secure doubts

      «Сегодня твой день!» гласила надпись на кружке в кафе аэропорта, куда привёз меня Чимин в день вылета в Сан-Франциско. Мой небольшой чемодан со всеми необходимыми вещами стоял рядом с нашим столиком, и несколько раз в минуту я бросал на него нервные взгляды, чтобы убедиться, что он всё ещё оставался на месте. Проходимость кафе была в несколько раз выше, чем в аналогичной кофейне этой же сети около Gratia Music, в которую я привык ходить, и вечно снующие туда-сюда люди не давали мне возможности сосредоточиться на голосе друга, что уже полчаса оживлённо и с неприсущим даже ему энтузиазмом рассказывал мне про новый проект, вести который его назначили.       С недавнего времени Чимин работал в онлайн-журнале, который быстрыми темпами набирал популярность среди жителей мегаполиса. Я любил шутить, что это происходило потому, что они наконец-то наняли такого талантливого журналиста, как Чимин, но шуткой это было лишь отчасти: подавляющее большинство его работ оказывались в топе самых просматриваемых статей издания, что и послужило причиной его такого быстрого продвижения по карьерной лестнице. Спустя всего полгода после найма ему уже поручили вести свою самостоятельную рубрику, включающую и обычные статьи, и, что Чимину было ещё более по душе, — видео-материалы и репортажи. В его команду даже определили несколько других начинающих авторов и видеооператоров, так что теперь у него были даже подчиненные. Я не мог не радоваться тому, насколько вовремя руководство журнала решило предоставить Чимину такую шикарную возможность показать себя во всей красе. Это произошло примерно через неделю после того, как я согласился ехать в Сан-Франциско с Чонгуком и Анитой. Такого облегчения, как в тот день, мне казалось, я не ощущал за всю жизнь ещё ни разу. Всю неделю перед моим отъездом Чимин говорил только о работе, о том, какие у него были идеи и как конкретно он хотел их реализовывать, на какие темы и у кого он планировал взять интервью и куда он собирался отправиться со своими сотрудниками в командировки. Он будто в одночасье забыл и об Эмили, и о намерении вернуться в родной город к родителям и теперь снова был тем самым Чимином, каким я знал его уже больше десяти лет — жаждущим деятельности, лёгким на подъём и оптимистично смотрящим на всё происходящее вокруг.       В кафе аэропорта мы ждали, когда приедут Чонгук и Анита — по неизвестной мне причине они добирались из Бруклина, и нам было неудобно ехать вместе. Я вполуха слушал своего лучшего друга, стараясь выхватывать из его рассказа самые важные моменты, но при этом не перегружая свой мозг лишними деталями. Вечные разговоры с Чимином успокаивали меня и отвлекали от собственных переживаний по поводу предстоящей поездки, которых было предостаточно, поэтому я старался его не перебивать и давал вдоволь наговориться.       Спустя полчаса я получил сообщение с номера Чонгука, что они вошли в здание терминала и направлялись к нашему кафе. Я снова ощутил волну беспокойства по поводу предстоящей встречи. Мы впервые за почти десять лет собирались втроём в одном месте, и мне было сложно представить, какая динамика будет между нами. Мне всё ещё было тяжело подбирать слова в присутствии Чонгука, особенно когда рядом с нами бегала Анита, и хотя за две недели после озвучивания моего согласия мы успели обсудить все важные аспекты поездки, я до сих пор не чувствовал себя комфортно рядом с отцом девочки. Я не ждал от него никакого подвоха, мне не хотелось отказаться от роли сопровождающего педагога. Я просто не понимал, как я должен был вести себя рядом с ним. Мы считались друзьями или я должен был вести себя исключительно как наёмный работник? Уволит ли он меня при первом же моём косяке? Что будет считаться косяком? Как будет построена наша рутина в мои выходные? Что мне нужно будет делать в эти дни? Я мог спросить об этом всём напрямую, но мне представлялось, что это базовая информация, и я не хотел показаться некомпетентным, задавая вопросы, ответы на которые были очевидны.       Чимин первее меня заметил зашедшего в заведение Чонгука с дочкой. Мы сидели достаточно близко ко входу, и у них не заняло слишком много времени отыскать нас среди целого роя посетителей. На Аните, как и на её отце, были надеты большие солнечные очки и кепка. Когда они начали двигаться в нашу сторону, я заметил, что за ними следовал высокий и на вид спортивный мужчина в черной футболке и штанах цвета хаки.       — Привет! — Анита подбежала к столику первой и сразу залезла ко мне на колени. Ей было очень радостно меня видеть, как и в любое другое утро в саду. Она осмотрела сидящего перед нами Чимина, поджав губы, и объявила: — я видела тебя на фотографиях у папы!       К этому моменту Чонгук и незнакомый мне мужчина тоже подошли к нам и могли слышать слова девочки.       — Солнце, не раскрывай все мои секреты, — улыбнулся он, протягивая мне ладонь для рукопожатия. Я ответил на этот жест. Следом Чонгук сразу повернулся к Чимину — тот уже несколько секунд стоял около своего стула, готовый обнять старого друга. Чон, не ожидавший такого приветствия, был приятно удивлён — он с яркой улыбкой на лице обхватил Чимина вокруг груди и крепко прижал к себе, одновременно с этим произнося что-то, но я не мог расслышать сквозь шум толпы вокруг, что именно, мог лишь видеть движения его губ.       Одной из причин, почему Чимин вызвался поехать в аэропорт со мной, — это его желание воссоединиться со старым другом и наконец-то познакомиться с его дочерью, о которой я так много рассказывал ему по вечерам после смен. В отличие от меня, мой лучший друг достаточно тяжело переживал расстояние, когда мы только уехали из Сейлема, где Чон остался заканчивать школу. Чимин всегда был более общительным и разговорчивым, он легко заводил дружбу с разными людьми, участвовал во многих школьных клубах и кружках, в том числе журналистском, в котором они с Чонгуком и познакомились. Я, в какой-то степени, был его противоположностью — интровертом, не то чтобы сильно замкнутым, но бесспорно меньше нуждающимся в большом разнообразии социальных контактов. Каждый раз, когда я в книге или фильме наблюдал яркого экстраверта с кучей друзей, что брал под своё крыло неуверенного и нелюдимого интроверта, я сразу вспоминал о нашей с Чимином дружбе. Я до сих пор часто удивлялся тому, насколько крепкой она оказалась, и представить себе, что она прервётся, не мог. Чимин был для меня якорем, что держал меня в Нью-Йорке, на работе, вообще на плаву. Во времена университета и несколько лет после выпуска это было не так очевидно, но после произошедшего два года назад спорить с этим стало бессмысленно.       После долгих объятий Чонгук представил нам своего менеджера Майка и они оба подсели к нам за столик — Чон ближе к Чимину, а Майк между мной и отцом Аниты. Они о чём-то оживлённо болтали, и мне осталось только наблюдать за их взаимодействием, как и много лет назад, когда мы собирались вместе. Мне всегда нравилась такая роль наблюдателя — часто мне было нечего привнести в разговор, и я делал вид, что занят своими делами: домашкой, чтением, листанием ленты в телефоне. Но вместо того, чтобы учиться или просматривать посты в только набиравшем тогда популярность Инстаграме, я слушал их беседы, каждый раз узнавая что-то новое о своих друзьях и их взглядах на мир. Однако сейчас мои наблюдения были нагло прерваны маленькой непоседливой девчушкой на моих коленках, что так и норовила забрать из моих рук чайную ложку и отломить кусочек пирога, что оставался на моей тарелке.       — Анит, сначала надо вежливо попросить, — напомнил я ей. Девочка сразу исправилась, и я отдал ей столовый прибор.       Так мы сидели около получаса. Затем мы двинулись к стойкам регистрации, и всё это время Чимин и Чонгук вели активную беседу, время от времени пытаясь включить и меня, от чего я ловко увиливал, ссылаясь на Аниту, что развлекала меня на пару с Майком, не перестававшим улыбаться, смотря на малышку.       Когда мы наконец-то встали в очередь, я почувствовал вибрацию своих смарт-часов, оповещающих меня о входящем звонке. Я посмотрел на экран — звонил отец. Не очень вовремя. Привычная в таких ситуациях тревога ещё не наступала. Я, держа Аниту за руку, подошёл к Чимину и Чонгуку, чтобы попросить их последить за девчушкой, пока я отвечаю на звонок.       — А кто звонит? — зачем-то спросил Чимин.       Я пожал плечами, будто ничего особенного не происходило, хотя это было ровно наоборот, и я знал, как отреагирует мой друг, узнав правду, — снова скажет заблокировать номер мужчины.       — Отец.       — Не бери, — выпалил Чонгук ещё до того, как до Чимина дошёл смысл моего ответа. Реакция была более чем оправдана, но я совершенно не ожидал её от Чона. Чимин тоже выглядел удивленным словами младшего из нас и смотрел на его с чуть приоткрытым ртом.       Прошло несколько секунд. Вибрация часов прекратилась, и Чимин пришёл в себя.       — Гук прав, — кивнул он. — Не бери. Ничего хорошего из этого не выйдет. Как обычно.       