Desolate

Мисс Моррелл будет здесь через час. Стайлз до сих пор злится из-за этого. Он знает, что с ней приятно поговорить. Конечно, иногда она произносит пошлые цитаты из Уинстона Черчилля, но в целом она была хорошим советчиком для всех. Она просто очень дерьмовый Советник стаи или Хранитель, или как они с Дитоном себя сейчас называют. Советник, который, очевидно, оставил бы Черчилля, чтобы он сам отбивался от немцев. Он знает, что и Айзек, и Дерек ненавидят ее по множеству причин. Это чертовски много говорит о том, насколько они чертовски напуганы тем, что даже рассматривают этот вариант, чтобы он мог его принять, если захочет. И именно поэтому он принимает его. Потому что они напуганы. Они напуганы. Они обеспокоены. Они уже дали более чем достаточно и не собираются останавливаться в ближайшее время. Он не может обременять кого-либо из них всей этой ерундой, которая крутится в его голове вдобавок ко всему прочему. Он не будет. Не говоря уже о том, что они никогда больше не посмотрят на меня, как раньше. Никогда. И даже если бы они не выкинули меня на обочину, я все равно не знаю, смогу ли остаться с ними, зная все. С тех пор, как к нему вернулись воспоминания, он начал ценить то бремя, которое Дерек нес в годы после пожара. Единственная вещь более ужасающая, чем мысль о том, что он будет нести это в одиночку до конца своей жизни – это мысль о том, что кто-то еще узнает об этом. Он думает, что если бы он мог рассказать кому-нибудь, то это была бы кто-то вроде мисс Моррелл. Она почти пугающе объективна, и он не боится ее потерять. Она будет держать то, что он говорит, при себе. Стайлз хочет доверять ей, и он не знает, что у него есть большой выбор, если он хочет помочь себе разобраться с этим безумием.

***

— Итак… э… я… э… я спросил Скотта, может ли он прийти сюда незадолго до того, как придет Моррелл, — говорит Стайлз, заходя на кухню, где Дерек берет стакан воды, а Айзек идет за печеньем, оставшееся со вчерашнего ужина. — Думаешь, нас хватит троих? — спрашивает Дерек. — Нет… э… я… я вообще-то думал, что только Скотт? — Только Скотт? — Ага. — Ты не хочешь, чтобы мы остались? — спрашивает Айзек, стараясь не звучать слишком жалко. — Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты остался. Я просто… я думаю, может быть… может быть, я буду немного менее застенчивым со Скоттом? — почти виновато говорит Стайлз. — А если серьезно, это не… это не вы, ребята, или что-то, что вы сделали, или что-то еще, это просто… — Все, что тебе поможет, — говорит Дерек, прерывая ненужное извиняющееся объяснение. — Ничего страшного, если ты предпочитаешь, чтобы Скотт остался. Эта просьба имеет смысл. Неважно, насколько сблизились Айзек, Дерек и Стайлз за последние недели, это не важнее их пожизненной дружбы со Скоттом. Кроме того, Скотт… ну, это Скотт. Он видит хорошее почти во всех, особенно в своих друзьях. Если ему случится услышать что-то, чего Стайлз не хотел, он примет это и забудет. Логика решения вполне здравая. Но это не значит, что Айзек это нравится. Судя по твердо сжатой челюсти и решительно нейтральному выражению лица, Дереку это тоже не нравится, но он сдерживает свою реакцию ради Стайлза. — Вам, ребята, все равно следует выйти из дома, — добавляет Стайлз. — Идите и займитесь чем-нибудь нормальным. Возьмите еду. Посмотрите фильм. — Еда и кино? Мы должны пойти на свидание, пока ты на терапии? — недоверчиво спрашивает Айзек. — Ну да, вы могли бы… — Ты не можешь всерьез ожидать, что мы… — Почему, черт возьми, нет? Послушайте, вам двоим тесно в этом доме со мной уже несколько недель. Вы почти ничего не делаете. Должно быть, это сводит вас с ума, и я чувствую себя ужасно. — Стайлз, ты же знаешь, мы не возражаем, — напоминает Айзек, кажется, в миллионный раз. — Мы хотим … — Я знаю, — клянется он. — Я знаю, и я люблю вас обоих за это. Сердце Айзека немного замирает при этой фразе, хотя он знает, что Стайлз не имел в виду это всерьез. — Но в этот раз я думаю, что без вас мне было бы легче, — с сожалением признается Стайлз. — Я просто… я не… я не хочу, чтобы вы думали, что это из-за вас. Я просто … — Тебе не нужно извиняться за это, — прерывает Дерек. — Да, — соглашается Айзек. — Весь смысл этого в том, чтобы помочь тебе. — Я знаю, что в этом суть, и именно поэтому я думаю, что вам двоим стоит серьезно пойти повеселиться. Все, что мы делаем, направлено на то, чтобы помочь мне, и я чертовски ценю это. Правда-правда. Без вас я никак не мог разобраться с этим дерьмом, но ведь это марафон, а не спринт, понимаете? Как бы банально это ни звучало, это достойный аргумент. — Вы тоже должны иногда делать забавные случайные вещи для себя, или мы все сойдем с ума. Мы должны достичь лучшего баланса. Терапия должна помочь мне расслабиться, так что вы двое тоже должны заняться чем-нибудь веселым, чтобы расслабиться, верно? Расслабляться? Вдали от тебя, пока человек, не входящий в стаю, которому мы едва доверяем, ковыряется в твоем травмированном мозгу? Да, конечно, мы вполне сможем расслабиться. Как, по-твоему, мы собираемся пойти куда-нибудь, повеселиться и сконцентрироваться на чем-то, кроме того факта, что тебя нет с нами? Раздраженно думает Айзек, борясь с желанием возразить вслух. Это недалеко от вчерашней речи Дерека. Это просто бессмысленно. Он не обычный подросток. Здесь нет никого нормального. Их жизнь чертовски нелепа, и хотя иногда это может быть ошеломляющим, просто так обстоят дела. Будет нормально немного отвлечься, но это не означает волшебного переноса в место, где этих проблем не существует. Жизнь – сука. Весь смысл в том, чтобы найти мало хороших моментов среди остального дерьма. Мне не нужно отступление. Мне просто нужен позитивный прогресс, и я в порядке. Но если мысль о том, что они с Дереком ушли на свидание, поможет Стайлзу сосредоточиться на терапии, они могут пойти и съесть несколько гамбургеров, прежде чем вернуться. Просто надо потерпеть до тех пор, пока это действительно тебя смущает. Пока ты нас не отталкиваешь.

