Desolate

Скотт зашел на обед. Он не говорит в слух о том, как Стайлз продолжает ухмыляться, глядя на Айзека, но бросил на Дерека вопросительный взгляд. Я даже, блядь, не знаю, Я просто пытаюсь cделать Стайлза счастливым, ясно? Я ничего не знаю. — Значит, сегодня шериф возвращается, верно? — спрашивает Скотт, заводя разговор. — Таков план, — подтверждает Дерек. — Стайлз говорит, что его это устраивает, так что, если ничего не изменится… — Не изменится, Дерек. Он мой папа. Он милый, — говорит Стайлз, его глаза встречаются со Скоттом. — Все будет хорошо. — Да, будет, — с улыбкой соглашается Скотт. Я чертовски надеюсь на это, с меня достаточно проблем на сегодня. Но вселенную не должно волновать то, что Дерек Хейл считает, что у него уже достаточно проблем на сегодня, потому что в следующую минуту Стайлз лежит на полу, схватившись за голову, крича и корчась от боли.

***

Боль хуже, чем все, что он чувствовал раньше. Хуже, чем альфы, забирающие воспоминания. Это не что иное, как раскаленная добела ослепляющая агония, которая пронзает его голову и вырывает нечеловеческие вопли из легких, потому что кажется, что его череп раскалывается. Он уверен, что агония убьет его, почти надеется, что это произойдет только потому, что она прекратится. Он слышит встревоженные голоса стаи, когда они берут его за руки, отчаянно пытаясь забрать часть боли.

***

— Позвони Дитону, — приказывает Дерек, и Скотт нащупывает свой телефон. — Какого хрена, Дерек? — требует Айзек. — Почему мы не можем забрать боль? Что, черт возьми, с ним происходит? — Думаешь, я знаю? — Дерек рычит в ответ, гнев приходит непрошено, чтобы замаскировать абсолютный ужас, нарастающий в его животе, а Стайлз продолжает кричать, как будто он умирает. Дерек отдал бы все, чтобы Стайлз перестал издавать ужасные, болезненные звуки. Пока Стайлз не замолкает, его тело обмякает и не двигается на полу, и новый уровень ужаса охватывает их всех, когда они в панике выкрикивают его имя. — Стайлз, давай, просыпайся, — настаивает Айзек, тряся его. — Стайлз, пожалуйста. Ну давай же. Дерек борется с паникой достаточно долго, чтобы уловить ровный ритм сердцебиения Стайлза. — С его пульсом все в порядке, — говорит Дерек, используя эти слова, чтобы попытаться успокоить себя так же, как и остальных. — Наверное, он просто потерял сознание. Это, вероятно, милость больше, чем что-либо. Теперь нам просто нужно выяснить, что это была за хрень и как с этим бороться, пока он не пришел в себя.

***

— Дитон говорит, что если мы не смогли забрать его боль, то это, вероятно, душевное расстройство. — Психическое? — повторяет Айзек. — Вроде воображаемого? Это не звучало выдуманным. — Да, типа, ты знаешь, что такое психосоматика, — отвечает Скотт. Сейчас они собрались в комнате Стайлза. Он не проснулся, когда Дерек нес его на кровать. Айзек не уверен, благословение это или просто плохой знак. — Значит, это как-то связано с тем, что сделали альфы? — спрашивает Айзек. — Или то, что я делал, — вставляет Дерек. — Вмешивался в то, что они заблокировали. Я должен был быть осторожнее с этим. — Это не твоя вина, — отвечает Лейхи. — Не говори такой ерунды. Даже если это было спровоцировано тобой, ты помогал ему, а не причинял вред. — Да, чувак, — соглашается Скотт. — Ты единственная причина, по которой он продвинулся так далеко за последние пару дней. Это не из-за тебя. Это дерьмо, которое вытащили альфы. — Так как мы можем ему помочь? — Мы ничего не можем сделать, — говорит Скотт. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду? Обезболивающие или что-то в этом роде… — Разве ты не слышал меня, Айзек? Это в голове. Нет настоящей боли, которую можно заглушить. Мы могли бы, возможно, держать его под снотворным, но, насколько нам известно, боль будет продолжаться. Это все в его голове. — Должно быть что-то, что мы можем сделать, — настаивает Айзек. Я думал, что он умирает. Если он проснется с такой же сильной болью, мы должны быть в состоянии помочь ему. Что мы должны делать? Сидеть здесь и слышать, как он кричит? Какого хрена?! — Я бы хотел ему помочь, но ничего не остается делать, кроме как ждать, пока он проснется, и надеяться, что боль уйдет, когда он это сделает.

