с ума. Сошёл с ума? Призраки? Чуя поджимает губы, хмурясь, а потом изумлённо и несдержанно ахает, подавшись вперёд. — Подожди! Так их души… Да ладно. Ты видел других меня?! Осаму не отстраняется, но лицо у него странно бледнеет. Не делается грустным или отстранённым, однако что-то искажает это тёплое выражение, делает его растерянным и потухшим. — Других… тебя, — повторяет он, не спрашивая, а утверждая. — Давай по-другому. Ты видел палату, пока, м-м, спал? Тех, кто приходил к тебе? Докторов? Меня? Чуя ему отвечает не сразу, всё ещё слишком сильно пытаясь принять и осознать. То есть всё действительно было большим, чем просто его последняя божественная ипостась, выхватившая контроль над телом у местного Арахабаки. Кажется, чёртова сингулярность не подпускала к себе иные души, выкидывала их из тела, и сдалась только перед тем, кто был сильнее. Они все… Каннуси, школьник, поэт, актёр, вокалист, детектив — все до единого, они были здесь и видели другой мир. И большая часть всех иных Накахар никак не связаны со способностями и параллельными измерениями, знать не знают о Книге. Если они помнят, если у них сохранятся воспоминания… Вопрос остаётся прежним. Кому, чёрт побери, он ещё испортил жизнь? — О. — «О»? — уточняет Дазай. — То есть «нет»? — Не-а, — Чуя медленно качает головой и осоловело моргает, даже не заметив, как успел схватиться пальцами за чужое плечо. — Я… Не был в палате всё это время, Дазай. Это были они. В смысле… Чёрт, так, сейчас… — Значит, ты не слышал. Того, что я говорил. — Подожди секунду, — оттолкнувшись от руки Дазая, Чуя поднимается со скамейки и делает пару шагов туда-обратно. — Блять, ладно, тот, что из храма, сможет поговорить с кицунэ. Допустим, другой я тоже как-то разберётся. Школьнику всё объяснишь, если что, ты сам. Актёр… Я тогда напился в гримёрной, возможно… — Чуя. — А писака этот? Только если он не ширяется чем-нибудь забористым. Чёрт, а вор! Господи, я же… Какого чёрта?! Подожди, получается, они не вспомнят, они не будут знать… И они видели тебя, они!.. Его ладонь хватают внезапно и резко, тянут назад, и Чуя рефлекторно позволяет себя увести и усадить на скамейку, растерянно обдумывая всё. Тот же Цусима, он же там, на мосту, ему в чувствах признавался, а потом Чуя его поцеловал, а теперь… Или тот, который прятался от мафии… Некоторым он сам оставил послания, но в тот момент не представлял даже, что всё обернётся так. Теперь все они будут знать, каждая из других его версий, проснувшись у себя, будет не только разбираться с последствиями, но и мучиться осознанием, что столкнулись с чем-то необъяснимым, потусторонним. Встретили другого Дазая, увидели самого себя, лежащего в больничной постели. О да, он, конечно, сделал всё, чтобы отпустить свои переживания о других мирах. Но всё-таки… — Чуя, посмотри на меня. Он послушно поднимает голову и сперва не видит ничего, кроме запутанных блестящих линий между мирами. А следом, сквозь них, начинает проявляться нечто другое. Вместо шляпы с фиолетовым пером — просто копна тёмных, чуть влажных волос, смешно завивающихся на кончиках. Вместо чёрного-чёрного взгляда — глубокий карий, полный смятения и настоящей обеспокоенности. Вместо улыбки от безумного отчаяния — чуть потрескавшиеся, но кажущиеся даже на вид безумно мягкими губы. «…Они справятся, Чуя. А вот ты нужен своей реальности и своему Дазаю. Уверен, что он там места себе не находит и думает, что сам не смог в итоге поговорить с тобой, как следует…» Он опять делает это. Думает совершенно не о том, о чём следует в этот момент. Вбитое на подкорку чувство ответственности за других: сначала в Овцах, потом в мафии и снова в мафии. Не дать умереть, не дать оступиться, исправить чужие ошибки. Тогда — из-за силы, затем — потому что Исполнитель, а теперь — благодаря знаниям о других мирах. Но вот перед ним сидит Дазай, которого он искал через вселенные. Держит за руку — ненавязчиво, некрепко, словно сомневаясь. И эмоции у него тусклые, потёршиеся. Только что Чуя впитывал, как губка, яркий смех и весь этот очаровательный зимний образ, а теперь видит его таким. Он дома, как и хотел. Он рядом с Дазаем, с которым хотел поговорить. И делает всё хуже. — Дазай, — голос почему-то скрипит на звуках и плохо поддаётся, но Чуя всё равно продолжает: — О чём ты говорил в палате? И… Тогда. Когда я уходил, что ты пытался сказать? Нет ничего удивительного в том, что лицо у Дазая холоднеет, покрывается маской из инея. Он закрывается сразу, и Чуя начинает понимать, почему. Осаму был уверен, что Чуя всё слышал тогда и видел, что бы там в палате ни происходило. Возможно, что-то, что дало бы ему ещё больше понять отношение Дазая к себе. И тот поцелуй… Чуя просто хотел убедиться, и сделал это с человеком, по которому безумно скучал все эти дни, проведённые на той стороне Книги. Но как это выглядело для Дазая? Как для него выглядит сейчас признание, что ничего Чуя не слышал на самом деле? — Это не так интересно, как та твоя фраза про «других», — Дазай улыбается, но делает это не так, как Чуя бы хотел от него. За сыплющейся по краям маской видно сомнение, попытку пересобрать заново мысли и построить новый план. — Предположу, что Кни… — Я тебе всё расскажу. Потом, — спешно прерывает его Чуя, разворачиваясь полубоком, чтобы смотреть, как следует, ему в глаза. — Сначала ты. Что ты хотел сказать? Дазай кривит губы, дёргает плечом и закрывает веки, устало качнув головой. — Вот ведь. Чуя ведёт себя очень нечестно. Знаешь ли, требовать от меня повторять всё это и при этом не объяснять ничего самому… Довольно жестоко, не думаешь? Может быть, он прав. Поставить себя на его место… Был ведь Дазай, от которого Чуя яростно требовал ответа, и он тоже говорил с ним так. «Я уже пытался, а теперь ты хочешь, чтобы я сказал это снова, даже не зная, зачем тебе это». В этом есть что-то действительно эгоистичное. У Дазая был месяц лежащего в палате полутрупа, и он даже не был уверен, что Чуя когда-нибудь очнётся. У него не было других версий, сумасшедших приключений, новых осознаний и эмоций, которые всё ближе толкали к твёрдому решению: быть рядом, во что бы то ни стало, выслушать, рассказать в ответ и… И сделать всё, что получится, после, если всё это время думали об одном и том же. Они оба никогда не были святыми, боже упаси, два конченых идиота, слепых и побитых обстоятельствами. И Чуя, до последнего дня перед взрывом Книги уверенный, что был честнее с собой и с этой жизнью, в итоге оказался на шаг позади. Дазай первым попытался заговорить с ним вновь и первым что-то понял о себе, а теперь от него просят сделать второе первое движение. Вроде как, отношения работают немного не так. «Хах… Отношения. Ух ты», — второй раз поражается Чуя, с каким-то тёплым изумлением понимая, что сколько бы миров он ни прошёл, а Дазай