***

— Я не могу не заметить, что ты взял в поддержку Скотта, — комментирует мисс Моррелл. Да, и я никогда не забуду выражение лиц Айзека и Дерека, когда я признался, что Скотт сделает меня более раскрепощенным даже после всего, что они для меня сделали. Добавьте это к списку вещей, из-за которых я чувствую себя дерьмово. Она сидит в кресле в гостиной, окруженная рябиновым кругом, чтобы обеспечить себе безопасность и душевное спокойствие Стайлза. Она смотрит в угол, где Скотт сидит на кресле-мешке, которое он притащил из комнаты Стайлза, айпод включен, чтобы отключить слух, глаза закрыты, кроме тех случаев, когда он открывает их, чтобы посмотреть, что все в порядке каждые пару минут или около того. — Он мой лучший друг, — уклоняется Стайлз. — Почему бы мне не выбрать его? — Я думаю, мы оба знаем, как близко ты общаешься с Айзеком и Дереком с тех пор, как вернулся. — Он по-прежнему мой лучший друг. — Стайлз, ты всегда был невероятно открыт, когда мы разговаривали в прошлом. Обмен информацией помогает нам, и мы оба это знаем. Я надеялась, что это продолжится. Это главная причина, по которой я вообще предложила принять участие. Я думаю, ты знаешь, что тебе нужен объективный слушатель, и я подумала, что могу быть твоим единственным вариантом. Если ты не собираешься открываться мне больше, чем своим товарищам по стае, то мы оба зря тратим время. Он мрачно смотрит, ненавидя ее правоту. Да, ну, раньше было намного проще болтать о чем-то. Если я начну говорить об этом, я уверен, что это откроет шлюзы, которые я не могу остановить. — Хорошо, — отвечает он. — Хотите, чтобы я говорил? Давайте поговорим. Что вы хотите услышать? — Как дела, Стайлз? — она задается вопросом. — Отлично, — саркастически отвечает он. — Стайлз. Он смотрит в пол еще несколько мгновений, рассеянно теребя торчащие нити на диванной подушке, прежде чем сказать: — Помните, после того дерьма, которое произошло с Мэттом, — начинает он, — тогда я волновался, что держаться просто означает агонию. А ад потом? — Я помню. — Что ж, похоже, я зря беспокоился. Она кивает со спокойным, сострадательным выражением в глазах, которое Стайлз не может выразить словами. — Помнишь, я также сказала, что ты должен держаться как можно дольше. Бороться с агонией, чтобы было больше времени для ожидания помощи, — отвечает она. — Да, но помощь не пришла, — с горечью возражает он. — Я держался, и я боролся, но они все равно придумали, как сломить меня, а затем бросили меня, когда они повеселились. Слова вырываются у него прежде, чем он действительно собирается ответить, и это неопровержимая уверенность в том, что они были правы, когда звонили Моррелл. Это слова, которые Стайлз должен был выговорить, знал он об этом или нет, и независимо от того, насколько предательски он себя чувствует, произнеся их вслух. Это также слова, которые разрушили бы любого из стаи. Он знает, что они сделали все возможное, чтобы спасти его, но это не меняет того факта, что они потерпели неудачу. Он не винит их, но это факт, что они не смогли его спасти. Он до сих пор не уверен, было ли это благословением или проклятием, которое вернули ему альфы. — Теперь у тебя есть помощь, — напоминает она. — Да, но… я не… я не уверен, что она пришла вовремя. — Не уверен? Он колеблется мгновение, прежде чем, наконец, изложить: — Если мы придерживаемся аналогии с утопающим, то, может быть, они вытащили меня, когда я уже открыл рот и втянул первый глоток воды. — Думаешь, ты уже утонул? — Вы можете сделать сердечно-легочную реанимацию. Вы можете заставить кого-то снова дышать, — признает он, — но если они слишком долго были без кислорода, ущерб все равно есть. Может быть, я зашел слишком далеко, чтобы меня действительно спасли. — Возможно, — соглашается она, — но многие выжившие учатся справляться с осложнениями. Люди по-прежнему могут вести полноценную жизнь, несмотря на свои недостатки. Он улыбается немного, несмотря на недоверие. — Что-то забавное? — она задается вопросом. — Просто… вы единственный человек, который действительно признает, что я всегда буду покалеченным, — отвечает он. Она не отвечает, явно ожидая уточнения. — Я имею в виду… я знаю, вы сказали это красивее, но все остальные ведут себя так, будто я разберусь с этим через несколько месяцев, может быть, год или два, и тогда я снова стану более или менее нормальным. Таким же нормальным, каким и я был. В любом случае получиться или нет, но я знаю… нет, мы все знаем, хотят они признать это или нет. Я никогда не смогу преодолеть это. Я никогда не выброшу условности из головы полностью. Я просто собираюсь научиться жить с этим. Это не совсем так. Все они делали замечания, что «будет лучше», они не обещают, что это пройдет, но по тому, как они говорят о вещах, как они действуют, он знает, что они ожидают, что это в основном отступит; тогда как Стайлз знает, что это останется. Он будет все лучше и лучше справляться с этим каждый день и скрывать обусловленность и страх. Она кивает. — Хотя у тебя есть уникальная возможность, которой нет у большинства переживших травму. — Пусть Дерек возьмет плохие воспоминания, — догадывается он, и она снова кивает. Он был бы разочарован, если бы она хотя бы не подумала о такой возможности. Это ответ, который был бы чертовски эффективнее любого другого варианта. — В большинстве дней это звучит очень хорошо, — признает он. — Вроде чертовски хорошо, но я просто… я не могу. Я не… как бы мне ни хотелось стереть это, это все равно произошло. Не то чтобы я мог стереть это из истории. Это была бы просто пустота в моем уме, и я хотел бы знать, что там было, если бы это исчезло. Я бы выбирал это, задавался