Мы с ним переглянулись, безмолвно принимая решение не заострять внимание на поступке Чона. Причина этому могла быть только одна — он до сих пор помнил о моих отношениях с родителями. О том, насколько они были далеки от того, чтобы называться тёплыми.       Я уже давно жил в смирении с тем, что родительский дом никогда не будет для меня больше, чем обычное здание среди миллионов других, не более знакомым, чем однажды примеренная в магазине футболка. Я уехал оттуда около десяти лет назад, и за всё это время возвращался туда только однажды, и лишь для того, чтобы меня снова облили грязью с ног до головы и сказали, что я — не боец, что я не создан для того, чтобы стоять за себя и свою жизнь, свой выбор и свои желания. Когда я поступил в Нью-Йоркский университет, отец был уверен, что письмо о приёме мне прислали по ошибке, вынудил даже написать в приёмную комиссию и уточнить. Затем, когда чемоданы были собраны и во дворе стояла машина семьи Чимина, отец несколько раз повторил, что комната моя будет свободна, когда через несколько недель я несомненно захочу вернуться.       Я ни разу не хотел вернуться в Сэйлем.       Иногда я был благодарен родителям за то, что я никогда не испытывал физического насилия, по крайней мере от них, а все непрошенные комментарии в мою сторону в конце концов стали отрикошетиваться от незримой перегородки, что я ставил перед между своими барабанными перепонками и мозгом. Но, как я понял, уже переехав в Нью-Йорк, сделал я это слишком поздно, и многое из того, что мне говорили мать и отец, стало частью того, как я сам о себе думал, благо со временем часть этих убеждений изменилась.       Но несмотря на все мои попытки перестать общаться с этими людьми, отец всё равно время от времени звонил мне и своим до хрипоты прокуренным голосом спрашивал, оставался ли я всё ещё тем же калекой, что не смог отбиться от кучки скучающих и обдолбанных идиотов, работал ли я так же с мелкими спиногрызами, о которых я никогда в жизни ничего не услышу, стоит им сменить детский сад или пойти в начальную школу. Разговор повторялся каждый раз, даже никаких новых вопросов не звучало с другого конца линии, но невзирая на их повторяемость, я не мог к ним привыкнуть. Стоило отцу завести свою шарманку о злосчастном вечере двухлетней давности, я снова мысленно переживал все те страшные минуты до момента потери мной сознания на холодном и влажном асфальте. Отец всегда обладал исключительной способностью доводить меня до такой степени, что я не мог остановиться накручивать себя до тех пор, пока кто-нибудь не вытащит меня из этого подсознательного пространства, где всё казалось слишком стремительным, запутанным и будто демоническим.       Чаще всего это ложилось на плечи Чимина, и именно поэтому он был крайне против этих разговоров.       Я послушал обоих молодых людей и убрал телефон в карман, предварительно отключив его. Всё остальное время в очереди Чимин посвятил маленькой дочурке Чонгука: расспрашивал о её любимых мультфильмах и игрушках, занятиях в садике, книжках и животных.       (— Конечно же жирафы, ты видал, какая у них высокая шея?       — Длинная, красота.       — Ты видал, какая у них длинная шея и смешные пятнышки? У папы даже есть тапочки такие!)       Он спросил её про любимые песенки, и Анита рассказала, как папа написал для неё колыбельную про маленького грустного жирафика, у которого не было мамы и которому было жалко папу, потому что ему приходилось играть со своим ребёнком всё время, даже когда он был совсем уставшим и хотел спать.       — Я не люблю, когда папа играет со мной очень-очень поздно вечером, потому что он постоянно путает все слова и игрушки! — девочка выглядела сердитой и грозно смотрела на Чонгука, очень настойчиво показывая всё своё недовольство. Тот лишь мягко посмеивался на гневные заявления дочери. Мы все умилялись её серьёзному тону и широким, почти властным жестам. — Когда я хочу спать, я не хочу играть. И Юнги мне говорил, что папа, наверное, тоже не хочет. Да, Юн?       Она посмотрела на меня своими огромными карими глазами, и только в этот миг я заметил, насколько точной копией Чонгука она была. Сразу вспомнились фотоальбомы, которые нам с Чимином когда-то показывала миссис Чон, когда мы приходили к ним в гости. Такая же россыпь родинок на щеке и шее, большие поблёскивающие тёмные глаза, еле видные веснушки на носу, губки, так часто напоминающие букву «о» и блестящие милые завитушки волос, смешно подпрыгивающие при каждом движении девочки. Один в один отец.       — Но теперь жирафику не будет грустно, потому что с ним будет играть и заниматься лучший нянь на свете, — захлопала в ладошки Анита, следом со всей своей детской силы замахиваясь руками и обнимая меня вокруг ног. Я потрепал её как обычно распущенные волосы, осторожно присел на корточки рядом и предложил:       — Давай наша супервумен соберёт волосы, хм?       — Ну ла-адно, — она закатила глаза (и у кого только научилась?), протянула мне резинку со своего запястья, сложила руки на груди и повернулась ко мне затылком, отчеканивая носком левой ноги ровный ритм в ожидании, когда я наконец-то закончу её пытать.       Ух и весело же с ней обещали проходить мои рабочие дни.       В салоне самолёта было прохладно, поэтому мне сразу пришлось достать кофту из ручной клади перед тем, как с трудом забросить её на полку над нашими сидениями. Чонгук не поскупился и купил нам билеты в бизнес-класс, что значило, что один из нас будет сидеть отдельно. Я растерянно смотрел на него и Аниту, не понимая, куда конкретно мне сесть, пока сам Гук помещал свой багаж на полку.       — Мне сесть с Анитой?       Чонгук в удивлении поднял на меня глаза и задержал взгляд на несколько секунд перед тем, как наконец-то ответить.       — Хён, сегодня даже не твой первый рабочий день, почему я должен сажать тебя с Анитой?       Упомянутая девочка уже залезала на одно из кресел у окна, утыкаясь лбом в стекло и с интересом наблюдая за всем происходящим на взлётной полосе.       — Тогда давай сразу разъясним границы моих обязанностей, потому что из договора и наших разговоров ранее мне всё ещё далеко не всё понятно, — наконец-то спросил я, уже не особо задумываясь над тем, покажусь я непрофессионалом или нет. — Я никогда не работал на семьи. Мне вообще можно к тебе по имени обращаться? Я могу оставаться в квартире в свои выходные? А с едой что?       Я высыпал на него все вопросы, не обращая внимания на вечно снующих мимо нас других пассажиров, что пытались добраться до своих сидений, пока мы стояли в проходе и мешали им. Один из них сильно толкнул меня в плечо своим рюкзаком, ненамеренно, конечно, но всё равно больно. Я не слушал, как он рассыпался в извинениях, сосредоточенный на лице Чонгука в ожидании его ответа.       — Давай сядем, — предложил он и потянул меня за локоть, чтобы я уселся на место у окна, прямо за Анитой. — Во-первых, конечно ты можешь звать меня по имени, чего за вопрос, хён? — голос его звучал ровно, но с ноткой недоумения, такой же, как когда он спрашивал дочь о том, почему она не разрешает ему заплетать ей волосы. — Во-вторых, если ты хочешь пойти куда-нибудь в свой выходной без нас — бога ради, но мы можем и вместе что-нибудь планировать, если тебе, конечно, не надоест сильно за неделю с мелкой сидеть. Я не понимаю, в чем твои сомнения в этом плане.       — Мой вопрос в том, — решил уточнить я, прерывая поток речи Чонгука, — не буду ли я мешать в квартире, если останусь в ней в свой выходной день.       Глаза Чонгука расширились, будто то, что я сказал, было настолько ошарашивающим.       — В смысле? Конечно, нет, хён. Ты же не гость, практически полноценный член нашей маленькой семьи на время этой поездки.       Услышав эти слова, я позволил себе немного расслабиться и успокоиться. Я даже не понимал теперь, из-за чего вообще так волновался. Это же Чонгук — с ним никогда не было слишком сложно, это я помнил ещё со времен школы.       Место рядом со мной так никто и не занял (Майк сидел через несколько рядов от нас), и когда Анита уснула после беспокойного взлёта, Чонгук снова переместился ко мне, предварительно убедившись, что я не спал.       Гул самолёта обычно погружал меня в сон, но в этот день почему-то мне было несложно ему противостоять. Мне не очень хотелось разговаривать, и на вопросы Чонгука я отвечал односложно, стараясь не задавать встречных, но всё равно пытаясь держаться как можно более дружелюбно. Молодой человек, казалось, был совсем не против такому неравноценному распределению ролей в разговоре и за полчаса такой беседы сумел выведать у меня все секреты работников центра.       Ближе к середине полёта, часа через три после вылета, Чонгук достал телефон и наушники. Он безмолвно предложил мне один серебристо-белый, протянув его на раскрытой ладони. Я принял предложение, и мы принялись слушать его подборку. Кажется, единственное, что я помнил очень плохо о Чонгуке, так это то, какую музыку он слушал больше всего.       