secure doubts

      Вся первая неделя одновременно летела и бесконечно тянулась. В сущности, всё, что я делал — это играл с Анитой утром, днём и вечером. Около семи утра Чонгук её умывал, одевал и кормил, к восьми утра вставал уже я, завтракал сам и мы шли гулять. Лишь однажды в это время шёл дождь, так что нам пришлось отменить прогулку, остаться дома и залипать в экран телевизора до самого обеда. Чонгук почти всё время работал дома. Иногда он садился на кухне и как и в первый день глядел на дочь, никогда не делая ни мне, ни ей никаких замечаний. Через три дня после приезда в Сан-Франциско наконец-то привезли и установили всё его оборудование в спальне, так что начиная с того момента он всё чаще стал пропадать именно там.       По прошествии первой недели казалось, с одной стороны, что мы смогли установить тот тип взаимодействия, который комфортен нам троим, с другой стороны, я всё время ощущал излишнюю холодность со стороны Чонгука по отношению и ко мне, и даже по отношению к Аните. Хотя я и понимал, что это, скорее всего, связано лишь с его собственными переживаниями по работе и влиянием всего этого кошмара (я чересчур часто слышал фамилию Гарсии, когда Чонгук был на созвонах) на его настроение и, следовательно, на малышку, что тоже часто могла слышать разговоры её отца с Майком, который иногда захаживал. В любом случае, его общий настрой не менялся, мы с ним почти не разговаривали, и забота об Аните практически на сто процентов легла на мои плечи. Девочка вела себя относительно хорошо, так что я не был особенно против и не уставал — на контрасте с детским садом это было настоящим подарком — но моя радость быстро сошла на нет утром одного из дней второй нашей недели пребывания в Калифорнии, когда Анита ни с того ни с сего закатила истерику длинною в несколько часов. Именно в тот день, когда Чонгука не было дома.       Чаще всего по детям достаточно легко определить их настрой на весь день прямо утром — во время пробуждения, гигиенических процедур, завтрака. Они либо полны энергии и им не терпится начать свои ежедневные дела, либо кое-как поднимаются с постели после долгих уговоров, не хотят чистить зубы и капризничают, когда на их тарелке оказывается их привычный завтрак вместо шоколадного торта или мороженого. Часто одно из этих состояний преобладает, и когда оно достаточно мягкое, не особенно интенсивное — такой день можно назвать удачным. Если фон настроения отрицательный, то можно столкнуться с парой препятствий, но совсем не критичных. Однако если интенсивность любого из этих состояний высокая, то нужно быть готовым потратить весь день на то, просто для того чтобы это пережить. Особенно если ребёнок больше смахивает на депрессивного подростка, который потерял весь смысл жизни после того, как ему не перезвонил его первый романтический интерес после не очень удачного свидания.       У некоторых детей больше плохих дней, чем у других, и Анита, по моим наблюдениям, относилась скорее ко второй группе. Я никогда не наблюдал у неё резких перепадов настроения или слишком плохого эмоционального фона. Она была довольно жизнерадостной и любопытной, поэтому я мало ожидал услышать с утреца пораньше недовольный фырк:       — Не хочу чистить зубы. И гулять тоже не хочу.       Я пожал плечами, пока ещё совсем не в курсе, во что выльются все эти «не хочу».       — А кашу с персиками будешь?       Анита любила кашу с персиками и вообще любыми фруктами, и, как правило, именно её готовил Чонгук ей по утрам, если у него было достаточно на это времени перед работой.       — Не буду.       