вопросом и исследовал это. Я бы не хотел ходить как модифицированная версия самого себя. Я просто не могу. — Потому что это инструмент, которым пользовались альфы? — спрашивает она, приближаясь к его рассуждениям, которых он от нее ожидал. — Я знаю, что это совершенно другая цель, чем у альф, — признает он, — но я не могу изменить себя и свои воспоминания только для того, чтобы облегчить жизнь. Это не то, как жизнь должна работать. Это не о том, чтобы сделать вещи проще. Это о том, я не знаю, о том, чтобы ставить одну ногу перед другой, даже когда дела идут дерьмово, потому что такова жизнь. Верно? Вы разыгрываете карту, которую получили, даже если она отстой. Я имею в виду, что просто… я не знаю, что говорю. Это чертовски безумно, что я не хочу… — Это совершенно разумно, — как ни в чем не бывало возражает она. — То, что ты не хочешь идти по легкому пути, многое говорит о твоей силе духа. — Не только мне было бы легче, — отвечает Стайлз. — Им всем было бы легче, если бы я просто… — Дело не в них, — говорит она. — Это о- — Мне? — прерывает он. — Да. — Все обо мне. Они всегда беспокоятся обо мне. Всегда думают обо мне. Всегда пытаюсь понять, как мне помочь. Это чертовски — это — это — это чертовски отстойно. — Ты чувствуешь вину за то, что тебе нужно внимание, — предполагает она. — Ты привык быть другом, который может предложить помощь, а не другом, который в ней нуждается. Он кивает. — Но если я позволю Дереку исправить это, — говорит он ей, — если я избавлюсь от него, они снова станут нормальными. Мне бы они не так сильно понадобились. Они могли- — Ясно, что они хотят тебе помочь. — Они не должны. Если я позволю… — Ты бы сделал меньше, если бы один из них был ранен? Хотел бы ты, чтобы они предприняли действия, которых на самом деле не хотели, пытаясь снять с тебя бремя? — Нет, — нехотя отвечает он. — Они хотят помочь тебе, — повторяет она. — Позволь им. — Я просто- — Ты прав, — говорит она ему. — Помощь не пришла. Они не спасли тебя, больше они ничего не могли сделать. — Я- — Так что пусть делают, что могут. Ты не эгоистичен. Они не считают тебя обузой. Айзек чуть не обратился в моем кабинете, когда я только предложила это. И ты сам это сказал: нужно ставить одну ногу перед другой, но тебе не нужно ходить. самостоятельно. Позволь им помочь тебе и вы все вместе научитесь с этим жить. Он не отвечает, и она добавляет: — Самая большая проблема в твоей реабилитации будет заключаться в том, чтобы принять помощь, которую они хотят тебе оказать. Тебе нужна поддержка. Ты нуждаешься в ней. Ты не можете пытаться зайти слишком далеко, чтобы пощадить их. Ты должен понять и принять тот факт, что, хотя со временем ты научишься справляться с тем, что произошло, но ты еще не способен делать это самостоятельно, и в этом нет ничего плохого. — Да, я понял, — слишком легко отвечает он. — Еще нет, — возражает она, — но ты доберешься до цели. Нелегко принять слабости, чтобы работать над ними. — Я уже знаю, что я слаб, — угрюмо отвечает он. — Да, — соглашается она, — но важнее верить, что все в порядке и это не твоя вина. — Почему я должен думать, что это моя вина? — По количеству причин, — отвечает она. — Ну, это достаточно расплывчато. Спасибо, — шутит он. — Ты знаешь ответ на этот вопрос гораздо лучше меня, — отмечает она. Тогда он не смотрит ей в глаза, предпочитая вместо этого смотреть в окно. — Нам действительно нужен этот разговор? — он удивляется. Она задела нерв, и это знает. — Мы оба знаем, как это бывает. Я говорю вам, в чем я чувствую себя виноватым. Вы говорите мне, что я не должен этого делать. Я заканчиваю этот сеанс, все еще чувствуя себя виноватым, как и в начале. — Виноват в чем? — задается она вопросом, явно намереваясь продолжить эту тему, несмотря на неприятие Стайлза этой идеи. Что я позволил им забрать меня. Что я не сбежал и не помог своим друзьям добраться до меня. Что я позволил альфам превратить меня в подобострастное маленькое дерьмо, которое они использовали как оружие. Что я слишком упрям, чтобы просто позволить Дереку исправить меня или уйти, чтобы им не приходилось выбирать между тем, что лучше для меня и тем, что лучше для них. Он отмахивается от вопроса, надеясь, что она не будет настаивать. — Ты не можешь исправить то, с чем не столкнешься, — прямо говорит она. — Мы должны с чего-то начать. Мы можем начать здесь, или ты можешь… — Хорошо, — прерывает он. — Но сначала я хочу знать, как работает конфиденциальная часть этой договоренности. — Все, что ты говоришь, касается только нас двоих. — А как насчет: «если ты думаешь, что я опасен для себя или других?» — он задается вопросом. — Как насчет- — Исключительно между нами, — повторяет она. — Это не обычная консультация. — Значит, если бы я сказал вам, что тайно планирую убить всю стаю во сне, — говорит он. — Вы не считаете себя обязанным рассказать Дереку об этом забавном факте? — За свою жизнь я остановила не одного оборотня, — спокойно отвечает она. В заявлении нет прямой угрозы, нет утверждения власти, нет гордыни. Это просто констатация факта, и пассивность, с которой она это произносит, вызывает у Стайлза мурашки по коже. В правдивости слов сомнений нет. — Ты уже знаешь, что я не верю в вовлечение себя в более масштабную динамику, когда этого можно избежать, — продолжает она. — Я верю, что мы сможем уладить дела между нами двумя. Он обдумывает ее слова и обещание, которое они несут. Мысль о том, что он действительно может, наконец, вынести некоторые из этих ужасных истин, разъедающих его душу, в открытую. Это одновременно пугает и освобождает. С чего мне вообще начать? Как мне вообще об этом говорить? Могу я?