Чимин часто шутил, что я на семьдесят процентов состоял из музыки: во времена старшей школы и университета я слушал почти все существующие жанры, разбирался в типах записи на аналоговых носителях, знал, в чем различия разных видов грампластинок и как цифровизация повлияла на процесс написания песен, хотя сам я этим никогда не занимался. В моём плейлисте было слишком много песен, чтобы запоминать их названия, но я всё равно все их знал; мне была интересна история популярной и академической музыки, классики и джаза, хип-хопа и реггетона. А потом это в одночасье исчезло — я перестал добавлять новые песни в избранное, перестал искать что-то незнакомое и включать радио по понравившимся трекам в Spotify. Я стал проигрывать одни и те же мелодии, которые за прошедшие несколько лет буквально въелись в кору моего мозга, вырисовывая на ней новую карту извилин, словно игла на виниловой пластинке.       Мне было негде развернуться в заученном наизусть трек-листе, и постепенно я всё реже и реже стал слушать музыку, играть на синтезаторе и фортепиано — ещё раньше. У меня всё ещё списывались деньги за подписку и инструмент стоял в углу комнаты, где теперь обитал Чимин, — я перенес его туда, когда мой предыдущий сосед съехал. Но несмотря на фактическое присутствие в моей жизни всего этого, единственные новые композиции, что мне приходилось слушать на постоянной основе намеренно — это детские песенки, что мы пели с ребятишками во время занятий.       Сложно сказать, почему я стал слушать музыку Чонгука, но у меня не возникло мысли отказаться, и я просто поддался этому минутному импульсу и согласился. Из наушника, что то и дело норовил выпасть из уха, доносились незнакомые мне мелодии, напоминавшие те, что часто играли в кофейне около Gratia Music или в кафе, куда мы ходили с Чимином. Первые несколько треков мало отличались друг от друга и были мне неизвестны. Мне они мало понравились, но мне всё равно стало будто легче дышать от незнакомых сочетаний мелодии, использованных плагинов и стихов. Будто стена, которая возвелась сама собой, сейчас сама же разбиралась по кирпичикам, медленно, но верно открывая новую перспективу.       Чонгук несколько долгих минут бродил между вкладками приложения, как мне казалось, составляя очередь воспроизведения. Он не делал резких переходов между жанрами и не включал ничего, что мы слушали вместе много лет назад, но в определённый момент я поймал его неуверенный взгляд на себе и понял — сейчас заиграет что-то такое, в выборе чего он неуверен.       Заиграл знакомый и хорошо забытый гитарный перебор некогда неизвестного рыжего парниши, что сейчас собирал стадионы и продавал миллионы альбомов по всему миру, легко занимая первые места в чартах. Я не оставил ни одной его песни в сохраненных.       Песня об отчаянии, но я чувствовал себя умиротворенно, одним ухом вслушиваясь в ровный гул самолёта. Я отчетливо видел нас троих, сидящих на берегу океана и напевавших не вышедшие в тот момент песни Эда — Photograph, Tenerife Sea, Thinking Out Loud. Мы никогда их не пели, только с Чимином уже в университете, когда вышел сам альбом, но картинка была настолько живой и настоящей, что я на секунду поверил, что это было на самом деле.       — Мне так нравились песни Ширана раньше, — прошептал я едва громче, чем шум двигателей. Я не слушал его уже года четыре.       — Я помню, что он был твоим любимым. Хочешь переслушать его альбомы? — Чонгук протянул мне разблокированный телефон. Он слабо улыбался, подбадривая самого себя. Я был уже почти уверен, что он знает многим больше, чем я думал.       Я забрал телефон из его рук и начал жадно добавлять старые и знакомые мне песни в очередь. Затем я перешёл к новым. Мы так и прослушали этот список до самой посадки, даже не разговаривая. Я словно посмотрел в окно, заглянул в параллельную вселенную, где музыка всё ещё была частью моей жизни в той же степени, что и раньше. Эта вселенная уже не казалась мне такой пугающей.       По дороге из аэропорта в квартиру Чонгук тоже поставил свою музыку — на этот раз других, но не менее дорогих мне исполнителей. Почему он их помнил и зачем включал именно то, что было дорого мне, я не понимал, но знал, что он делал это специально. А мне не хотелось думать об этом, хотелось только наслаждаться льющейся из колонок трелью акустической гитары и переливами фортепиано, пока я мог.       Как-то у Гука выходило сделать нервный день переезда практически самым обыкновенным, будто мы просто едем, совсем как раньше, отдыхать на побережье, забывая о своих неприятностях с родителями дома. Я не мог не улыбнуться мысли о том, что во многом так и было. По крайней мере побережье снова было западное.