до сих пор подкидывает ему неосознанно новые мысли. — Тогда начну я. Не про «других», — тут же добавляет он, когда Дазай заметно успокаивается, а потом вновь деревенеет. — Мне есть, что сказать. Будет гораздо проще и разумнее сделать это всё вместе с деталями истории. Но сейчас Чую внутри всего неслабо трясёт, колотится в предвкушённом желании сердце. Переполняют пока ещё непривычные, но очень вкусные эмоции, которыми хочется нахлебаться до отвала и чувствовать себя счастливее, чем раньше. Он хочет их себе и хочет того же для Дазая. И все эти бесконечные перемещения, осознания и принятия… Слишком долго и слишком расплывчато. У всего этого есть одна фраза. — Знаешь, не то чтобы я так всегда себя чувствовал, — начинает Чуя негромко, не отводя взгляда. Ему слишком важно смотреть сейчас Осаму в глаза. — Совру, если скажу, что так было всё время с момента, когда мы встретились. Ну… В какой-то момент что-то появилось, но я и не понимал этого, и не хотел даже понимать и разбираться. Но вот это всё случилось, и ещё раз, я реально тебе всё расскажу, всё, что захочешь — там много чего интересного происходило. А главное, что я понял кое-что очень важное. Он выдыхает, как перед прыжком в воду с моста, и зажмуривается на секунду, выбрасывая всё лишнее из головы, и улыбается Дазаю так, как никогда прежде: спокойно, искренне, очень тепло. — Я охренеть как сильно, чёрт побери, влюблён в тебя. Оказывается, это очень просто, когда ты точно уверен в том, что говоришь. Слова не выдавливаются с трудом, не дрожит интонация, не потеют в страхе руки. Ты просто делаешь это, будучи настолько в своих чувствах. И делаешь это перед человеком, которого знаешь грёбаную уйму лет, с которым прошёл безумное количество шагов. Которого хочешь знать и дальше, больше, интимнее. Чуя слишком в моменте, и потому не перестаёт улыбаться, даже когда с лица Дазая наконец-то спадает треснувшая маска. Оно становится очень живым, непозволительно юным и открытым. Вытягивается в изумлении, наливается слабым, едва заметным румянцем. Какая это всё не подходящая им приторная романтика. Но разве в этом есть проблема? — Я… — слабо произносит Дазай и тихо откашливается, моргая и отводя взгляд. Он смотрит куда-то в землю. — Наверное, ты прав. Правда нужно обоим сходить к специалисту. Мне вот к отоларингологу, чтобы слух проверили. Извини, мне сейчас померещилось, что ты… — Ты мне нравишься. Я влюблён в тебя. — Чуя, ты, кажется, не пони… — Сколько раз я должен повторить? Могу третий, чтобы до твоей дурной башки дошло. Я влюблён в тебя. В том самом смысле. Ну этот, блять, в котором ещё целуются, кольца друг другу дарят и клянутся в верности до гроба. — Нет, это я не понимаю, — Дазай поднимает голову и коротко встряхивает ею. Пряди его волос красиво взметаются и укладываются по-другому, обрамляя слишком наполненное эмоциями лицо. — Давай с самого начала. Месяц назад ты от меня шугался, как от прокажённого, и чуть ли ни за пальцы кусал, если я тебя пытался за руку схватить. Потом использовал Порчу, впал в волшебный сон Спящей Красавицы на несколько недель. Проснулся и… поцеловал меня в палате при всех. А теперь говоришь вот это. Я ничего не упустил? Чуя показательно жмурится, испытывая какое-то странное нежное веселье от происходящего. В нём сейчас столько удовольствия, что хватило бы на свержение гор и маленький апокалипсис. — Нет, всё верно. — Кошмар какой, — Дазай снова отворачивается. — Мне кажется, я нахожусь в каком-то дурном сне. Потом обязательно проснусь, а Йосано уже мне волосы на лобке бреет в форме сердечка. — Ты бреешь волосы на лобке? — Мы точно об одном и том же говорим сейчас? — Осаму вскидывает ладони и театрально жмёт плечами, почти, как его воровская ипостась. — Я, конечно, слышал, что у собак с их хозяевами выстраивается какая-то особенная связь, но чтоб настолько? Не уверен, как к этому отнесётся сообщество, но в целом, если обещаешь носить ошейник и приносить мне тапо… — Я тебе всё ещё могу въебать, не забывай об этом. То, что мне нравится твоё ублюдское модельное лицо, не означает, что я не могу его испортить за эти пёсьи каламбуры, — Чуя упирается локтем в спинку скамейки и укладывает щёку на ладонь. Теперь осталось самое сложное. — Вперёд. Твоя очередь. Он старается не думать о том, что всё мог неправильно понять. Появившаяся в библиотеке мысль всё так же не даёт покоя, крутится на периферии. Чуя не пытается думать о том, что может услышать. Он не думает, что будет зол непосредственно на Дазая, каким бы ни был его ответ. В любом случае, он сделал всё правильно. Теперь он честен с тем, с кем желал. А остальное… Остальное всё ещё будет потом. И всё-таки на секунду его сердце замирает и пропускает удар, когда Дазай приоткрывает губы, и с них срывается странный смешок. — Наверное, мне стоит пожалеть о том, что я, по сути, вынудил тебя признаться. Теперь то, что сам скажу, будет звучать странно. Но ты уж как-то смирись с этим, не все тут в лоб действуют, — он выдыхает, снова закидывает ногу на ногу и укладывает затылок на скамейку, чтобы посмотреть наверх и продолжить негромко: — Дожил. Рыжий карлик мне признаётся в высоких чувствах, а я словами тут давлюсь. Чуя делает со мной ужасные вещи, как и всегда. Ненадолго, но в сквере повисает тишина. Только деревья тихо поскрипывают на порывах ветра и где-то там, за ними, слышны звуки города. Чуя переводит взгляд: не потому, что хочет, а чтобы дать Дазаю возможность заговорить вновь. — Я тут вспоминал, как мы встретились первый раз в Сурибачи. Ты ударил меня столько раз, чтобы хватило на перелом, сотрясение и повреждения внутренних органов. Если что, гипс был настоящим, просто по треснувшим костям удары больнее всего, а тот металлический кастет на предплечье неплохо им противостоял. Я тогда тебя ужасно сильно возненавидел. Всё в тебе. И то, как ты выглядел, и как говорил, и как думал. Даже твоё дыхание меня выводило из себя. Прежде, чем Чуя успевает вздохнуть, Дазай поворачивает к нему голову. — Это были мои первые сильные эмоции в жизни. Я никогда и ни к кому не испытывал столько всего за раз. Мне хотелось тебя просто со света сжить, порвать на кусочки каким-нибудь изощрённым способом. А потом я подумал, что, если сделаю это, то не факт, что смогу их почувствовать ещё раз. Что-то настолько сильное. И решил, что буду просто уничтожать тебя изнутри до тех пор, пока в тебе не перестанет это гореть. Это звучит… иначе. После всего, что Чуя узнал, это звучит совершенно иначе. — Как умел, так мог, — продолжает негромко Дазай ставшим совсем тихим голосом. — И когда у тебя появились «Флаги», я стал ненавидеть тебя ещё сильнее. Не потому, что вроде как теперь были люди, которым ты был не безразличен. А потому что безразличен стал я. «…Бедный-бедный младший братец Осаму, ему так