***

— Думаешь, мы снова его пугаем? – обеспокоенно спрашивает его Айзек, когда они уезжают за пределы слышимости. — Слишком много давим на него? Хотел бы я, чтобы это было так. Мы могли бы это исправить. Мы могли бы поработать над этим. То, что действительно неправильно, находится вне нашей лиги и над нашими головами. Мы не можем помочь. — Я думаю, ему просто нужно знать, что мы не услышим, что он говорит, — отвечает Дерек. — И мы должны выйти и притвориться, что его нет дома на терапии, пытаясь… — Я, блядь, не знаю, Айзек, — раздраженно прерывает Дерек. Разочарование, которое он сдерживал ради Стайлза, вырывается наружу теперь, когда он с Айзеком. — Что нам еще делать? Что ты хочешь, чтобы я сказал? Он не хочет, чтобы мы были там; что бы он ни хотел ей сказать, он не хочет, чтобы мы слышали. Я чертовски ненавижу это так же сильно, как и ты! Мы должны помогать ему, а он боится рассказать нам все. Даже после всего, что он все еще думает, что мы уйдем, и это — это чертовски отстойно, и меня чертовски пугает, что доверие заходит так далеко, но я понимаю, потому что я никогда никому не говорил правду о пожаре. Есть вещи, которые не исчезают, и которые ты не можешь исправить, и ты не можешь вернуть их, как только люди узнают, и ты знаешь, что они никогда не смогут смотреть на тебя так же. — Хей, — перебивает Айзек. — Чувак, подожди две секунды. — Что? — требует Дерек, пытаясь скрыть смущение от вспышки откровения. Это происходит все чаще и чаще, когда он разговаривает с Лейхи, один момент высвобождения гнева превращается в непреднамеренные слова, эмоции и всю ту чушь, которую он привык держать под контролем. Он ненавидит это, хотя в уровне доверия, на который указывают такие оговорки, есть какое-то странное утешение. — Я знаю, что мы толком не говорили о пожаре. Я полагал, что ты не хочешь, поэтому я не собирался тебя заставлять, — отвечает Айзек, — но я рад, что знаю. Серьезно. Ты прав, я смотрю на тебя по-другому, но неплохо по -другому. Это просто помогает нам понять, откуда ты и через что прошел. Дерек не отвечает, только кивает в знак подтверждения и тянется включить радио. Айзек прав. Он не хочет об этом говорить. Никогда. — И… и, может быть, это не исчезнет, — продолжает Лейхи, не обращая внимания на песню Спрингстина, играющую сейчас на заднем плане, — но это была не твоя вина. Ты знаешь, что это правильно? — Я знаю, что сколько бы раз ты мне это ни говорил, — торжественно отвечает Дерек, — я никогда тебе не поверю. — Дерек… — И Стайлз тоже нам не поверил, — продолжает Дерек, решительно глядя на дорогу, даже не взглянув на Айзека. — Что бы он ни сделал в качестве их «оружия», он всегда будет думать, что это его вина; он всегда будет винить себя в той или иной степени. Даже если бы мы никогда не говорили об этом вслух, то, что мы знали что-либо о том, что он сделал, было бы постоянным напоминанием. Будет хуже, а не лучше. Айзек молчит минуту или две, прежде чем задаться вопросом: — Не стало ли от этого хуже? Расскажешь нам о Кейт? — Вам двоим стало лучше, — отвечает он. — Это было важно. — Но для тебя — стало ли от этого хуже? — Ну, это, черт возьми, не сделало его лучше. «Перестань быть загадочным. Поговори со мной, — умоляет Лейхи. — Послушай, я не знаю, оба варианта? Иногда это лучше, потому что мне не нужно беспокоиться о том, что ты узнаешь, но в большинстве случаев это только усугубляет то, что ты знаешь, как сильно я облажался, и тебе все еще приходится иметь дело со мной. Это заставляет меня задаться вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем я решу, что я не заслуживаю стаи, когда я убил свою. Это заставляет меня чувствовать, что ты критикуешь все, что я делаю, чтобы увидеть, действительно ли я веду себя более ответственно или этот эгоистичный идиот-подросток снова проявляет себя. Это заставляет меня задуматься, кому еще вы могли бы рассказать и что они могли бы сделать. Это оружие против меня в ваших руках, и я хочу верить, что вы не воспользуетесь им, но я не могу. — Дерек… — Слушай, все в порядке, хорошо? Можем ли мы — можем ли мы не делать этого? Ты хотел получить ответ на вопрос, я ответил на вопрос. Все. Давай пойдем посмотрим фильм или возьмем что-нибудь у Кэролайн или что-нибудь в этом роде. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, — отвечает Айзек, — или если бы мы могли помочь… — Я знаю, — прерывает Дерек. Лейхи хочет продолжать напирать, но сдерживается, и Дерек немного расслабляется. Вместо того, чтобы сказать что-то еще, Айзек просто кладет свою руку на руку Дерека, лежащую на рычаге. Это помогает уменьшить нагрузку на него больше, чем любой разговор, твердая уверенность в том, что бета имеет в виду именно это, когда говорит, что знание правды о пожаре не вызывает у него желания уйти.

***

Напряжение медленно рассеивается, когда они добираются до Кэролайн и направляются внутрь. Ни один из них не может быть беззаботным, но создание иллюзии нормальности на благо других посетителей, по крайней мере, заставляет их немного расслабиться. Притворяйся, пока не получится. С усмешкой думает Айзек. — Значит, ты так и не рассказал мне, как прошел разговор с подрядчиком сегодня утром, — говорит Айзек. Дерек должен был встретиться с ним лично, но, учитывая суровую реакцию Стайлза на полнолуние, он не собирался уходить. Он также и слышать не хотел о том, чтобы кто-то из бет прогуливал школу, чтобы остаться. Вместо этого он решил позвонить. — Хорошо, — отвечает Дерек. — Есть пара вещей, которые мы можем ускорить. Возможно, мы сможем начать строительство к концу месяца, если сможем составить план. — Конец месяца? Ты серьезно? Сколько денег ты предлагал людям, чтобы все шло так? — Он сказал, что к Рождеству у нас будет дом, — добавляет Дерек с ухмылкой, которую он пытается сдержать, но его лицо озаряется обещанием. Айзеку нужна каждая капля самоконтроля, чтобы не перегнуться через стол и не поцеловать эту улыбку. — Рождество?! Черт возьми, Дерек! У нас будет дом к Рождеству?! — Таков план. У архитектора должны быть какие-то схемы, чтобы я посмотрел их в ближайшие пару дней. Подрядчик работает над получением всех разрешений. Сейчас в воздухе много всего, но… — Но у нас будет дом, — повторяет Айзек, все еще пребывая в головокружении от этой мысли. — Даже если это займет больше времени, мы получим дом, серьезный настоящий дом. Это действительно происходит. — Ага. Наступает затишье, и он сидит, просто наслаждаясь тем, насколько расслаблен Дерек, прежде чем нарушить тишину, задаваясь вопросом: — Так у меня будет классная комната? Потому что я помню, что специально просил… — Каждый получает комнату, — отвечает Дерек, — плюс еще несколько дополнительных. Ты сможешь побороться за них, когда я принесу чертежи домой. — Ты же не шутил, когда сказал, что деньги не проблема, не так ли? — Нет. — Насколько загружены мы — вы — стая — что угодно? — Хватит, — отвечает он намеренно двусмысленно. — Мы не экстравагантны, но дом будет больше, чем нам нужно. — Ты сказал, что у архитектора есть планы на тебя, — говорит Айзек. — Значит, планировка отличается от старого дома? Дерек кивает. — И другое место. Хороший звоночек. Новый дом на руинах подвала, где сгорела ваша семья, а вас позже удерживали и пытали, — это не совсем тот фундамент, который нам нужен — в прямом или переносном смысле. — Где? — Айзек удивляется. Семейной земли Хейлов достаточно, чтобы иметь бесконечные возможности. — Я думал… я имею в виду, что это не высечено в камне или что-то в этом роде — но я думал ближе к пруду? — Та маленькая поляна на северной стороне в нескольких сотнях ярдов отсюда? — Айзек предполагает. — Ага, — отвечает Дерек, улыбаясь, что Лейхи тоже может это представить. — Что ты думаешь? — Я думаю, это звучит идеально, Дерек, — уверяет его Айзек, наконец поддавшись импульсу перегнуться через стол для быстрого целомудренного поцелуя. — Все будет идеально. Это будет хорошо. Какой бы безумной, разочаровывающей и пугающей ни казалась остальная часть, это пойдет нам на пользу. Это шаг в правильном направлении. Это укрепит семью. Это будет потрясающе.