Это меня уже насторожило, и я стянул с девчушки одеяло, чтобы хотя бы вытащить её из кровати. После тихого часа это обычно срабатывало с детьми, и я даже не задумался о том, что это может привести это к чему-то большему, чем просто раздраженное мычание, за которым обычно следовало копошение и принятие вертикальной позы.       — Я не буду вставать!       По итогу меня спасло только то, что Чонгук в плане режима дня был строгим родителем — мне стоило лишь упомянуть его имя, как девочка с недовольным рыком поплелась в ванную чистить зубы, волоча ноги по полу, выпячивая нижнюю губу и нахмурив брови, всем своим видом показывая, как сильно она не хочет этого делать. Завтрак тоже она ела вся напряженная, гулять мы не пошли. Анита отказывалась делать что бы то ни было, кроме просмотра мультиков, и я, перепробовав абсолютно всё, чтобы уговорить её хотя бы на раскрашивание её любимых раскрасок, сдался. Ничего не работало. Девчушка то и дело просила переключить серию или сам мультик, сделать громче или тише, увеличить или уменьшить яркость экрана телевизора. Я её слушал и просьбы выполнял, но когда это происходило в третий раз за пять минут, мне хотелось положить голову на свои коленки и заорать на всю квартиру, чтобы выпустить фрустрацию наружу.       Отправлять Аниту на тихий час в её комнату казалось проигрышной идеей ещё до того, как подошло время её укладывать. К моему удивлению, она уснула прямо за просмотром очередного мультика, укутавшись в плед и вывернувшись в такой позе, что от одного взгляда на неё я чувствовал отголоски боли.       Минут сорок девочка спала спокойно, лишь размеренно посапывая и пару раз перевернувшись с бока на бок. Всё это время я сидел на кухне и читал книгу, изредка поглядывая на диван и молясь всем богам, чтобы в этот раз она встала с той ноги. Чонгук должен был вернуться только поздно вечером, поэтому надеяться я мог только на самого себя.       Я перевернул страницу, и со звуком шуршания бумаги смешался ещё один, приглушенный и едва уловимый.       Через несколько секунд он повторился, но уже громче. А потом ещё и ещё. Мне понадобилось не больше пары мгновений, чтобы понять, в чём дело. Совсем скоро звук стал настолько громким, что я стал бояться, что это сможет спровоцировать очередной приступ головной боли. Анита плакала навзрыд, почти задыхаясь, пытаясь что-то сказать, но я не мог разобрать слов. Когда я пытался взять её на руки или просто коснуться, она вжималась в спинку дивана, била меня ногами и кричала, а из её глаз потоком лились огромные крокодильи слёзы, быстро пропитавшие ворот её домашней футболки.       Я несколько раз спросил её, что не так, предложил несколько вариантов, чем мы могли заняться, но она на всё мотала головой и не унималась, отталкивая меня всё дальше и дальше от себя. Я так и сидел рядом, не зная, что делать, потерянный и сам на грани слёз. Меня больше напрягал не сам звук плача и его громкость, а собственная неспособность что-либо с этим сделать. С таким я сталкивался очень редко, потому что обычно хотя бы один вариант срабатывал, и ребёнок отвлекался. Но здесь просто ничего. Ни включенный телевизор, ни вид мороженого и других сладостей, ни вопросы, хочет ли она позвонить папе. Ноль. Пустота. И так полтора часа по кругу — стоило Аните устать, как она переставала, лишь тихо всхлипывала, а через пару минут, когда дыхание восстанавливалось, всё начиналось по новой.       А когда я разобрал мантру, что она повторяла из раза в раз, я понял, что всё бесполезно.       — Хочу к маме.       Потому что я не имел ни малейшего понятия, кто её матерью был и что с ней сталось.