необходимо было твоё внимание и поддержка, а Чуя со своим юношеским максимализмом просто не хотел лезть в депрессивную топь навязанного компаньона…» Он понимает слова Верлена снова и признаётся себе, что всё так и было. Не испытывает вины за это, просто всё именно так. Такими они были. — Ты когда-нибудь пытался открыть «Полное руководство по самоубийствам»? — спрашивает Дазай и, не дожидаясь ответа, говорит: — Там есть занятная глава, которую я терпеть не мог. Как-то раз вырвал все её страницы и сжёг вместе с тем твоим кардиганом, он тоже меня раздражал. Там говорилось, мол, подумайте очень хорошо, зачем вы это делаете. Лезвия все, верёвки, яды. Это чтобы правда покончить со всем или чтобы привлечь внимание к тому, как вы себя чувствуете в этот момент? Вот тогда я её и вырвал. Понял, что оно перестало быть похожим на то, что мне просто всё это осточертело и было безразличным. Хоть в этот момент и хочется так сильно взяться за его плечо и дёрнуть эмоционально, Чуя себя сдерживает. Слушает, как заворожённый, и всё больше и больше видит связи, закономерности, последствия. — Мне Одасаку намекал. Что тут всё как-то нечисто, раз я то и дело ему жаловался на тебя, а когда эта тема заканчивалась, мне становилось тяжелее поддерживать диалог. Когда… Когда я ушёл, то не думал о тебе. Совершенно. Ты уж прости, было немного не до этого. Но, наверное, какая-то часть меня всё понимала гораздо лучше. Я подорвал тот твой «Ниссан», на котором мы объездили всю Йокогаму и её округу, потому что хотел всё оборвать. Я не заслужил ни его, ни эти эмоции, которые появлялись возле тебя. Но очень хотел, чтобы ты меня тоже ненавидел. Думал, что, может, ты поймёшь что-то, раз у меня не вышло. — Дазай, я… — Когда ничего не случилось, и ты не пришёл убить меня как предателя по приказу Мори-сана, то понял, что всё получилось, — не обращая на него внимания, произносит Осаму ещё тише. — Не мог этому радоваться, потому что потом… в один день, я всё понял. Почему тебя так ненавидел, почему пытался внимание привлечь, хоть и не знал, зачем это делаю. Почему бесили люди вокруг, которые возле тебя крутились. Почему хотелось тебе просто волосы все выдрать и, ты уж извини, глаза выколоть. У меня всегда не очень было с выражением эмоций, да, Чуя? Но вот такой я был. И только потом понял, почему. Он странно склоняется ниже, упирается локтями в свои колени и запускает длинные пальцы в вихры, ероша их и делая ещё более беспорядочными. — Ты был… Слишком. Во всём. Я сперва пытался найти в тебе подвох, а когда всплыла история с экспериментами над Арахабаки, на секунду подумал, что в этом и есть причина. Но ты был слишком человеком. Слишком собой. Так что всё это, связанное с Верленом и Рандо-саном, не было причиной. Это был просто ты. Мне тогда очень захотелось найти тебя и поговорить. Ну знаешь, нормально, по-человечески. Не то чтобы у меня это хорошо получалось, но… Одасаку больше не было, а он второй человек в моей жизни, к кому я испытывал сильную привязанность. Но ты-то был. Просто я подумал тогда, что вряд ли выйдет: и так уже всё испоганил, да и момент был не очень подходящий. Чуя мог бы с ним поспорить, но даже не пытается этого делать. «Неподходящий» — самое точное слово для всего, что с ними происходило. С ним самим. На волне укоренившегося запоя и усталой ярости, с которой он был готов убивать, не глядя, всё могло бы закончиться ужасно. Он может наяву представить себе это: Дазая, который, хоть и говорит, что понял, так до конца в себе и не разобрался, и себя самого, на взводе, взбешённого и преданного, облитого грязью этим долбанным решением. «Не говорю, не слышу, не вижу» — вот, каким был этот момент. И, положа руку на сердце, он был таким до недавнего времени, пока не вынудили раскрыть глаза, снять наушники и разлепить ссохшиеся губы. Ничего бы у них тогда не получилось. Не то время, не тот возраст, не то понимание. Только вот значит ли это, что сейчас будет так же? — Потом всё очень быстро закрутилось, — продолжает Дазай, всё ещё не поднимая головы. — То, что произошло с Ацуши, война с Гильдией, потом сразу эта чертовщина с Фёдором. Каннибализм и «Смерть Небожителей». Знаешь, не до того было. Я тогда хотел только одного: отдать этим людям — Агентству и в какой-то степени мафии — долг. За прошлого себя. И вот в этот момент Чуя понимает, что они, на самом деле, безумно похожи. Не только в своих сломанных, покалеченных чувствах, но и в том, как действуют теперь. Всё для других — ни грамма себе. Чувство, что ты кому-то обязан: за свою жизнь, за второй шанс, за чувства, которыми одарили. Как же так — тебя приняли в семью со всеми этими мутировавшими тараканами, а ты даже не отплатил за это? Не деньгами, а самим собой. И стоило только провалиться в звёздную пустоту между вселенными и пройтись по созвездиям, Чуя было решил, что всё правильно. Он делает это для других, для тех, кто не был им или Дазаем в обычном понимании. А делал это в итоге, на самом деле, только для себя, когда по факту настоящий человек, с которым он так и не сплёл более сильную связь, находился всё это время рядом. — Слушай, Дазай, я… — А когда понял, что можно выдохнуть и правда сделать для себя что-то, — негромко говорит Осаму земле перед его глазами, — то было поздно. Ты уже ничего от меня не хотел. Ты вообще не изменился, Чуя. И бесил меня даже сильнее, чем раньше, клянусь. Но я-то хотел уже другого, а тебе это было всё не нужно. Так вот и… так вот и получилось всё это. Наверное, ты не это хотел от меня услышать, хотя я надеюсь, что у тебя там в кармане диктофон включён. Поставишь себе эту речь на звонок, я тут признаюсь в том, что был тем ещё ублюдком по отношению к тебе. Он смеётся негромко и ломко. Хоть и не настолько тяжело, как прежде, но всё же, и Чуя не сразу, но понимает, почему. Настолько поразительная в своей простоте мысль едва не заставляет его натурально ахнуть в изумлении. Безусловно, всё то, что рассказал Дазай, — та ещё параша. И придётся очень, чёрт побери, долго с ним это обговаривать, обсуждать. Возможно, они в процессе попытаются убить друг друга: не исключено, что у обоих добавится шрамов, а Мори соберёт срочный военный совет, потому что где-то на горизонте Йокогамы загорелось тревожно-алым. Но это ведь… Совершенно ничего не меняет. А Дазай, сидящий тут сгорбленным и замолкшим, думает, что да. Чуя выдыхает, снова собирает в лёгкие воздуха. И потом, как когда-то давно, просто тычет локтем в стройный бок и усмехается тому, как Дазай рефлекторно взвивается и смотрит на него удивлённо. — Ну да, ты тот ещё говнюк, если честно, — говорит Чуя, не имея возможности прекратить вновь улыбаться. — И я с огромным удовольствием оторву тебе пару конечностей за это, ты только попроси. — Разве так себя ведут с людьми, которым только что признался