***

— Эй, ты точно в порядке? – недоумевает Скотт, плюхаясь на диван рядом со Стайлзом, возвращающимся из кухни с колой для них обоих. — Да, как я уже сказал, просто обработка, понимаешь? — Стайлз отвечает. Моррелл не было уже минут десять, но он все еще обдумывает все, о чем они говорили. Это много, чтобы поглотить. Он всегда знал, что это займет какое-то время, но сейчас, осознавая, что умственно изнурительный час заканчивается лишь бесконечно малым шагом вперед, все это кажется гораздо более пугающим. — Но это помогло и все такое? — спрашивает Скотт. — Типа в основном или как? — Да, в основном. — Ясно. Они молчат минуту или две дольше. Скотт включает телевизор, чтобы заполнить возникшую между ними тишину, похоже, он доволен тем, что тихо сидит со Стайлзом столько, сколько захочет, и это чертовски успокаивает. Он знает, что Скотт видел его реакцию на вопросы Моррелл, просто проблески страха, гнева и слабости в те моменты, когда он поглядывал на них, чтобы проверить, все ли под контролем. У него должен быть миллион вопросов, но он не озвучивает ни одного, просто расслабляется со Стайлзом, как в любой другой день. — Спасибо за это, — серьезно говорит Стайлз. — Не проблема. — Серьезно, я должен тебе. — Отплати мне печеньем с арахисовым маслом, — с ухмылкой отвечает Скотт. — Или, эй, даже лучше, когда ты почувствуешь это, мы начнем дисквалификацию за метели Баттерфингер. — Я думаю, это может занять некоторое время, чувак. — Э-э, — отвечает Скотт, равнодушно пожимая плечами. — Я могу быть терпеливым. Не беспокойся. Хорошо, потому что эта дорога назад становится все длиннее. — В то же время, всегда есть автомобиль, — добавляет Скотт. — Я знаю, что здесь ты чувствуешь себя в большей безопасности и все такое, но всякий раз, когда ты просто хочешь выбраться из дома… — Звучит неплохо, — быстро соглашается Стайлз, — на самом деле звучит очень хорошо. Куда ты хочешь пойти сейчас? Я должен выйти из головы на минуту. — Черт возьми, да, — с ухмылкой отвечает Скотт, вскакивая на ноги и выуживая ключи из кармана. — Пойдем.

***

Они возвращаются в дом и обнаруживают, что Стайлз и Скотт счастливо поглощают мороженое, выкрикивая непристойности в адрес Ангелов за ошибку, из-за которой только что были засчитаны две попытки. Увидев это, Дерека охватывает облегчение. Хотя он не получил от Скотта сообщения с предупреждением о том, что у Стайлза случился рецидив, он все еще не был уверен, в каком состоянии они найдут его, когда вернутся домой. — Я так понимаю, вы не выбирали кино, — замечает Стайлз, глядя на часы. — Как прошел ужин? — Хорошо, — отвечает Айзек с искренней улыбкой. — Ты сам выглядишь неплохо, — добавляет он. — Моррелл помогла? — Да, мы едва разобрались с верхушкой проблем, но это помогло. Напряжение в Дереке снимается еще больше после этого заявления. Это хорошо. Это помогает ему. Она помогает ему. Это не было ошибкой. Это было то, что нужно было сделать. — Отлично, — говорит Айзек, усаживаясь в кресло. — Так в чем, черт возьми, проблема Ангелов? — Чувак, я даже, блядь, не знаю, — рычит Стайлз. — С учетом того, как они играют, они могли бы даже не удосужиться появиться, — сварливо добавляет Скотт.

***

— Итак… я… я уже поговорил со Скоттом. Он сказал, что тоже поможет, — нерешительно говорит Стайлз, пока они готовятся ко сну, — но мне… мне нужно… мне нужна помощь с кое-чем завтра. Есть кое-какие воспоминания, которые я… мне нужно разобраться, и я хочу быть уверен, что вас достаточно, чтобы остановить меня, или переубедить, или что-то еще, что должно произойти после. — Хорошо, — с готовностью соглашается Айзек. — Все, что тебе нужно, — добавляет Дерек. — И… гм… так что, я думаю, мне нужно пойти в дом, в котором мы были. — Какой дом? — Тот… э-э… дом, в котором я был с альфами… ну, во всяком случае, один из домов… это недалеко, на Грэм-авеню у… — Грэм-авеню? — прерывает Дерек. — Тебя держали на Грэм-авеню? — Ненадолго, неделю или около того, — подтверждает Стайлз, — а потом мы… — он замолкает, внимательно изучая их реакцию. — В чем дело? – Ничего… просто… я имею в виду… мы… мы, наверное, проходили мимо этого места дюжину раз, когда пытались тебя найти. Мы исследовали всю эту часть города, потому что знали, что они где-то есть, но никак не могли определить это. — Они как сумасшедшие заметали следы, — отвечает Стайлз. — Много способов сбить вас с толку, ребята. Неудивительно, что вы их не нашли. Оправдание, которое дает Стайлз, не слишком облегчает тошноту в животе Айзек. Насколько они были близки со Стайлзом все эти недели назад? Сколько раз они были достаточно близко, чтобы спасти его, не осознавая этого? Могли бы мы вытащить тебя оттуда раньше? — В любом случае, — продолжает Стайлз, отбрасывая любые извинения, которые он явно не хочет слышать, — мне нужно привести в порядок некоторые воспоминания, и я знаю, что если я повторю шаги, я… — Ты уверен, что готов на это? – недоумевает Дерек. Все они знают, что настоящий вопрос: «Ты уверен, что хочешь вернуть какие-либо из этих воспоминаний?» — Есть вещи, которые я помню только обрывками. Я не уверен, что было на самом деле, а что было кошмаром, а что было подброшено мне в голову. Я хочу прояснить ситуацию, — настаивает Стайлз, — и — и я задал то же самое Моррелл — спросил, может быть, лучше просто засунуть эти фрагменты на задворки своего разума и попытаться хотя бы какое-то время избегать этого. — И что она тебе сказала? — Айзек хочет знать. — Она сказала, что выбор был за мной, — отвечает Стайлз, — но она указала, что если я ищу воспоминания, то я устанавливаю условия, когда сталкиваюсь с ними. Я имею в виду, конечно, может быть, я мог бы держать многое в себе, но в конце концов это выйдет на поверхность. Даже если это не так, это все равно будет прятаться в глубине моего разума и подсознательно трахаться с моей головой. Так что я думаю — я думаю, что, может быть, я хочу действовать на опережение. Я хочу разобраться в этом, разобраться и начать откладывать на потом столько, сколько смогу. Ты хочешь чувствовать, что контролируешь воспоминания. Тебе нужен любой контроль, который ты можешь получить. Это имеет смысл. Мысленно полагает Айзек. — И я не могу сделать это один, — говорит Стайлз; в словах есть что-то определенное и почти отрепетированное, но Айзек не указывает на это. — Мне нужна помощь. — Все, что тебе нужно, — повторяет Дерек, — все, что поможет.