***

      Чонгук вернулся поздно ночью, когда Анита снова спала уже в своей комнате. Весь вечер девочка так же, как и утром, смотрела мультики, пару раз прерываясь на приём пищи и, как ни странно, не слезая с моих коленей и обнимая меня, будто безмолвно прося у меня прощения.       Я в это время ещё не спал, просто сидел в гостиной в попытках расслабиться после длинного и сложного дня. Чонгук тихо стянул с себя толстовку и прошёл в пространство квартиры, практически сразу сталкиваясь со мной взглядом. Его растрёпанные волосы закрывали большую часть лица. Темнота опустившейся на город ночи не давала мне всмотреться в детали, но даже по тяжёлому дыханию молодого человека было нетрудно понять, что он был уставшим не меньше меня. Я в принципе не собирался рассказывать ему о том, как прошёл наш с Анитой день, но теперь смысла было в этом совершенно не было — мне не хотелось сообщать Чонгуку что-то неприятное, когда его день очевидно тоже не очень его пожалел.       — Как прошёл день? — Чонгук нарушил тишину комнаты, присаживаясь рядом со мной.       — Нормально, — откликнулся я, подгибая колени ближе к себе.       Молодой человек тяжело вздохнул, будто даже недовольно, разочарованно.       — Хён, — начал он, но сделал длинную паузу, заставляя меня повернуться к нему лицом в ожидании. Вопреки моим предположениям, он выглядел просто измотанным, без малейшего упрёка на лице. — Зачем ты говоришь неправду? Я видел по камерам, что Анита долго плакала.       Точно. Камеры. Я, конечно, знал о них, и о том, что Чонгук мог ими воспользоваться. Знал и о том, что установлены они были далеко не по просьбе Чона из его недоверия ко мне, а арендодателями в целях поддержания безопасности в комплексе. Я совершенно не был против них, как и того, что Чонгук прибегнул к ним. Просто не думал, что у него будут на это силы и время.       — Что правда, то правда. Но у детей такое бывает, ты же знаешь. Вполне нормальное явление.       Чонгук утвердительно промычал, наконец-то откидывая голову на спинку и прикрывая глаза.       — Если само явление в рамках нормы, это не значит, что день прошёл нормально. Я знаю, насколько выматывает находиться с ней в такие моменты. Мне, наверное, должно быть стыдно за такие мысли, но часто мне просто хочется закрыться в комнате и зареветь самому.       Я прекрасно понимал, о чём он говорил. Я сам ощущал тоже самое всего несколько часов назад.       — Не должно быть. Детские истерики выматывающие для обеих сторон, Гук. Но Анита успокоилась ко второй половине дня, ни слезинки за вечер не проронила. Всё время сидела у меня на коленях.       Чонгук снова промычал, замолкая на следующие несколько долгих минут. Я уже было собирался пойти в свою комнату, когда он спросил:       — Она что-нибудь говорила, когда плакала? Получилось что-нибудь разобрать?       Я должен был ответить на этот вопрос честно, утвердительно, что я и собирался сделать, но мне было сложно выдавить из себя слова. Причиной тому был тот факт, что я не знал, какую реакцию это могло вызвать к Чонгука и насколько это вообще подходящая тема, чтобы её поднимать. Конечно, я не мог соврать, моей обязанностью было, по сути, быть продолжением родителя для девочки, заботиться о ней тогда, когда родители не могут, и сообщать о таких вещах было одним из проявлений этой заботы. Проще от этого понимания не становилось.       — Просилась к маме.       — Вот как, — совершенно безэмоционально произнёс парень. Мне было интересно, из равнодушия это было или наоборот чрезмерной тяжести ситуации, но спрашивать я не стал. Я не должен лезть в эти дела. — Я что-то не так делаю, хён? Почему у меня ощущение, что всё, что я делаю в этом городе, идёт по одному месту?       — Но ты делаешь всё, что в твоих силах, разве нет? Чтобы быстрее вернуться домой в Нью-Йорк.       Я наблюдал за лицом Чонгука, пока он заматывался в плед, что лежал рядом с ним на диване, за тем, какая глубокая и изнуряющая печаль поселилась в его глазах. Усталость, разочарование, боль.       — Мы с Майком пытаемся, — наконец ответил он, укутавшись с шеи до ног. — Но прошла всего неделя. Ничего толком не сделали, а уже столько изменений внесено, — Чонгук потёр переносицу. — Но я рад, что я в производственной команде, а не артист, которого трясут ещё больше. Это было отвратительное время.       Мне хотелось спросить Чонгука об этом. Когда он пропал даже с радаров Чимина в то время, как Анита появилась на свет и как это всё связано, но парень и так выглядел не шибко счастливым, чтобы его еще и о самых тяжелых временах его жизни расспрашивать. Я бы не был до конца честен, если бы сказал, что меня это не интересовало, но я не возражал, если бы Чонгук так никогда мне об этом не рассказал.       — Хён, ты всегда можешь позвонить моей маме, если с Анитой всё сложно, ты же знаешь. Она будет рада с тобой увидеться.       — Она помнит меня? — удивился я. Столько лет прошло со времен старшей школы, даже считать страшно.       — Конечно она помнит вас с Чимин-хёном, что за вопросы.       Я на некоторое время замолк, снова погружаясь в мысли о школьных годах. Сейчас уже на самом деле трудно вспомнить, насколько правда мы были близки. Были же? Я сам начинал сомневаться, что нет. Потому что часто ловил себя на том, что многие замашки Чонгука были мне хорошо знакомы, что они не исчезли из моей памяти. Ловил себя на том, что частенько думал, насколько Анита похожа на него в детстве, слишком живо вспоминая детские фото Гука. Когда он сказал о своей маме, я мог точно вспомнить, как она выглядела, как звучал её голос. Мы так много проводили времени с его семьёй? Я ведь едва помнил лица однокурсников, с которыми так часто ходил на одни и те же занятия.       — Гук, — начал я, непонятно откуда набравшись смелости завести этот разговор. Но ночь всегда так действовала на людей — позволяла им говорить всё то, чего они не осмеливались произносить при свете дня. — Неужели я был настолько плохим другом тебе в школе?       Я заметил, как дыхание Чонгука сперлось, нарушая его размеренный цикл вдохов и выдохов. Он, очевидно, не ожидал этого вопроса так же, как и я сам.       — Ты был хорошим другом. Старшим товарищем, — признался молодой человек, но мне от его слов легче не стало. Его вопрос, что он задал в нашу первую встречу, продолжал вертеться в моей голове на предельной скорости, особенно в моменты, когда Чон был дома. — Всегда помогал мне с домашкой, когда я просил вас с хёном о помощи. Приходил на все мероприятия, в которых я участвовал. Позволял спать на своём плече по дороге куда-либо. А то, что я тогда сказал… Это просто обида подростка. Я хотел быть тебе таким же другом, как и Чимин-хён. Но мне для этого надо было самому проявлять инициативу, чего я тогда еще не умел. А ты никогда не отличался острой потребностью в большом круге общения. Мне казалось, что мы стали ближе в какой-то момент, когда вы были в выпускном классе, но потом всё завертелось вокруг университета, и я понял, что ошибся.       Мне бы и самому хотелось, чтобы Чонгук в этом ошибся. Но он был прав — был такой момент, когда мы стали с ним общаться чуточку ближе, чем до этого. Сейчас я чётко об этом помнил. И насколько я не любил вспоминать то время, это было правдой.       — Не ошибся, — сказал я. — Не знаю даже, стоит ли тебе говорить.       — Почему нет? Столько же лет прошло.       А лет прошло же и правда много. И всё равно вся та часть моей жизни осталась «до», «после» уже мало что происходило и в целом могло произойти. Это было единственным временем, когда случалось что-то важное, способное что-то изменить.       — Это был худший момент, когда мы могли начать сближаться, — честно ответил я, подгибая ноги ещё плотнее под себя, преследуя тепло. Окно было открыто всё это время, и сейчас холод наконец-то начал добираться до меня. — Это был мой последний год, и я во что бы то ни стало хотел уехать из Сейлема. А сблизиться с тобой означало вскоре оставить тебя позади. Я и так, по сути, оставлял, потому что мы были как-никак друзьями, а так было бы ещё больнее. Я молился всем богам, чтобы Чимин тоже поступил в Нью-Йорк. У меня не было сил на ещё одну такую же надежду. Я не хотел прождать тебя целый год и потом разочароваться.       