***

Стайлз жалобно стонет и зарывается головой в подушку, сворачиваясь в клубок и натягивая на себя одеяло. — Стайлз? Что такое? — спрашивает Дерек. Глупый ебаный вопрос, но я не знаю, что еще спросить. — Больно, Дерек, больно, — хнычет Стайлз. И, черт возьми, Дерек сойдет с ума, потому что Стайлз звучит обиженно и жалко, а Дерек ничего не может сделать, чтобы боль прошла. — Слишком ярко, — бормочет Стайлз. — Задерни шторы, Скотт. — Что еще? — спрашивает Айзек. — Что мы можем сделать, Стайлз, мы не можем облегчить боль, но… — Пожалуйста, перестань болтать, — умоляет Стайлз. Хорошо, свет и звук. Так это психосоматическая мигрень на стероидах? Это то, что происходит? — Я хочу к папе, — жалобно добавляет Стайлз. Единственная причина, по которой ты хотел бы его вместо Айзека или меня, это если бы ты что-то вспомнил. Что ты вспомнил? Сколько? Что случилось? Что, черт возьми, происходит у тебя в голове? Становится лучше? Дерек хочет задавать вопросы. Он хочет знать, что, черт возьми, происходит, но очевидно, что все, на что Стайлз способен, это терпеть боль достаточно долго, чтобы сформулировать слова, не говоря уже о том, чтобы дать полные ответы. Дерек прикусил язык, вышел и спустился вниз, чтобы шум не причинял Стайлзу такого дискомфорта. — Дерек? — спрашивает шериф, когда тот отвечает. – Все еще готово для моего прихода… — Нам нужно, чтобы ты пришел сейчас же, — прерывает Дерек. — Что случилось? — Он… с ним что-то случилось, мы точно не знаем, что. Ему больно, но Дитон говорит, что это все психосоматика, и мы думаем, что это как-то связано с ущербом от блокировки и повторного открытия его воспоминаний. Мы мало чем можем ему помочь, потому что на самом деле нет ничего, что причиняло бы ему физическую боль, но он просит тебя прийти. — Он просит, чтобы именно я пришел? — Да. Я не знаю, почему. Я не знаю, что он помнит или знает, но он говорит, что хочет тебя увидеть. — Буду через десять минут.

***

Остальные затемнили комнату как можно сильнее. Никто не разговаривает. Боль понемногу начинает утихать, но снова вспыхивает со звуком открывающейся и закрывающейся входной двери и разговором между папой и Дереком внизу. Он пытается отстраниться как можно дальше, затыкая уши руками и крепче зажмуриваясь от пульсации. Дверь в спальню тихо открывается, пропуская немного больше света из холла, но с таким же успехом это может быть чертова солнечная вспышка. Стайлз скулит, но дверь быстро закрывается, возвращая темноту. — Стайлз? Голос его папы максимально тихий, он слышит шаги, когда подходит к кровати, осторожно идя в темноте. Стайлз определяет, где находится его отец, по звуку шагов и вытягивает руку из-под одеяла. Он вступает в контакт с рукой отца и крепко цепляется за нее. Отец меняет руку на руку и крепко сжимает Стайлза. — Останься, — жалобно умоляет Стайлз. Он знает, что звучит как ребенок, но ему все равно, потому что он чувствует себя таковым. На него обрушилось больше воспоминаний, чем он может сосчитать, и гораздо, гораздо больше эмоций, чем он может выдержать прямо сейчас. Так много всего нужно принять, что он все еще тонет в этом. Он привязывается к руке, сжимающей его, и держится за нее, как за спасательный круг, надеясь, что боль утихнет, а воспоминания осядут настолько, что вскоре он снова всплывет на поверхность. — Конечно, — отвечает отец, осторожно садясь на край кровати. — Я здесь, ребенок. Слова болезненно отдавались в ушах, но, тем не менее, утешали его. Пожалуйста, пусть это прекратится скорее, пожалуйста, пусть боль уйдет. Пожалуйста пожалуйста пожалуйста.