***

Стайлз трижды просыпается с криком от ночных кошмаров, прежде чем сдается и снова выбирает транквилизатор. Дерек безуспешно пытается не обвинять Моррелл слишком сильно. Он задается вопросом, не слишком ли она старалась для первого сеанса. Ему интересно, о чем они говорили. Он задается вопросом, с чем, черт возьми, столкнется Стайлз, когда вернется в тот дом завтра. Стайлз может выспаться на несколько часов с помощью успокоительного, но Дерек, честно говоря, более измучен, когда они встают на следующее утро, чем когда они ложатся спать. Готовы ли мы хотя бы отдаленно ко всему, что грядет?

***

— Тот самый, — инструктирует Стайлз, когда они приближаются к концу Грэма. Он неподвижно сидит в машине, глядя на ветхое, пустующее, сдаваемое в аренду имущество. Скотт, Айзек и Дерек ждут, когда он сделает первый шаг, следя за его реакции. Он чувствует, как в нем поднимается слишком знакомый ужас при одной только мысли о том, чтобы войти внутрь, и серьезно, серьезно подумывает вообще отказаться от этого плана. В конце концов, он тянется дрожащей рукой к дверной ручке и медленно выходит. Айзек рядом с ним, крепко сжимая его руку в качестве уверения, в то время как Стайлз пытается оставаться собранным. Я могу сделать это. Я должен сделать это. Я могу сделать это. Все будет хорошо. У меня есть Айзек, Дерек и Скотт. Все будет хорошо. — Так что я… я просто сосредотачиваюсь на фрагментах, которые у меня есть, и… и пытаюсь повторить шаги, верно? Это все, что нужно? Дерек кивает. — Стайлз, ты уверен в этом? — Да, Дерек, — отвечает он и видит страх, который поднимается в глазах Дерека при непрошеном возвращении к условным реакциям. Он двигается до того, как страх может превратиться в просьбу не делать этого. С его контролем этого шаткого нежелания со стороны Дерека могло быть достаточно, чтобы остановить это. Он отпускает руку Айзек и делает три быстрых шага, необходимых для того, чтобы подойти к окну. В тот момент, когда его колени касаются пола, он видит только воспоминание, которое сшивается в его сознании. — Твоё первое полнолуние, бета. Разве это не прекрасно? — Да, альфа, — отвечает он, осмеливаясь поднять взгляд достаточно недолго, чтобы посмотреть на бледную сферу в небе, вызвавшую этот всплеск инстинкта и агрессии на поверхность. — Ты чувствуешь желание, не так ли? – недоумевает его альфа. — Ты чувствуешь потребность калечить, убивать и доминировать, воспеваю силу в своих венах. — Да, альфа. — Представь, насколько он сильнее с твоими альфами. — Он вздрагивает от этой мысли. Ты можешь себе представить, что сегодня вечером мы принесли тебе больше пользы, чем любой другой. Первобытные инстинкты должны быть удовлетворены. — Да, альфа. — Но мы не лишены милосердия, — продолжает альфа. — Ты вклад в обучение, бета. Мы бы не хотели, чтобы ты пострадал безнадежно. — Спасибо, альфа. — Ты был хорошим, ты был послушным. — Спасибо, альфа, — отвечает он, подавляя улыбку на похвалу, потому что момент явно серьезный. — Итак, сегодня ночью — и в любое другое полнолуние, если ты выполнил свой долг перед своей стаей — тебе и другим бетам будет разрешено охотиться за заменой, одноразовым человеком, чтобы взять верх над инстинктами до кровавой луны. — Спасибо, альфа. Спасибо, — благодарность захлестнула его при мысли о том, что ему удастся избежать гнева, который, должно быть, накапливается в его Альфе с луной над головой. — Это привилегия. Тебе доверено знать, как доставить удовольствие своим альфам. Это причина твоего существования, и это еще один способ доказать, что ты знаешь, чего хотят твои альфы, и что ты готов угодить своей стае. Уходи вместе с остальными. Им уже дали свои задания. Твоё - найти человека, который, по твоему мнению, понравится мне, понял? — Да, альфа. Спасибо. — Будут охотники и соперничающие стаи, но тебя ни в коем случае нельзя поймать. Смущение, которое это принесет нашей стае, абсолютно непростительно. Смерть лучше плена. — Меня никогда не поймают, — обещает он. — Спасибо, альфа. Он отстраняется от воспоминаний, направляясь к двери, вызывая в воображении мимолетное ощущение, будто ее бесчувственное тело протаскивают через дверь, которое в последнее время преследовало его во сне. Он возвращается по ступенькам вверх по лестнице, почти слыша глухой стук ее ног по каждой ступеньке на пути вверх. — Что это? — требует альфа, когда Стайлз кладет бессознательную девушку на пол перед ногами своего альфы. Он падает на колени, дрожа от ярости реакции альфы, зная, что он ужасно потерпел неудачу. — Моя… моя… замена… — Твоя замена? — Альфа гремит, и он съеживается ниже, ожидая ударов. — Все люди отвратительно жалки, но ты принес мне это? Из всех доступных тебе возможностей ты представляешь своему альфе эту? Первый взмах когтей альфы царапает его бок. — Прости меня, альфа. Я- — Простить?! — спрашивает Альфа, продолжая шлепать своего бесполезного бету дождем пинков и шлепков. — Я проявляю к тебе милость, позволяя тебе охотиться. Приведи мне первого слабака, которого повстречаешь, тощую, изможденную шлюху, которую ты, без сомнения, наткнулся в глухом переулке, потому что ты слишком ленив, чтобы... — Нет, альфа, нет, пожалуйста. Я могу найти другого. Я могу лучше. Я не хотел тебя рассердить, альфа. Пожалуйста. — Скажи мне, почему ты выбрал этого человека, чтобы привести его ко мне, — приказывает альфа. — Я… я… — Ты был слаб, — отвечает за него Альфа. — Ты испугался охотиться в одиночку. Ты выбрал первого человека, с которым пересекся, который казался тощей и легкой мишенью. Ты вслепую в панике решил найти замену. — Да, альфа, — несчастно признает он. — Ты был слаб, — повторяет альфа. — Да, альфа. — Слабость должна быть наказана. Он снова бросается к ногам альфы, в его груди бушует ужас. — Пожалуйста, альфа, пожалуйста. Позвольте мне попробовать еще раз, я могу… — Тебе дали шанс, — холодно отвечает альфа, — и ты меня глубоко разочаровал. — Прости, альфа. Пожалуйста. Простите меня. Разрешите- Остальная часть предложения обрывается, когда альфа стаскивает его с пола, словно тиски сжимая его горло. Его ноги свисают, когда альфа поднимает его выше, удерживая его на грани полного удушья, позволяя резким, болезненным вздохам, удерживающим его в сознании. — Прекрати умолять, — приказывает альфа. — Ты же знаешь, что я презираю это. Он хнычет в ответ. — Ты существуешь, чтобы служить своей стае. Ты должен знать, как угодить всем своим альфам, и твоей единственной задачей на ночь было доставить удовольствие мне. Ты должен знать, чего я хочу, но, поскольку ты слишком туп, чтобы следовать простым инструкциям, мы обойдемся тем, что у нас есть, и я объясню это для тебя. Ты должен знать, что я хотел бы хорошей драки и хорошей погони. Ты должен знать, чтобы привести мне сильного, знающего человека, чтобы играть с ним. Поскольку ты привел ее бессознательной, как идиота-негодяя, которым ты являешься, тебе придется справляться самостоятельно. Если и только если тебе удастся выполнить это требование к моему удовлетворению, тебе будет предоставлен второй шанс на милость сегодня вечером. Я хочу боли. Я хочу крови. Я хочу криков, а не придирчивых мольб о прощении, которыми ты донимал меня. Я хочу слышать крики агонии, и я дам тебе шанс вытянуть их из нее, а не заставлять меня вытягивать их из тебя. Ты понимаешь? — Да, альфа, — выдыхает он, когда хватка немного ослабевает. — Спасибо. — Хороший. А теперь беги, бета, — командует Альфа, швыряя его на пол. — Беги за своим альфой. Минуты превращаются в бесконечную смесь паники, страха, боли и отчаянной, отчаянной потребности повиноваться и угождать альфе. Он должен добиться успеха, потому что в конце концов альфа останавливается, улыбаясь, лежа разбитым, окровавленным, и движется, чтобы разбудить бессознательного человека. Она вскрикивает и дергается в страхе, когда ее глаза распахиваются, но он легко удерживает ее, рывком поднимая на ноги за волнистые светлые волосы и отталкивая спиной к стене. Ей едва удается удержаться на ногах. Она стоит в ужасе, глаза бегают по комнате в поисках спасения, хотя она полностью загнана в угол. — Вставай, бета, — командует альфа и Стайлз спешит подчиниться, несмотря на резкую боль незаживающих ран. — Ты знаешь, чего я ожидаю. Не разочаровывай меня снова, — угрожающе предостерегает он. — Не буду, альфа, — клянется он, подходя к девушке. Направляясь к ней, он быстро воспроизводит в памяти маневры, которые этот альфа предпочитает в наказаниях, задаваясь вопросом, какой он должен использовать в первую очередь, прежде чем, наконец, решить вонзить свои когти в ее руку, разорвав ее по всей длине и вырвав крик из ее легких, который глаза его альфы ярко светятся. — Хорошо, бета, очень хорошо, — говорит Альфа, и вместе с похвалой часть страха, что он снова потерпит неудачу, улетучивается. — Продолжай. — Да, альфа. Незадолго до того, как его выкинули, альфа решил сам вызвать боль, а не просто наблюдать, как его бета выполняет пытку. Его охватывает облегчение, когда он понимает, что это означает, что он спас что-то от сегодняшнего вечера. Он был не совсем бесполезен. Он уходит в комнату внизу, где уже собрались другие бета, принесшие более приятную замену назначенным им альфам. В следующий раз он сделает лучше. Он выучил. Альфа был снисходителен и объяснил; он дал своему бета второй шанс даже после разочарования, но он больше не разочарует свою стаю. Он может быть хорошим бета. Он может делать то, что ему говорят. В следующий раз у него все получится.