в любви, Чуя? — губы Дазая дрожат на кончиках, наверное, в самой неумелой и слабой, но в то же время искренней улыбке, которую Чуя когда-либо видел. — Ты вроде как должен меня на руках носить, по голове гладить и нести всю эту очаровательную чушь про «о-о-о, ты ни в чём не виноват, ты не хотел этого», бла-бла-бла. — Фу, я точно не собираюсь таскать на себе твою тушку, о твои чёртовы колени порезаться можно, рыба ты костлявая. — Да уж. Я тоже не имею никакого желания прикасаться к такому мягкому и влажному слизняку, как ты, — Дазай выпрямляет спину и вновь садится ровно, раскрыв ноги. Теперь его поза открыта полностью, пусть он и заметно осекается, когда Чуя фыркает. — Замечательно поговорили. Теперь возьмёмся за руки и пойдём искать радужных пони? Кстати, я не люблю шоколадные коржи, но мне нравятся персиковые торты-мороженое. На случай, если ты решишь заказать десерт на нашу помолвку. — Меньше, чем на фисташковые, не соглашусь. — Да? О боже, я и забыл, что у тебя не только в одежде омерзительный вкус, но и в еде. Зелёная фисташковая дрянь, Чуя! Лимонный карааге! — Блять, а я-то думал всё, что забыл… Тебе, может, ещё плюшевого краба в тире выиграть? — Может, и выиграть, — тут же соглашается Дазай. — Это тоже, я так понимаю, связано с «другими»? Давай уже, не делай вид, что тебе самому не хочется рассказать. Чуя вновь поворачивает к нему голову и склоняет её набок. Хоть к Дазаю и не вернулась эта лёгкая усмешка, какая была в самом начале, ощущение такое, будто сейчас он действительно чувствует себя гораздо лучше прежнего. Честнее. Это завораживает. Он весь целиком — завораживает. И он самый настоящий. Это просто невозможно: то, как становится щекотно под сердцем и на лице, когда Чуя понимает в очередной раз, что это не иной мир. Не другой Осаму. Настоящий. И они только что действительно разговаривали! По-своему, конечно, но этого никто у них не отнимет. — Сначала договори, а потом моя очередь. — Я всё сказал. — Нет, не всё, — настойчиво продолжает Чуя. — Вперёд. Или ты не узнаешь, что в Книге есть мир, где ты был женщиной. И вором бриллиантов. И гитаристом. И актёром, который играл самого себя. Кстати, сериал про нашу жизнь назывался «Проза бродячих псов», забавно, да? Как и с боссом, это того стоило. Вот это выражение лица у Дазая, когда он поперхнулся воздухом и издал такой звук, будто внутри него только что погибла в страшных муках чайка. Чуя смеётся громче прежнего и без всяких лишних мыслей хлопает Дазая по спине, пока тот пытается откашляться. — Ч… Что, прости? — переспрашивает он, с трудом отдышавшись. — Подожди, так, мы всё же записываемся к врачам, да? — Можешь обратиться к урологу, это иногда полезно делать, — Чуя с замиранием сердца и полной уверенностью в том, что услышит, склоняется ниже и заглядывает ему в лицо. — Давай. Это несложно. Смотри. «Ты. Мне. Нравишься». «Я влюблён». «Возможно, мне даже хочется поцеловать тебя сейчас». Правда, легко? Дазай смотрит на него со смесью растерянного ужаса и лёгкого отвращения, будто правда не смог выбрать, какую эмоцию испытывает. Потом его лицо киснет и делается совсем кривым, но Чуя без лишнего труда различает за новой маской нужное. Опаску перед самим собой и неумение говорить такие вещи. И всё-таки это правда. Сколько по вселенным ни броди, а всё равно в итоге им придётся ещё очень многое разбирать друг в друге. Наконец, Дазай вновь открывает рот. — Чуя… Вроде бы ничего такой. Сносный. — Прекрасно, ты охренеть какой романтичный ублюдок. — На большее не рассчитывай, у меня язык сводит от того, что я только что сделал тебе комплимент, — Осаму показательно высовывает этот самый язык, и усмехается, когда Чуя вновь хохочет с восторженным «ненавижу тебя!». — Теперь я хочу свою награду. Значит, ты правда был в Книге? Среди других миров? Чуя поднимается со скамейки. Снимает с себя шляпу, коротко машет ей, призывая последовать примеру, и направляется к выходу из сквера. — Чёрт побери, да. Это будет самая охуенная сказка в твоей жизни. Никуда конкретно они не идут, потому что плевать на места: Чуе достаточно того, что он может ходить по своей Йокогаме и с этим конкретным Дазаем возле себя. И того, что у него очень достойная причина свести Осаму с ума всей историей. Сперва он очень долго матерится. Никто не утверждал, что он, спустя время, не будет в ярости от того, как очнулся впервые в храме под вопли мико. — Подожди-подожди, ты назвал ребёнка в честь меня? — Мне больше в голову ничего не пришло! И не смей ржать, я был на нервах. Ну ты представь: стою я в этих стрёмных шмотках, рядом со мной девица танцует, я машу чёртовой веткой перед толпой разодетых в древних самураев людей, а они меня ещё за имя для младенца спрашивают! — Сказал бы «Чуя», пусть бы радовались, что их дитя будет носить имя этого их каннуси. — Я ж тебе говорю: на нервах был, злой. Вот и проклял случайно. Он рассказывает о ехидном божке, запертом в каменном теле идола, и на этом осмысленный монолог заканчивается, потому что Дазай вдруг начинает спорить до хрипоты. Мол, «как так, параллельность миров не означает, что и сингулярность может превратиться в осознающее себя существо, тем более бога». Правда, разом затыкается, когда Чуя, не сбавляя шага, тычет ему девять пальцев под нос. — А потом он говорит, типа, «Арахабаки, я решил, что будет по-другому: чтобы переместиться дальше, он должен поцеловать другого меня!». Вот я так и знал, что не надо доверять. Хвостами этими своими ублюдскими помахал, рожу красивую покорчил, а потом нагадил в душу. Нахуй так делать, ну? — Чуя спрашивает это у меня? — А у кого ещё? Он не обращает особо внимания, как странно у Дазая дёргается бровь на упоминании поцелуя: тот продолжает говорить ровно и невозмутимо, как и раньше, и прежде, чем Чуя успевает заметить подозрительно изменившийся голос, Дазай вдруг делает странное. Даже по своим меркам. Из магазинчика всяких дешёвых сувениров для иностранцев они выходят под радушное «заходите ещё!» хозяйки. И со статуэткой лисицы-кицунэ на счастье, которую Чуя крутит в пальцах и щупает за керамические хвосты. — Зачем? — Ей жалуйся, что тебе что-то там не понравилось, — невозмутимо отвечает Дазай. — Ну или разбить можешь, только лучше в море. Знаешь, чтобы метафорично было. Разумеется, Чуя не разбивает её и не даёт больше Дазаю с его загребущими руками схватить сувенир: прячет во внутренний карман пальто и не морщится, когда острый носик девятихвостой проказницы тычется ему куда-то между рёбер. Снег под ногами продолжает хрустеть, небо постепенно темнеет, а шаг всё не сбавляется. Ни когда Чуя, едва руками не размахивая, рассказывает о себе как о школьнике, ни когда всерьёз собирается свернуть к парку аттракционов, недалеко от которого они идут, но останавливает только то, что на зиму его