***

Дерек отправляет Скотта и Айзека приготовить всем гамбургеры на ужин. Ни за что, черт возьми, Стайлз не был в такой форме, чтобы справиться с шумом готовки. Они даже не уверены, сможет ли он что-нибудь съесть. — Думаешь, он все вспомнил и просто еще не может об этом говорить? — Скотт удивляется, пока они идет вниз. — Я не знаю. Может быть? — Как странно было бы, если бы, когда он проснется, он был бы в полном порядке? Как будто он просто Стайлз, все помнит и с ним все в порядке. Например, его мозг перезагрузился или что-то в этом роде. — Ты же знаешь, что этого не произойдет, Скотт. — Почему бы и нет? — Даже если он все вспомнит, к этому еще добавилось время, прошедшее с момента его исчезновения. Он не собирается просто вставать с кровати и чувствовать себя хорошо. Просто ситуация станет менее запутанной. — Я смирюсь со всем, хорошо? — Скотт отвечает явно раздраженным пессимизмом Айзека. — Все равно было бы чертовски круто, если бы он все вспомнил. — Я не спорю с этим. Это сделало бы жизнь чертовски легкой. Я знаю, ты хочешь его вернуть, но не забегай вперед. Не надейся, а то потом разочаруешься как черт, когда он не оправдает твои желания. — Я имею в виду, по крайней мере, он бы знал, кто я такой, и, возможно, позволил бы мне помочь, когда я предложил. — Хорошая идея, — соглашается Лейхи. Какое-то время они идут молча. Айзек задумался обо всем этом. Все, что произошло сегодня утром, теперь это. Проблемы продолжают наступать. Всегда что-то мешает. Когда здесь идет дождь, он омывает всех. — Ты в порядке, чувак? — Да, хорошо. — Серьезно, что случилось? — Просто был долгий день. — Выглядел как хороший день до психического срыва Стайлза. За обедом он казался счастливым, — говорит Скотт, пытаясь подстегнуть разговор. Да, он был в порядке. Я все еще пытаюсь понять, как, черт возьми, эта штука со Стайлзом будет работать, и не настраиваю ли себя на эпический провал, когда к нему вернутся его воспоминания. — Да, — соглашается Айзек. — Он все время улыбался тебе, как идиот. Есть конкретная причина? Вернулись хорошие воспоминания память или что-то в этом роде? Айзек колеблется, прежде чем ответить, но в какой-то момент это всплывет. — Нет, это… он счастлив, потому что мы… мы теперь вроде встречаемся? Наверное. — Вы что? — повторяет Скотт, и вся его веселость тут же испарилась. — Были- — Я слышал, что ты, блять, сказал, Айзек, — коротко отвечает Скотт, останавливая машину на обочине. — Что, черт возьми, ты имеешь в виду под «встречаемся»? — Не секс. Просто- — Черт возьми, не секс, он… — Я знаю, хорошо? Я знаю. Он не в том состоянии, чтобы иметь какие-либо отношения, на самом деле. Я понимаю. — Тогда какого хрена? Прошлой ночью, я просто сказал, что он доверяет тебе и привязан к тебе, не имея ввиду трахать его, и что, черт возьми, ты делаешь?! Ты идешь и… — Он начал это, понятно? Он начал, а я остановил. Я остановил его. Я клянусь. Я был в бешенстве, потому что думал, что, должно быть, как-то нечаянно внушил ему неправильную мысль и все испортил, но он