***

Стайлз ходит по дому, как лунатик в трансе, по его лицу текут немые слезы. В конце концов он отдыхает в маленькой комнате рядом с кухней. Он не шевелился уже добрых пять минут, когда Дерек, наконец, сделал шаг, чтобы попытаться развеять оцепенение. Пожалуйста, не возвращайся снова. — Стайлз? Глаза Стайлза останавливаются на лице Дерека, на мгновение возвращаясь к настоящему, прежде чем его лицо искажается от боли, и он растворяется в рыданиях, свернувшись калачиком, опуская голову на колени, закинув руки за голову. Ебать. Он не был готов к этому. Как могла Моррелл позволить ему думать, что он готов столкнуться с таким дерьмом? О чем, черт возьми, она думала? Он на мгновение подавляет гнев ради Стайлза. Айзек пытается успокоить Стайлза, но отстраняется от прикосновения, когда рыдания усиливаются. Трое из них отчаянно пытаются успокоить его, что сложно, учитывая, что они не уверены, какие именно воспоминания он восстановил. Они клянутся, что все в порядке, уверяют, что теперь он в безопасности, обещают, что он ни в чем не виноват, но ничто из того, что они говорят, не уменьшает душевных мук, сопровождавших восстановленные моменты. По прошествии времени, которое кажется вечностью, он, наконец, плачет и жалобно спрашивает: «Можем ли мы просто пойти домой?» Скотт ведет машину, а Дерек и Айзеком сидят сзади со Стайлзом между ними. Он больше не уклоняется от их прикосновений. Вместо этого он мертвой хваткой держит обе их руки. — Что бы ни случилось, — тихо говорит Дерек, вспоминая страх перед полной луной, — что бы ты ни помнил. Это не имеет значения. Мы все равно никуда не уйдем. Мы все еще не уходим. Ничто никогда не изменит этого. Стайлз встречается с ним взглядом, глубокая вина — степень раскаяния, которую Дерек слишком хорошо знает — сияющая в нем, заставляет Дерека рыдать. Тем не менее, Стайлз кивает и выдавливает легкую улыбку, прежде чем положить голову Дереку на плечо, пока они едут дальше.