Вокруг нас что-то будто резко изменилось. Воздух стал словно более разряженный, не такой накалённый незнанием, что можно, а что нельзя говорить.       — Я же говорил, что приеду в Нью-Йорк, в университет или нет. Ты бы не разочаровался.       — Есть ещё кое-что, о чём я даже Чимину не говорил, Гук. Почему я не хотел развивать это дальше, — и... Я не понимал, что во мне в этот момент повернулось, что я решил рассказать Чонгуку о том, что я никогда никому не рассказывал. Я даже сам себе признался в этом с таким трудом, что потом ещё долго не мог спокойно вспоминать последний год школы, потому и начал забывать обо всём, что тогда со мной творилось. Но сейчас это не казалось таким сложным и запутанным, как тогда, потому что теперь были вещи пострашнее, чем душевные терзания Юнги-старшеклассника. — Я знал, что начинал влюбляться в тебя. Это мне казалось странным, потому что я так долго тебя знал, но сейчас я понимаю, что это был как раз примерно тот период, когда я наконец-то стал честен с собой и позволил себе что-то чувствовать не только по отношению к девочкам. Ты же помнишь, какой я был тогда? — Чонгук кивнул, не перебивая, давая возможность продолжить, хотя по его взгляду, что сейчас был направлен прямо на меня, было совершенно несложно понять, что ему есть, что сказать. — Я уже тогда мало верил в то, что у меня может что-то с кем-то получиться. Я просто хотел, чтобы мне было не так обидно и больно по итогу. Плюс ко всему, тебе нравился Чимин, и я говорил себе, что просто избавляю тебя от лишней неловкости.       Чонгук на это нахмурился, но с ответом не торопился. Я просто ждал. Юнги-подросток был бы в шоке от того, насколько я был спокоен в этот момент сразу после того, как признался кому-то, что испытывал к этому человеку романтические чувства. Но мне нечего было бояться. Всё это было давно в прошлом. Чтобы чего-то страшиться, нужно, чтобы было что-то, что не хочется потерять. А мне терять было нечего. Моё сердце не могло разбиться ещё раз, мои надежды не могли рухнуть, потому что их не было. Это мало чем отличалось от обычной истории, рассказанной старому другу в момент особой искренности.       — Мне никогда не нравился Чимин-хён, — Чонгук теперь был повёрнут всем телом ко мне. Его глаза блестели в блеклом свете улиц, но я не мог прочесть того, что было в них написано. — Ты до сих пор думаешь, что не достоин нормальных отношений, в которых ты будешь по-настоящему любим?       Чимин и Чонгук знали об этом. Трудно не знать, когда дружишь с кем-то несколько лет и прислушиваешься ко всему, что человек говорит. Я никогда не выражал это прямым текстом, но одна оговорка здесь, одна там, несколько самоуничижительных шутливых фраз с разбросом в несколько недель. Отсутствие удивления, когда свидание идёт не так, как хотелось бы, лишние упоминания слов моего отца, в которые я иногда начинал верить. Не нужно быть первоклассным детективом, чтобы это понять.       — Теперь тем более, Гук-а.       На его месте, наверное, почти кто угодно заострил бы внимание на том, что я говорил о нём самом. Любой другой на месте Чонгука, наверное, услышал бы только то, что я был в него влюблён. Или почти. Где-то там, очень близко. Но не Чонгук.       — Ты же знаешь, что это полная чушь, да? Хён, это же совсем не так.       Мне нечего было ему ответить, потому что это так. Не чушь. Именно так я думал последние десять лет своей жизни, даже встречаясь с кем-то, а последние два года только подтвердили мои подозрения.       Чонгук теперь сидел совсем близко, вот-вот, и положил бы голову мне на плечо, совсем как в школьные годы. И не было никакой пропасти между нами, никакого разрыва, который я чувствовал всю неделю, находясь с ним в одном помещении. Чон изменился за эти годы, но не во многом. Та его часть, которая мне всегда нравилась, осталась неизменной. Даже когда ты его мало знаешь и с ним не близок, ему всё равно хочется доверять. В своей жизни я мало таких людей встречал. Даже Чимину и Мэйв понадобилось время, чтобы восстановить прежний уровень моего доверия после несчастного случая.       — Ты когда-нибудь хотел стать кем-то другим?       Мне сразу захотелось перефразировать, сказать: ты когда-нибудь ненавидел себя настолько, что больше не хотел быть собой?       До Чонгука вопрос дошёл не сразу, первые секунды он просто часто моргал от неожиданности. Смотрел мне прямо глаза в глаза, в которых я мог прочитать только всю ту же усталость и небезразличие, искренность. Он был спокоен, как и атмосфера вокруг нас, как и большая часть комплекса в столь поздний час.       — Хочешь поговорить об этом, хён?       Я лишь помотал головой, отчего-то надеясь, что Чонгук всё-таки найдёт нужные слова и задаст мне правильный вопрос сам. Даже если не сейчас, то когда-нибудь, я сам не знал, почему. Почему я всё ещё надеялся на то, что кто-то сможет сделать всё правильно, исправить всё то, чего даже мои лучшие друзья и бывшие партнёры, хорошо зная, что случилось, не смогли сделать?       — Думаешь, мы должны? — спросил я, опуская взгляд вниз и смотря между нами, на наши руки, лежащие так близко на диване, что кончики нескольких пальцев почти соприкасались. Я не знал, зачем продолжал разговор. Он ни к чему хорошему не мог привести, но мой язык меня не слушался, будто я был пьян и фильтр между самыми запрятанными вглубь мыслями и речевым аппаратом отключился. Я чувствовал Чонгука так близко, и я страшился одного только осознания того, что хотел этого ещё больше, ещё ближе. Теснее. Когда я успел перейти эту черту?       — Никому и ничего, хён, — он отреагировал быстро. — Я не вижу ни одной причины не рассказать человеку, которому я доверяю, что-то очень сокровенное. Но я не берусь утверждать, что это так же для тебя самого.       Я мог насчитать у себя десяток таких причин. Но шёпот Чонгука почему-то стирал каждую из них, заставляя меня забывать обо всём, о чём мне так хотелось умолчать.       — Хён, хочешь поговорить? — повторил он свой вопрос через несколько минут полной тишины, заполненной лишь нашим размеренным дыханием. Мы оба так отдыхали от дневной суеты, детского плача и противных коллег. Мне всегда было сложно расслабиться с другими людьми рядом, только с Чимином и Мэйв, но с Чонгуком получалось как-то подозрительно легко — моё сердце не билось изо всех сил и в голове не звенела сирена. Лишь мысль пролетала о том, что у младшего глаза красивые. Большие и детские до сих пор, как у Аниты, но понимающие до ужаса.       Наверное, поговорить стоило. Стоило наконец-то позволить Чонгуку собрать полную картинку того, что произошло два года назад, раз у него уже было достаточно много кусочков из этого набора пазлов. Мне всё равно терять было нечего.       Я кивнул.       — Ты когда-нибудь хотел стать кем-то другим? — голосом Гука.       Я мгновенно почувствовал жжение в глазах.       — Это я тебя спрашивал.       — Люди не задают таких вопросов, если не хотят сказать что-то о своих собственных переживаниях, — объяснил Чонгук, и мне лишь оставалось удивляться тому, насколько тот прав. — Подобные вопросы — это лишь способ поднять какую-то тему. Когда Паола узнала, что беременна, она спросила, хочу ли я когда-нибудь детей. Компания всегда спрашивает меня, что я думаю о том или ином артисте перед тем, как предложить мне с ними сотрудничать. Тебе не нужен мой ответ, тебе нужна возможность сказать что-то важное. И я тебя слушаю, хён. Ты когда-нибудь мечтал о том, чтобы быть кем-нибудь другим?       Я сморгнул непрошенную влагу с глаз, собираясь с мыслями. Странно было рассказывать о таком человеку, который всё ещё мало ассоциировался со словами «близкий друг», скорее всё ещё с «бывший школьный друг» и «отец Аниты», но внутри теплилась надежда, что это скоро исправится. Мне всё ещё было комфортно сидеть рядом с ним вот так вот, в ночи в холодной гостиной наших съёмных апартаментов. Но мне сложно было представить, насколько сильно я потом пожалею о рассказанном. Пожалею ли? Было ли мне о чём жалеть, если и надежд никаких не было? А возможно, пожалеет потом сам Чонгук? Даже если не о том, что я с ним этим поделился. А что ещё хуже — вдруг он будет жалеть меня? Чимин после того злосчастного дня трясся надо мной как минимум несколько месяцев, пока меня это в край не взбесило и я не попросил его перестать вести себя так, будто я хрупкая, склеенная по краям фарфоровая ваза, что вот-вот упадёт с полки и окончательно разобьётся.       