сам проявил инициативу. Клянусь Богом. Я бы никогда не сделал шаг, пока он все еще в таком состоянии. Сначала он меня поцеловал, а потом, когда я остановился… И ты не видел его реакции, Скотт, ясно? Тебя там не было, когда я остановил это, он подумал, что это потому, что с ним что-то не так, и что я не хочу его, и он выглядел таким чертовски подавленным и убитым горем и… — Мне плевать, как он выглядит! Он- — Он сказал, что хочет этого! Он хотел знать, хочу ли я, и, черт возьми, все, что я сделал, это сказал ему правду! Скотт имеет право сомневаться в этом. Айзек понимает, почему он расстроен, но это не похоже на то, что Айзек планировал, что Стайлз нападет на него! Может быть, если бы он был лучше, он бы солгал, но он не солгал. Это не делает его плохим парнем. Скотт знает его лучше, чем предполагает, что он воспользуется преимуществом. Даже Дерек не сошел с ума, не то, чтобы у Дерека был шанс уйти от Стайлза. — Правда? — повторяет Скотт. — Какую? — Он сказал, что его это напугало, как сильно он хотел этого, и я сказал: «Я тоже». — С каких это пор ты хочешь Стайлза? — Не знаю, чувак. Это странно. Это не похоже на какой-то долгосрочный, хорошо продуманный план, понятно? — он делает вдох, пытаясь организовать свои мысли в связные предложения. — Я никогда не знал Стайлза до этого. Не так близко. Пока меня не сблизили, он был просто странным парнем в команде по лакроссу, а когда я начал общаться, он какое-то время был более или менее врагом. Через какое-то время я понял, что он достаточно милый, хороший друг и все такое, но я не видел его вне жизни, борьбы с альфами и прочего дерьма. Не то чтобы у нас когда-либо была причина сближаться. Теперь он буквально все, о чем я думаю. Есть такое дерьмо, через которое невозможно пройти, не сблизившись с людьми, которые помогают тебе разобраться. Ты знаешь это не хуже меня. Вот почему это работает. Это потому, что мы все прошли через столько дерьма вместе и вышли с другой стороны в порядке. Это что-то вроде этого, я полагаю? Я не знаю, как еще это объяснить. Я имею в виду, что после всего этого мы вдвоем будем ближе, когда все, наконец, вернется в нормальное русло, настолько нормальное, насколько сможет быть, это было своего рода данностью. Однако последние пару дней мы были очень близки, и я не знаю… я не хочу, чтобы это прекратилось, когда к нему вернутся его воспоминания. — Это не значит, что ты, блядь, встречаешься с ним! — Я не… я имею в виду, что когда-нибудь он узнает , как, черт возьми, должны строиться отношения, но сейчас я точно не встречаюсь с ним. Имеет ли это смысл? — Нет. Как насчет того, чтобы просто биться головой о приборную панель, пока я не потеряю сознание, и мне не нужно будет вести этот разговор? Я, черт возьми, не знаю, что происходит, хорошо? Я просто хочу, чтобы он был счастлив, в безопасности и лучше, и чтобы он не ненавидел меня, когда все это будет сказано и сделано. — Послушай, все, что происходит на самом деле, будь то законные свидания, секс или что-то в этом роде, не произойдет, пока