закрывают. Постепенно руки начинают мёрзнуть даже под перчатками, и к моменту, когда они добираются до светящегося изнутри жёлтым блеском кафе, Чуя готов продать свою уставшую душу за чашку кофе. Только осекается уже у стойки: рядом мнётся Дазай, вслух рассуждающий о проблемах обучения в школе и талдычащий что-то о Куникиде-учителе, на них оглядываются редкие гости заведения, потому что в один момент Чуя вдруг понимает, что кофе не выпьет. Вместо этого он хлопает ладонью по стойке и быстро требует: — Четыре молочных коктейля. С трубочкой. Когда им отдают заказ, ему абсолютно всё равно, что плохо работающие от мороза пальцы хватаются за ледяной стакан с каплями конденсата. Чуя ловит губами край трубочки и глубоко втягивает в рот нежный сладковатый напиток, не такой уж и холодный, но оседающий на языке умопомрачительным сливочным вкусом. — Пей, — хрипло приказывает он Дазаю, который смотрит на стаканы в своих руках с вежливым недоумением. — Ты проникся своими историями и решил в детство удариться? Может, лучше твоё кислющее вино? Или виски. — Пей, я сказал, не беси меня. Когда буквально за минуты Дазай выпивает до дна оба стакана с шумным бульканьем, Чуя понимает, что от улыбок у него начинает сводить щёки. — Ну как? — Это… сносно, — признаётся Осаму. И вовсе нет ничего такого в том, что Чуя помнит, о чём он отзывался точно так же. Особенно, когда длинные пальцы вскрывают пластиковую крышечку, и Дазай с удовлетворённым кивком опрокидывает его, пытаясь выпить остатки со дна. — Ты продолжай-продолжай. Итак, я стал женщиной, да? Какой? Готов поспорить, что ты там с ума сошёл от моей красоты. О, в какой-то степени, он прав. И немного — от того, что в тот момент понял чудовищные вещи. Только вот здесь они давно прошли, а Дазай цедит капли коктейля, взглядом указывает на второй полный стакан Чуи и тут же его хватает, когда ему кивают. — Я вообще-то тоже был девушкой. И ты предложил потрогать мне клитор. — Мг… Что? И ты отказался?! Чуя. Я не думал, что могу разочароваться в тебе ещё сильнее! Они допивают молочные коктейли уже на улице, и Чуя мало что говорит о мире изменённых даров. Лишь вскользь упоминает, как было странно использовать Исповедь, и то, что был сегодня на кладбище. Только-только вновь спёртое воспоминаниями дыхание возвращается к нему, когда Дазай делает самое лучшее: игнорирует запинку и вдруг хлопает кулаком по ладони, издав долгое «о». — Аппараты, к которым тебя подключили, — объясняет он быстро. — Они засбоили, потому что душа другого тебя носила в себе дар обнуления и успела среагировать в твоём теле, пока Арахабаки её не вытолкнул. Думаю, остатков способности в её субстанции было не настолько много, чтобы полностью повлиять на него, но всё же достаточно для нарушения работы кардиомонитора. Они снова делают это, понимает Чуя. Чувствуют друг друга — ничего не изменилось. Это так сильно похоже на момент, когда Дазай просто дал ему выбор, так и не обмолвившись конкретно, что за ним стояло. Или — когда говорил вслух о рождении в пробирке, зная, что даже после всего Чуя не сразу принял правду о себе как о человеке. И вот им обоим почти двадцать три. Вот он — не может говорить обо всём слишком легко и беззаботно, когда дело касается подробностей, а не так, упомянутых вскользь фактов. И Дазай, в голосе которого слышно много заинтересованности, но за ней лежит тёмное облегчение: такое, что появляется, если смиряешься с чем-то ужасным в своей жизни. О Сюдзи говорить намного легче, и здесь Чуя не прячет ничего. Ни того, что Цусима завёл себе кошку по имени Порча, ни того, что привлёк Оду Сакуноске для воровства из магазина, ни того, что рискнул сунуться в квартальчик Караи за помощью. Лицо Дазая вновь лучится удовольствием, и он совершенно никак не отзывается на историю об Одасаку, только теплеет глазами, а потом вдруг сдёргивает с Чуи шляпу и хлопает его по макушке. — Во-первых, — говорит он наставительно, пока Чуя, раззадорившись, пробует выхватить федору из его высоко задранных пальцев, — она и правда ужасна, не могу смириться теперь с тем, что ты послушал его, а не меня об этом. Во-вторых, Чуя, ты правда не сразу понял, кем был тот вульгарный поэт с форума? — Да понял я, ну… Просто тогда времени думать не было. — Зато готовить этому Цусиме блинчики — вполне, — произносит Осаму и нахлобучивает «уродливую» шляпу себе на голову. Рассказ об актёрах занимает у них путь от одного района до другого, потому что Дазай слишком настойчиво продолжает допытываться, что именно Чуя ощущал в тот момент. «Такая знаменательная же встреча, а у тебя была возможность прожить её иначе!». Он почти разочарованно стонет, узнав о дополнительных съёмках, а когда Чуя спрашивает, что это за реакция такая, поясняет: — Тот Асагири только что подал мне прекрасную идею, как я мог бы тебя взбесить ещё сильнее тогда. — Ты справляешься с этим прекрасно сейчас, заебал перебивать. Чуя слишком много времени тратит на то, чтобы рассказать о воре, и позволяет Дазаю вслух пуститься в рассуждения о том, как на самом деле Достоевский мог подставить иную его версию. Пусть говорит и дальше, пока они всё продолжают идти, не останавливаясь: через тёмные улицы и дорожки, подсвеченные фонарями, заполненные людьми и почти пустые, переулками и открытыми проспектами. Дело ведь не только в воре, в самом деле. После него случилось кое-что ещё, и вот об этом Чуя пока решает не рассказывать, а когда Дазай спрашивает, что у него с лицом и почему оно полыхает красным, уклончиво отзывается: — Холодно же, блять. Чем дальше они бредут, тем темнее становится небо, морознее воздух и хуже — воспоминания. Отпустить он смог, а говорить об этом всё так же кажется неправильным. Особенно, когда Чуя понимает, что буквально в улице отсюда над чёрной рекой раскинул свои железные руки Цуруми Цубаса. Где-то с этого момента Дазай вдруг перестаёт комментировать что-либо и только слушает, но Чуя ощущает это: то, как их шаги замедляются, и на каждом чужая рука касается его локтя, как будто напоминает, где он и с кем. Он очень быстро и ломано говорит об ангелах, неуверенно усмехается, когда рассказывает про важного-важного Куникиду в идеально белом смокинге, а в итоге всё равно останавливается на смутном «ну, мы поцеловались, и я ушёл дальше». Ему кажется в этот момент, что так правильнее для них обоих: так же, как уклончиво и обтекаемо Дазай говорил о себе, Чуя пытается сказать то же самое о нём, будучи уверенным, что его поймут без лишних слов. Про особняк приходится всё-таки говорить. Долго. Слишком долго и в слишком объёмной тишине. Они всё-таки добираются до Ооки, и Чуя опирается локтями на перекладины забора, чтобы смотреть в тёмные воды, а не на Дазая. Тот всё так же молчалив, но по-прежнему рядом. И в том, что Чуя чувствует локоть, вжимающийся в его