***

Он так страстно хотел, чтобы вспышки воспоминаний были просто кошмарными образами, имплантированными, чтобы научить его обращаться с людьми. Он знал, что лучше не обманывать себя такой надеждой, но это не останавливает сокрушительного разочарования от осознания без сомнения того рода непростительных вещей, которые он совершил по приказу альф. Это было только начало. Есть еще места, куда можно отправиться, больше полнолуний, которые можно пережить, и у него тошнотворное чувство, что дальше будет только хуже. Больше, чем когда-либо, он задается вопросом, должен ли он остановиться, позволить Дереку вычеркнуть четыре месяца и сочинить какую-нибудь правдоподобную историю о том, почему у него нет воспоминаний. И просто стереть таких, как она? Стереть боль, которую я причинил им, чтобы ослабить собственную вину? Я этого не заслуживаю. Она была настоящей — я даже не знаю ее имени, но она существовала. Она умерла от рук альф, потому что я вернул ее им. Она не заслуживает того, чтобы ее стирали; ее следует оплакивать в той или иной форме. Он знает, что не сможет исправить это, даже если сохранит память; она мертва и ушла, и он не может этого изменить. Тем не менее, он не может заставить себя оказать ей медвежью услугу и полностью стереть то, что он сделал. Как бы он не был напуган, как бы он ни был хорошо обучен и перепрограммирован, нет оправдания причинению такой боли другому человеку. Она будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, и так и должно быть. Она будет там, в глубине его сознания, в любое полнолуние, как напоминание о том, сколько боли он причинил, и о том, что он больше никогда, никогда не сможет причинить кому-либо такую боль.

***

Остаток дня Стайлз полностью отвлекся, погрузившись в собственные мысли, несмотря на их попытки отвлечь его, вздрагивая при любом движении и шуме. У Айзека абсолютно разбивается сердце, когда он видит его таким. Больше всего на свете он хочет знать, что видел Стайлз. Он хочет понять, что произошло, чтобы придумать, как убедить Стайлза во всем, что ему нужно, чтобы отпустить это. Были ли это воспоминания о пытках? Воспоминания о том, что ты был оружием? Слова Дерека прокручиваются в его голове. И Стайлз не поверил. Что бы он ни сделал в качестве их «оружия», он всегда будет думать, что это его вина. Он всегда будет винить себя в той или иной степени. Даже если бы мы никогда не говорили об этом вслух, то, что мы знали что-либо о том, что он сделал, было бы постоянным напоминанием. Будет хуже, а не лучше. Так что, в конце концов, Айзек ничего не спрашивает и ничего не говорит, просто парит рядом со Стайлзом, как Дерек и Скотт, надеясь, что они проживут этот день без полного реверса. — Мне нужно лекарство сегодня вечером, — тихо говорит Стайлз, пока часы на стене бьют десять. — Хорошо, — отвечает Айзек. — Ты хочешь этого сейчас или… — Ага. — Тогда встретимся со своими парнями наверху, — говорит Айзек, поднимаясь на ноги и направляясь к выходу. — Спасибо.

***

— Что вы делаете? — Стайлз задается вопросом, когда Скотт выходит из комнаты для гостей с двойным матрасом и начинает тащить его вверх по лестнице за Стайлзом и Дереком. — Остаюсь, — просто отвечает Скотт. — Ты сказал, что это помогает, верно? Со всей стаей вокруг тебя? — Да, но- — Хорошо, потому что Джексон будет здесь с минуты на минуту, — отвечает Скотт, шлепая матрас на пол в спальне Стайлза. — И я клянчу бабки на матрасе, пока еще могу. — Джексон? — Он спросил, как ты. Я сказал, что у тебя был тяжелый день, он тоже предложил прийти. Чем больше, тем лучше, верно? — Тебе не нужно… — Давай, чувак. Это не так уж и важно. Связь стаи в любом случае нам на пользу. — Ага, — соглашается Дерек. Пусть сейчас делают, что могут. Они хотят помочь. Тебе нужна их помощь. Повторяет голос Моррелла в его голове. — Спасибо, — говорит он, подавляя желание заверить их, что им не нужно идти на эти неприятности. Джексон уже там, когда Стайлз переодевается в пижаму, а Айзек приносит успокоительное. Он немедленно ссорится со Скоттом за право на матрас на полу, прежде чем они неохотно называют это ничьей и оказываются спиной к спине в маленьком пространстве. — Чувак, как Скотт дергается во сне, ты все равно окажешься на полу, Джексон. — Посмотрим, — ворчливо отвечает он, толкая Скотта локтем. Скотт отталкивает его назад, снова почти отправляя Джексона на пол. — Прекратили, — ворчит Дерек, но наполовину улыбается. Айзек стоит в дверях со шприцем в руке и смотрит на Стайлза. Стайлз понимает, что весело улыбался братской драке, на мгновение отвлекшись от адских воспоминаний, вертящихся в его голове. Это внимание к тому факту, что на мгновение, всего на мгновение, простого акта пребывания в стае и вокруг нее было достаточно, чтобы затмить все остальное. На мгновение он думает сказать Айзеку, что ему не нужно успокоительное, но в следующий момент страх, что он потеряет это единственное, что перевешивает боль, если они когда-нибудь узнают, что вызывает его страдания, настолько силен и удушает, что он едва может дышать. Настроение Айзека падает вместе со Стайлзовым. — Думаю, ты готов? — предполагает он, и Стайлз кивает. — Ага. — Мы будем здесь, когда ты проснешься, — обещает он. — Все мы. Мы не уходим. — А Дерек готовит блинчики на завтрак, — добавляет Джексон. — Что? — удивленно спрашивает Дерек. — Чувак, я делю матрас на полу с Макколлом, — отвечает Джексон. — Ты готовишь чертовы блины на завтрак. — Тогда ладно, — соглашается Дерек, пожимая плечами и улыбаясь Стайлзу. — Только если захочешь, — отвечает Стайлз, закрывая глаза от укола иглы, когда Айзек вводит сыворотку. — Черника или шоколадная крошка? – недоумевает Дерек в ответ. — Шоколадная крошка, — вместе отвечают Стайлз и Джексон. — Хорошо, шоколадная крошка, — соглашается Дерек, когда Стайлз откидывается на кровать. — С-спасибо, — бормочет Стайлз, когда спокойствие проходит через него и увлекает в темноту.