он не вспомнит достаточно, чтобы понять, что это значит, помимо того дерьма, которое он выучил у стаи альф. Тем временем я хотел, чтобы отношения между мной и Стайлзом наладились, а не ухудшились, и ты не можешь сказать мне, что отказ от него не отбросил бы назад то, что у нас с ним происходит, и отбросил бы его в целом настолько далеко , насколько как озвучивает и делает то, что хочет. Он выглядел чертовски убитым горем, Скотт, и если это означает, что мы продолжаем сближаться, а он становится счастливее, тогда я согласен. — Помимо того факта, что это чертова правда, что я бы хотел встречаться с ним, как только он придёт в себя. Я не говорю, что это сработает или что-то в этом роде, но после того, как он увидел все то дерьмо, через которое он прошел, он продолжает идти вперед. Слушая все воспоминания, которые он возвращает, и помогая ему разобраться во всем. Я чувствую, что вижу его мельком, и мне бы хотелось узнать этого парня целиком. Я провел последнюю неделю, чертовски надеясь, что испуганный ребенок, которому я помогаю, сможет примириться со счастливым ребенком, которого я раньше видел. Я хочу быть там, когда он соберет себя целиком. И поэтому, когда он предложил, я не собиралсь обращать часть прогресса Стайлза вспять, достигнутого благодаря доверию ко мне, и лгать о том, что хочу участвовать настолько, насколько я могу, мне это не нужно. Скотт не отвечает, но на его лице появилось больше понимания, чем раньше. — Дерек знает об этом? — Да, и он убьет меня, если я что-нибудь сделаю не так. Черт, я бы убил себя, если бы попытался воспользоваться чем-то, хорошо? Стайлз знает, что в обозримом будущем это просто какая-то странная вещь, которая стоит немного выше, чем просто друзья. Он знает, что это сложно. Он знает, что еще недостаточно понимает, чтобы сейчас это было чем-то большим. Скотт какое-то время не отвечает, но на его лице появилось больше понимания. — Я не Питер, чувак, — добавляет Айзек в тишине. Это наверняка смягчит Скотта. — Я этого не говорю, — возражает он. — Я просто говорю- — Я говорил тебе вчера. Он твой лучший друг. Я понимаю. Ты беспокоишься о нем. Дело в том, что я не хочу причинять ему боль больше, чем ты, особенно из-за меня. Не надо говорить мне, чтобы я был с ним осторожен. Я знаю эту его версию даже лучше, чем ты. Скотт молчит еще несколько мгновений, прежде чем, наконец, сказать: — Хорошо. — Хорошо? — Но если это обернется против него и ты разобьешь его сердце, я тебя прикончу. — Справедливо. Если я разобью его сердце, я хочу, чтобы ты это сделал. Остаток пути в машине проходит довольно тихо, чего Айзек и не ожидал. Скотт все еще в размышлениях. Однако в целом напряжение между ними со временем снижается, поэтому Айзек считает это победой. К тому времени, как они сворачивают на улицу Стилински на обратном пути, они болтают о последней игре «Ангелов», так что Айзек уверен, что это победа. Теперь вернемся к попыткам избежать нервного срыва, пока мы ждем, когда Стайлз полностью проснется и, надеюсь, будет в порядке.