собственный, смысла больше, чем во всех чёртовых мирах. Он не хохмит, Арахабаки его упаси, не пытается неумело, по-своему подбодрить. Не говорит ни слова и просто стоит, пока Чуя, загибая пальцы, объясняет: сердце возлюбленного, божественное благословение и ритуальные слова. Получается рассказать почти всё. И про гробы, и про безумие, и про сады с качелями, и про Акутагаву. Он не знает, зачем так много, почему в таких подробностях: был уверен — что-что, а именно этот мир оставит чуть-чуть за скобками, так же, как и прошлый. Но слова льются сами, бегут изо рта, как ядовитые пауки, и с каждым становится как будто немного проще. Дело не в любви, не в самопожертвованиях и бессмертном проклятии: дело в Дазае. В том, что он должен знать, но не чтобы винить себя за себя другого, а понимать — даже так, вне зависимости от тяжести случившегося или совершённых ошибок, Чуя всё равно будет рядом, так же, как сам Осаму сейчас. Смеяться снова искренне получается только тогда, когда он скомкано заговаривает о музыкантах: там правда есть, о чём пошутить. — Чуя пел? — вдруг говорит Дазай охрипшим от долгого молчания и холода голосом. — Ужасно, просто ужасно. Ты же в караоке всех до истерики доводил. — Поговори мне тут, ублюдок, нормально я пою! А вот ты своими клешнями ещё умудрялся струны как-то дёргать. Просто из-за того, как жмёт сердце, и немного ради общей шутки Чуя начинает негромко тянуть запомнившиеся слова. Голосовые связки у него тут не настолько настроенные под подобное, но он не старается нарочно коверкать и петь фальшиво, а потому удостаивается за свои старания награды: Дазай в один момент смотрит на него так, будто только что узнал о существовании запечённых крабов в сливочном креме. О вселенной, где алый шарф достался в итоге другому, они почти не говорят, потому что слишком сильно вдруг хочется вспомнить совершенно другое. — Ха-ха, очень смешно: письки голые он нарисовал на бумажках, оборжаться! Я же сдал этот сраный отчёт боссу, понимаешь?! — Конечно, понимаю, потому и нарисовал. А то, что ты мои бинты извалял в остром перце? Я потом неделю ходил с этими кошмарными ожогами, Чуя, как не стыдно? — Не стыдно! Не тебе жаловаться: я на задание после этого в одних брюках и без трусов пошёл, потому что ты, ублюдок, дел куда-то весь мой шмот! — Сжёг. — Да что у тебя за тупая привычка всё сжигать?! Тачка моя, одежда, сука, собственная совесть! — Собственная что? Не Чуе о совести говорить: я всё ещё помню, что ты сдал меня за тот кокаин. Я не собирался ничего с ним делать, это было для коллекции! — Коллекции чего?! У тебя была уже одна — бошки оторванные в подвале, нахрена тебе коллекция наркотиков?! — А тебе зачем коллекция вина, красный карлик? Ты с бокала улетаешь в стратосферу! — Так, а теперь завались, блять. Ты хочешь узнать, как мы с Агентством твоим ездили чистить рожу доку Н? И Дазай тут же замолкает, только рот у него остаётся открытым от изумления, пока Чуя вслух нахваливает детективов, не испытывая за это никаких мук совести. Ну правда же, хорошие люди. Немного ебанутые, но с другими Дазай бы не сошёлся. О своём последнем мире он говорит не так много, потому что у Осаму… Ну, у него вышло интереснее. В итоге они всё равно скатываются к самому началу разговора: о том, сколько смысла в существовании богов для параллельных реальностей и как это влияет на всю концепцию мироздания. Несмотря на то, сколько прошло часов и как сильно сели голоса, хрипящие на каждом звуке и срывающиеся в кашель, Чуя не хочет останавливаться. Они навернули огромный круг, чтобы вновь вернуться из отдалённой Аобы к центру города, а оттуда — почти до зоны мафии, от которой Чуя сворачивает направо и идёт всё быстрее: колет морозом щёки и нос, ступни даже в утеплённых сапогах превращаются в камни, а Дазай рядом продолжает громко хлюпать и тереть покрасневший лоб. Ощущение такое, будто не разговаривали годами. И когда Чуя думает об этом, то понимает, что так и есть. Они ведь правда не говорили. То, что он отвечал Дазаю, в счёт не идёт, и быстрые перебросы злобными комментариями на поле битвы — тоже. Вот так, как давным-давно в штабе, когда всегда знал, что завтра будет следующий день и следующая миссия, а пока что на улице глубокая ночь, на столе стопки бумаг, в пепельнице потухают окурки, а Дазай опять пытается вывести его из себя. Всё как будто бы как прежде. Только всё равно иначе, потому что красной линией на фоне идёт одна и та же мысль. И чем ближе Чуя к собственному дому, в который успел прошлым днём заскочить всего на час, тем сильнее она грохочет. Перекрыть её получается только у Дазая, который вдруг заявляет: — А в той вселенной, между миром, где я был вором, и ангелами… Мы оказались в одной постели? Чуя как открывает рот, так и захлопнуть его обратно не может. Останавливается на половине шага, с ботинком, покрытом шапкой грязноватого снега, и смотрит на Дазая огромными от удивления глазами. Как хорошо, что зима есть и она неплохое оправдание тому, как снова яростно вспыхивают его скулы. — Ч… Чего? Как?! — Я просто предположил, — пусть Дазай и улыбается, по тому, как он мнёт в карманах свои пальцы и перекатывается с мыска на пятку, становится понятно, что он не то чтобы очень уверен в своих словах. — Ты рассказал вообще про всё, упомянул про четырнадцать вселенных, а поделился только тринадцатью. Вот я и подумал, какая ситуация могла из всех этих тебя настолько выбить из колеи, что ты даже говорить не стал про неё. Так я прав? И он опять это делает. Заставляет Чую растеряться и не найтись со словами сразу, потому что… Ну, этот человек недавно сказал, что Чуя «сносный» после признания в любви. А сейчас спрашивает, спал ли он с другой версией. Восхитительно. — Я только потратил целый день и вечер на то, чтобы рассказать тебе про параллельные миры, — слабо произносит Чуя, моргнув. — И там были прям пиздец какие странные вселенные, где ты кем только ни был. А ты решил спросить меня, потрахался ли я с другим тобой? — Да. Проблемы? — Нет, ты что, блять, никаких. Не хочешь спросить, кто был сверху? — И кто же? — Дазай, блять. Я с тебя хуею. — Я сам иногда не в восторге, спасибо, — он улыбается краем холодных губ и сверкает глазами, когда Чуя немо вскидывает ладони к небу, разворачивается и идёт дальше по улице. — Раз вопрос про «сверху», значит, это правда? — О господи, завали ты ебало уже. Да, было, окей? Ты был сверху, доволен? Что тебе ещё важно знать? — Абсолютно ничего… Ты не помнишь, у нас есть закон о зоофилии? К моменту, когда они добираются до нужной высотки, Чуя почти перестаёт пытаться задушить его и свалить в серый сугроб. Дазай, к его чести, даже пытается сопротивляться, но всё равно продолжает откалывать эти убогие шутки про собак и способы случки. Однако они в один момент просто прекращаются, когда