***

Что бы это ни было, пусть он будет в порядке. Пусть боль уйдет. Пусть говорит. Пусть помнит. Дерек уже полчаса смотрит в одну точку на стене гостиной. Он совершенно измотан ожиданием. Насколько он знает, Стайлз лежит наверху, все вспомнив. А может, он просто немного помнит. Может быть, просит отца — это то, что, по его мнению, он должен сделать, чтобы показать семью. Дерек ни хрена не знает. Это может быть любой из миллиона сценариев, и это сводит его с ума. Он хочет выбраться из этого дома: пробежаться, покататься, просто заняться чем-нибудь, но он не может заставить себя уйти, не зная, когда Стайлз поправится достаточно, чтобы встать и поговорить. Он не хочет рисковать, что его здесь не будет, когда это произойдет. Давай, Стайлз. Будь в порядке.

***

Сон приходит и уходит, давая ему короткие передышки, и, наконец, наступает благословенный момент, когда он просыпается и обнаруживает, что пульсация в голове отступила до простого постоянного покалывания в глубине его сознания. Облегчение, охватившее его при этом осознании, почти заставляет его смеяться от головокружения. Свободной рукой он стягивает одеяло с головы, медленно открывая глаза. В комнате настолько темно, насколько это возможно, но его усиленное зрение все еще позволяет ему разглядеть фигуру своего отца в кресле у кровати; его голова подперта одной рукой, пока он дремлет, а другой все еще держит голову Стайлза. Он неуверенно роется в воспоминаниях, которые, наконец, оседают. Их слишком много, чтобы исследовать их все по отдельности, все из его детства, но через годы воспоминаний, теперь восстановленных в его сознании, лицо его отца повсюду. Человек, который проверяет под кроватью монстров и останавливает его, когда разбивает любимую мамину вазу и ведет его к Кэролайн на ужин в те ночи, когда мама работает допоздна. Он помнит этого человека. Как я мог тебя забыть? Стайлз осторожно поднимается и принимает сидячее положение. Головная боль чуть обостряется в знак протеста, но это все равно ничто по сравнению с предыдущей агонией. Его отец слегка шевелится. — Папа, — тихо говорит Стайлз, взволнованный тем, что шум вызывает лишь легкое неудобство, и еще более взволнованный, обнаружив знакомое имя на языке. — Привет, пап. Его отец вздрагивает от этого звука. Его человеческие глаза косятся, не видя, в темноту. — Стайлз? Ты в порядке? — Ага, — ответил Стайлз. — Все еще больно, но уже лучше. Я кое-что вспомнил, — добавляет он. — Я вспомнил много вещей. Я тебя помню. — Ты что? — Я тебя помню. Домик на дереве, поход на станцию, получение наклеек и… В следующее мгновение его отец бросился вперед, чтобы заключить Стайлза в объятия. Объятие осторожное, но непреклонное, и Стайлз так же крепко держится. Он чувствует соленый запах слез отца, сморгнув свои собственные. — Прости, что забыл тебя. — Ох, ребенок, это не твоя вина. Не надо. Скотт, Дерек и Айзек в гостиной. Стайлз услышал, как они торопливо поднимаются по лестнице, как только услышали его слова. Теперь они ждут, не зная, стоит ли им вторгаться. — Стайлз? — наконец спрашивает голос Скотта. — Все нормально. Я в порядке. Просто… еще не до конца. Они тихо входят, тусклый свет из холла настолько ярок, что Стайлз снова закрывает глаза. Он отпускает своего отца. Шериф торопливо вытирает глаза, пока остальная часть стаи остается у двери. — Я не все помню, — признается Стайлз. — Мне жаль. — Не извиняйся, — отвечает Дерек. — Можешь ли ты рассказать нам, что произошло? Как много ты помнишь? — Было так много воспоминаний, — отвечает Стайлз. — Все сразу и все по порядку, так что все продолжало накапливаться, и этого было слишком много, и это… Я думал, что сойду с ума, пытаясь справиться со всем этим, но потом боль была такой сильной, что я едва мог думать, а тем более обработать воспоминания. Они только что вернулись. Я просто знаю некоторые вещи. Это странно. Я не знаю, что со всем этим делать. — Все в порядке? — повторяет Айзек. — Сколько всего? Что самое последнее из того, что ты помнил? Стайлз сосредоточился на воспоминаниях, просеивая их, наблюдая проблески жизни, когда он становился старше, и, наконец, остановился на изображении, которое кажется последним. — Мне исполнялось девять, — отвечает он. — Торт был в форме динозавра, и папа поставил на него фокусные свечи. — Чувак, я это помню! — восклицает Скотт, и Стайлз вздрагивает, когда боль в голове усиливается от внезапного звукового нападения. Айзек толкает Скотта в плечо и заставляет его замолчать. — Черт, извини, — говорит Скотт, понижая голос до шепота. — Я полностью это помню.

***

Девять лет памяти — плюс-минус — одновременно. Неудивительно, что твой мозг сошел с ума. — Думаешь, что-то его спровоцировало? — спрашивает Айзек. — Или это было просто из ниоткуда? — Просто так получилось. Я не знаю как. Я не знаю, как сделать так, чтобы это повторилось. — Ну, надеюсь, у тебя будет немного времени, чтобы справиться с этим, прежде чем следующий приступ ударит по тебе, — говорит Дерек. — Ты сказал, что у тебя все еще болит голова? — Не сильно. Я в порядке. — Достаточно хорошо для картошки спиральками? — спрашивает Скотт. — Мы поужинали пару часов назад, так что они холодные, но… — Для этого и нужны микроволновки, верно? — Стайлз заканчивает за него. — Я всегда хочу картошку спиральками. Он выглядит таким же удивленным, как и все остальные, что слова слетели с его губ. Это показатель серьезного прогресса, и все это знают. Он сказал, что хотел, даже не взглянув на Дерека. Он прервал Скотта. Он хочет чертову картошку, и в этом столько нормальности, что Айзек не может сдержать ухмылку. — Пожалуйста, — быстро добавляет Стайлз, возвращаясь к условиям вежливости, — если ты не против. Его взгляд неуверенно бросается на Дерека, но Дерек сияет вместе с остальными. — Это здорово, Стайлз, — уверяет его Дерек, и улыбка возвращается на лицо Стайлза. — Конечно, ты можешь их взять. — Я пойду разогрею их, — предлагает Скотт, спеша вниз. Стайлз ест, пока они сидят и задают минимум вопросов, пытаясь понять, насколько полным является восстановление памяти. О некоторых вещах он говорит так, как будто действительно понимает, о других, как будто это просто сцены из фильма. Шериф сидит, впитывая это вместе с остальными, явно наслаждаясь тем фактом, что они, наконец, достигли момента, когда Стайлз снова стал его сыном. Через десять или пятнадцать минут становится ясно, что боль еще сильнее, чем Стайлз хотел бы заставить всех поверить. Ему не терпится поделиться полученными воспоминаниями и показать им, как много он теперь знает, но волнение не скрывает того, как он сжимает челюсть от боли, когда не говорит, или как крепко сжимает простыни. — Тебе нужно немного отдохнуть, — предлагает Дерек. — Мы поговорим подробнее завтра, хорошо? — Да. Айзек делает паузу, когда остальные уходят, не понимая, как это работает теперь, когда у Стайлза есть утешительные воспоминания о других людях, особенно о его отце. — Ты не останешься? — робко спрашивает Стайлз, когда Айзек делает первый шаг назад к двери. — Ты хочешь этого? — Да. — Тогда, да, я останусь, я просто не был уверен, что… — Я могу остаться с тобой, Стайлз, — предлагает его отец. — Если Айзек хочет отдохнуть. — Я не против, — отвечает Лейхи. — Ты уверен, что не против? — спрашивает Стайлз. — Не против. — Пап, мне не будут сниться кошмары с Айзеком, — уверенно говорит Стайлз. — Я в порядке. В словах есть отчаяние, и шериф это слышит, хотя явно не хочет. — Если тебе что-нибудь понадобится, я буду внизу, хорошо? — Хорошо. Уходя, он треплет Айзека по голове и бросает взгляд, который, как он знает, Айзек может видеть даже в тусклом свете: Позаботься о нем, или я не отвечаю за себя. Когда шериф уходит, Айзек находит свою брошенную прошлой ночью пижаму и начинает переодеваться. — Сумасшедший день, да? — Айзек неуверенно нарушает молчание. Слишком приуменьшил. — Ага. Просто услышать «ага» вместо «да» от Стайлза не должно быть так круто, но это действительно чертовски круто. Это огромный прогресс, и Айзек точно не знает, что это значит. Хотя это определенно лучше, намного лучше. Должно быть. То, на что ушли бы месяцы, произошло за считанные минуты, и хотя он хотел бы, чтобы Стайлзу не было так больно, счастье от обретения стольких воспоминаний, кажется, перевешивает затянувшуюся боль. Скотт прав. Мы возьмем то, что сможем получить. — Дерек сказал, что мы должны говорить о чем-то физическом, — говорит Стайлз, когда Айзек забирается в постель. — Да, мы должны. Бля, Стайлз, серьезно? У тебя только что случился эпический прорыв в памяти, у тебя, наверное, голова раскалывается, пытаясь во всем разобраться, и ты хочешь добавить к этому еще и это?? Пожалуйста, просто наслаждайся тем, что у тебя есть воспоминания, и иди спать. Мы можем поговорить об этом позже, клянусь. — Прикосновения — это нормально, верно? — Прикосновение? — Например, твоя рука на моем плече, или ты держишься за руки, или… Айзека наполняется облегчением, когда он понимает, к чему все идет. О, слава богу, на самом деле это не разговор о сексе. — Да, Стайлз, все в порядке. Это хорошо. Ты достаточно это понимаешь, особенно теперь, когда у тебя есть дополнительные воспоминания. Это скорее напоминание о том, что я здесь, чем что-либо еще, верно? — Ага. — Так что да, физический контакт это хорошо. — Хорошо, — с ухмылкой отвечает Стайлз, придвигаясь ближе и беря Айзека за руку. — Спокойной ночи, Айзек, — добавляет он, и Лейхи не может не ухмыльнуться, услышав еще одну фразу, столь обычную, с такой легкостью произнесенную Стайлзом. — Ночи.