Чуя заносит ногу над широким крыльцом. — Ты чего замер? — он поворачивается к застывшему на месте Дазаю. — Примёрз к земле? Весь флёр последних часов осыпается быстрее, чем падает с чёрного-чёрного неба снег. Весь внешний двор перед дорогими апартаментами залит жёлтым светом фонарей, присыпан блестящими под ним шапками сугробов и выглядит, как маленькая сказка. И Дазай среди неё — изваяние самому себе, которое смотрит на Чую сперва внимательно, а потом отводит взгляд и машет ладонью патетично, наигранно. — Ну, я довёл принцессу до её замка, теперь пора и честь знать. Чуя понимает его не сразу, а когда до него доходит смысл сказанного, то становится вдруг ещё холоднее. Он шёл сюда, к своей квартире, не просто так. Вернее, плана никакого, конечно, не имел, но в один момент, где-то между всеми рассказами, реками, мостами и молочными коктейлями, понял, что так будет правильно и нужно. Дазай не бывал в этом жилье ни разу, хотя наверняка знал адрес и запасся целой пачкой отмычек на случай, если однажды понадобится прийти. И даже со всей своей беспардонностью, наглыми вопросами и оттаявшими глазами он смотрит сейчас не на Чую, а куда-то в бок. Будто сомневается, что имеет право сделать это вот так, по прямому и искреннему приглашению. Приоткрыв губы, Чуя выдыхает струю белёсого пара, а потом громко фыркает и отворачивается, скрывая тронувшую рот улыбку. — Кто тут ещё принцесса, сраная Белоснежка. Иди уже сюда — я не хочу утром объясняться с дворниками по пути на работу насчёт трупов под моими дверьми. Окоченеть же можно, ну и погода… Раньше он бы не обратил на это внимание, но это было тогда, давным-давно, до всех этих открытий, принятий и чувств, которые сейчас подскакивают к горлу: сперва позади хрустит снег, проминаемый подошвами, а потом шаги раздаются всё ближе. Пока их обоих не опалило теплом первого этажа и лифта, Чуя ещё раз вдыхает сильнее и полной грудью замороженный кислород. Вся картина, ждущая его дома через полчаса, похожа на сюрреалистичный сон. То, как Дазай шатается по квартире, краем глаза рассматривая мебель и безделушки на полках, как шипит, не рассчитав с горячей водой в ванной комнате, как пытается незаметно подтянуть правый носок так, чтобы не было видно маленькой дырки на большом пальце — всё это грёбаный параллельный мир, но в то же время он совершенно настоящий. Полный знакомого антуража и пока ещё мало знакомых, но слишком крепких чувств, из-за которых Чуя в один момент слишком порывисто и резко опускает перед Дазаем бокал белого сухого вина. — Морду только не криви, я не храню у себя твою ядрёную бурду, — говорит Чуя и усаживается за барной стойкой напротив, подтягивая к себе чисто вымытую пепельницу. — Хорошее вино, то, что нужно после прогулки. Надеюсь, ты хоть что-то жрал сегодня, иначе тоже будешь с бокала «в стратосферу улетать»… — Зачем? Дазай заговаривает так внезапно, что Чуя не успевает поднести сигарету к губам. Отводит её, хмурит брови и осторожно уточняет: — Зачем вино? Чтобы пить, очевидно. Берёшь бокал, открываешь рот, заливае… — Да я и не про вино, — уклончиво и негромко отвечает Дазай. Он правда берёт в пальцы бокал, крутит его за ножку, рассматривая, как плещется за стеклом бледно-золотой напиток. — Хм. Это всё безумно очаровательно, мило и дальше по списку. А поцеловал-то ты меня в больнице зачем? Проверял, не переместишься ли? Чуе кажется, он делает что-то неправильное, когда говорит: — Ну… да? Мне нужно было убедиться, что сработало. В чём проблема? — Нет никаких проблем, — повторяет за ним Дазай и с негромким стуком ставит бокал обратно. Он не выглядит злым, раздражённым, грустным, ещё каким-то — просто на лице у него застыло что-то непонятное, полное сомнений и попытки разобрать себя изнутри на составляющие. Чуя следит за тем, как меняются едва заметно эмоции, одна за другой. Потом переводит взгляд, пытаясь зацепиться за нечто более понятное. Вот, за торшер в углу получается. За кожаный чёрный диван у противоположной стены. За дверь в спальню. За низкий столик с оставленной ещё месяц назад недочитанной книгой. Потом, когда он вновь смотрит на Дазая, то вдруг понимает, что это был за вопрос. И изумляется тому, насколько он кажется ему нежно-глупым. — Погоди. Ты сейчас… — Чуя сам сказал, — Дазай поднимает голову, укладывает подбородок на подставленную ладонь и чуть кривит губы в уголках. — Раньше что-то было, но что именно — непонятно. Вот теперь ты всё рассказал полностью. В квартиру пригласил, хотя на твоём месте я бы себя к твоим ценным вещицам не подпускал — мало ли, где у меня детонатор спрятан. А я понять не могу, зачем. — Потому что ты мне нравишься, идиот. — А ты в этом уверен? — вновь подбирая бокал со столешницы, спрашивает Осаму. — Откуда ты знаешь, что это не чувства к какому-то из других версий меня? Ну… Только не к тому, что тебя в спальне особняка запер, конечно, я был бы в ужасе. О. В этом так много иронии, что Чуя почти умудряется рассмеяться, но не делает этого, потому что не хочет спугнуть внезапный момент самой главной искренности дня. Будь всё немного иначе, будь он таким же, каким был до случившегося с Книгой, вопрос Дазая поставил бы его в тупик. Заставил бы действительно задуматься: может не сейчас, а потом, ночью, когда наедине мыслям легче бежать. Может быть, он в итоге взъярился бы и ляпнул какую-нибудь яростную глупость про «придурков», «идиотов» и «не тебе об этом говорить». И всё неизменно покатилось бы прямиков в ад, потому что, ну, а как иначе? Это же были они. Но он не просто так проходил все эти миры. Не просто так искал, присматривался и цеплялся за детали, каждый раз обомлевая от того, что на самом деле совершенно не знал Дазая. Не просто так искал возможности выбраться, едва понимал, что получится оставить мир с надеждой на будущее, которое они оба едва не отняли у самих себя. — Знаешь, что ещё забавного в этих мирах? — спрашивает Чуя, оставляя так и не зажжённую сигарету на стойке. Он прихватывает свой бокал, жестом намекает сделать так же и идёт на балкон. — Это ведь не просто какие-то случайные альтернативные реальности. Это параллели, чёртов Дазай. Дверь на открытую террасу открывается с негромким щелчком, и в квартиру врывается холодный воздух. Он треплет Чуе волосы, дёргает полы рубашки Дазая, когда они выходят наружу, и Осаму, всё ещё такой же растерянный и пытающийся это скрыть, с немым вопросом смотрит на него. — Параллели, — повторяет Чуя, делая первый глоток. — У тебя, конечно, нет девяти хвостов. Ты не воруешь драгоценности — вроде как. Не пишешь книги, не строишь кошмарные особняки над собственным кладбищем, не играешь в рок-группе и дальше-дальше по списку. Но все они были тобой. — Внешне — возможно, но ты, кажется, забываешь, о ком мы говорим. — О тебе? — Чуя поворачивает голову и усмехается, покачивая бокал за ножку. — Чем моя ситуация отличается от твоей? Ты уверен, что знаешь меня, и уверен в том, что чувствуешь. Но сомневаешься в том, как я к тебе отношусь. Иронично, да? А я ведь видел тебя разным. — И в этом весь вопрос, — Дазай коротко качает головой и всё же отпивает вина, чтобы потом поставить его на парапет. — Чуя, я… — Это ты. И там тоже был ты. Чёртов девятихвостый демон шутил так, как ты. Мелкий придурок бесил меня, как ты. Девчонка пыталась скрывать свои эмоции, как ты. Мне продолжать? — Ну… Можешь дойти до того меня, с которым у вас был секс. — О, ради бога, — Чуя смеётся в свой бокал, булькает вином, давится им и кашляет, в итоге едва не выронив фужер. — Слушай, знаешь, как это было? Меня перебросило к нему сразу же в процесс, я даже понять ничего не успел. Не ебу в душе, что это был за мир, есть ли там способность, что у нас за история и так далее, и тому подобное. Ты уверен, что я бы с огоньком потрахался с человеком, которого совершенно не знаю? Дазай не отвечает, но лицо у него будто немного теплеет. Становится мягче, даже красивее, чем прежде, когда он снова подносит к губам вино и делает более крупный, лёгкий глоток. — Я ещё даже не знал о проклятии этом с поцелуями, — продолжает негромко Чуя, повернувшись вновь к расстилающемуся внизу золотому городу. — А уже смотрел на того кицунэ и думал: «блять, это чёртов придурок, а он может быть ничего таким иногда». Понимаешь? — Нет. — И я не понимал, — спокойно соглашается Чуя. — А потом с каждым разом всё больше и больше видел это. Я несколько раз едва не потерял тебя там. Один раз — дал тебе умереть. И охренеть как сильно ненавидел себя в тот момент. Шатался по всем этим вселенным и просто зверскую вину испытывал. Думал: а что, если я не вернусь? Если так и не смогу поговорить с тобой больше? Считаешь, я бы не нашёл способ остаться в одном из этих миров, если бы хотел этого? Если бы мне было совершенно похуй на свой? — Ну, — тянет с короткой улыбкой Дазай и смотрит на него, склонив голову. Отсветы нижних огней красят пряди его волос в мягкий каштановый оттенок, и это красивее, чем то, что Чуя видел у других его версий. — Ты всегда был очень ответственным. Почему бы не вернуться сюда, если знаешь, что Мори-сан с мафией загнутся без тебя? — Загнулись бы они, ага, как же, — фыркает Чуя, когда их взгляды пересекаются. — А мне в один момент так похуй стало на это, честно говоря. Прикинь: я загрузился по горло мыслью, что будет, если я захочу быть с тобой. Не про то, как это на меня повлияет. А насчёт твоего Агентства. Дазай вдруг смеётся: негромко и мелодично. — Куникида-кун со свету сживёт меня. У него была невероятная истерика, когда он узнал, кем я раньше работал. Йосано скорее развеселится: ей нравятся всякие странные вещи. Ацуши-кун… Ну вот на него я бы посмотрел, на самом деле. Представь только, как он после этого глядит на Акутагаву-куна и думает, что из себя на самом деле представляет, м-м, «связь Двойного Чёрного». — Так тебе весело, — замечает Чуя, и смех Дазая стихает, но улыбка с губ не исчезает, когда он качает коротко головой. — А я хуел с каждым днём там всё больше, пока не понял, что всё мы порешаем. Если я смогу вернуться сюда и наконец-то нормально с тобой поговорить. И теперь ты момент портишь, ублюдок. Осаму вздыхает и пожимает плечами, мол, «такой, какой есть». Они вновь смотрят на город. Отсюда, с балкона, видно огромную часть Йокогамы. Заснеженной, но не спящей: она никогда не спит, и там, между переулков, носится патруль мафии, а кто-то из детективов наверняка ведёт срочное дело, не терпящее отлагательств. Там люди гуляют, встречаются, ссорятся, спят. Убивают друг друга, а в больницах рождаются новые дети. Их мир живёт отдельно от всего, не погибнет, даже когда их обоих не станет. Потому теперь, когда для него сделано так много, Чуя думает только о том, что поступает наконец-то правильно. Он ставит бокал на самый край, не переживая о том, упадёт ли, и поворачивается всем телом к Дазаю. Усмехается, глядя снизу-вверх, когда Осаму делает то же самое. — Если надо, я тебе могу хоть всё по полочкам разложить — про каждую твою черту, которая меня бесит и которая мне одновременно с этим чертовски нравится. Если достаточно напьюсь, могу начать комплименты говорить, только не удивляйся, когда они получатся убогими — не то чтобы я часто людей хвалю. Если понадобится, можем посраться и подраться — у нас это очень хорошо получается. Но давай представим, что это уже всё сделано, а я тебе, придурку, ещё раз скажу это: мне не нужны другие вселенные, у меня есть своя и ты в ней. Всё, точка. Большего я от жизни не требую. Он красивый. В этом желтоватом полуночном свете, с треплющимися на ветру волосами. С этим кошмарно высоким ростом, в этих глупых, но идущих ему шмотках. В этой своей улыбке, которая именно такая, какую Чуя искал и которой добивался своими словами. В смешинках на дне карих глаз, тёмных, но живых. Он — никто из них и одновременно все, каждый. По-другому и быть не могло, на самом деле. Миры и параллели, все дела. Чуя соврёт, если скажет, что ему нисколько не интересно, что в итоге произошло в каждом из них. Будь возможность, он бы заглянул одним глазом за завесу космической пустоты, чтобы увидеть, убедиться в чём-то и порадоваться, что всё сбалансировалось даже с его вмешательством. Но сейчас — эту ночь, следующую, все после — гораздо больше он хочет одного. И по взгляду Дазая понимает, что это, чёрт побери, взаимно. Лучшее, что могло с ними случиться. — Мне уже начинать плакать? Это было так трогательно, Чуя-кун слишком милый. — О, ради всего, просто заткнись. Кому-то из них всегда выражение эмоций давалось проще, а кому-то необходимо было время. Кто-то бежал от себя, кто-то — от всего остального мира. Кто-то был лучше одарён физически, кто-то — умственно. А в итоге оказалось, что виноваты-то, технически, действительно оба. И оба будут решать проблемы, разбираться с последствиями, собирать по кусочкам побитые углы доверия. Наверняка ссориться, куда без этого. А потом мириться, потому что даже в детстве расходиться по разным сторонам никогда не хотелось. Узнавать друг друга снова и снова — даже этот день был полон каких-то удивительных открытий, хотя казалось бы, куда уж дальше. Будет идти время, будет течь жизнь в Йокогаме. А Чуя, как и когда-то давно, будет испытывать эти непомерно «сложные чувства» к очень сложному человеку, в которого влюбился много лет назад. Он не боится перемещений, не сравнивает ни с чем. У него было пятнадцать первых поцелуев, если считать тот, в больнице. Но в итоге настоящий происходит сейчас, когда он двигается навстречу, попадает в кольцо крепких, знакомых рук и дёргает за край чужой рубашки, чтобы соприкоснуться губами. Лучший и действительно первый.