Не посчитает ли сам Чонгук потом выбор моей профессии странным? Даже если я сделал его задолго до, не повлияет ли это на то, как он видит меня в роли воспитателя его дочери?       Но, если честно, я устал. Просто по-человечески устал от избегания этой темы с Чимином, который до сих пор часто не мог подобрать слова, когда речь заходила о моём здоровье или отношениях. Устал объяснять трудности моего организма, почему у меня бывают мигрени и зачем мне проходить обследования так часто.       — Скорее каким-то другим. Чем-то, каким-то. Не другим человеком, а другим собой. Это вообще имеет смысл? — Чонгук лишь утвердительно промычал. — Ты же знаешь что-то о том, что произошло два года назад?       — Знаю, — кратко ответил он, сразу замолчав, будто снова передавая слово мне. Но мне было важно услышать ту версию, которую слышал Чонгук, прежде чем рассказывать, что было на самом деле. — Эм, ну. Я встретил твоего отца как-то в Сейлеме. Я ездил к бабушке или ещё зачем-то. Не помню.       — Это не может значить ничего хорошего, — пробормотал я себе под нос, но Чонгук разобрал мои слова, так близко мы сейчас сидели.       — Ничего хорошего, — подтвердил он, мотая головой и прикрывая глаза. — Мы встретились в супермаркете. Я даже не хотел к нему подходить, но он сам меня подозвал. Узнал как-то, хотя имени моего не помнил. А потом сразу начал причитать, прости хён, с его слов повторяю, «какой его сын слабак, раз не может дать отпор парочке тюфяков». Он использовал мало приятных слов, но что я из них для себя вынес, так это то, что тебя… избили? Надеюсь, что ограничилось только этим. Я имею в виду, это ужасно, более чем, и я не хочу это как-то обесценить или ещё что-то, но…       — Лучше, чем изнасилование? — перебил его я, чувствуя, что Чонгук совсем тонул в попытке объяснить, что он имел в виду. — Да, наверное. Я понимаю, что ты имеешь в виду, не переживай. После реакции отца мне мало что покажется обесцениванием. Что ещё он сказал?       — Опуская все непристойности, пожаловался на то, что страховой компании так долго приходилось оплачивать твои больничные счета, будто это они из его собственного кошелька платили. Больше ничего не говорил, в детали особо не вдавался. Он и за те пять минут успел мне по ушам поездить, мне хватило. Я еле сдержался, чтобы не съездить ему по роже, меня остановило только то, что Анита была со мной.       Я тяжело выдохнул. По сути, Чонгук знал большую часть из того, что я хотел ему рассказать.       — Ну, возвращаясь к твоему, вернее моему собственному вопросу… Я не хочу быть тем, кем я стал после этого. К моим психологическим замашкам добавились ещё и физические. Мигрени. Как ты уже заметил, я потерял в весе. И… Я потерял возможность иметь детей.       На этих словах Чонгук замер. Будто даже дышать перестал.       — Хён…       — Угу, — всё, что я смог ответить. Глаза слова стало жечь.       — Боже, мне… — «жаль» так и осталось непроизнесенным, но это не имело значение. — Я… ты часто говорил о том, как для тебя это важно. Как ты хотел семью даже в старшей школе.       Я только и сделал, что кивнул в подтверждение, потому что слёзы уже градом катились по моему лицу, а горло сжало сильным спазмом. Я был очень близок к тому, чтобы зареветь навзрыд точно так же, как Анита этим утром.       — П-прости, — выдавил из себя я, вытирая лицо рукавом своей рубашки. — Я не х-хочу смущать тебя своими с-слезами.       — Ничего, — Гук помотал головой, несмело беря мою руку в свою и очерчивая большим пальцем круги на её тыльной стороне. — Дело не в моём дискомфорте. Меня не было рядом тогда, это меньшее, что я могу сейчас сделать.       Я ещё несколько минут просидел так, лицом на спинке дивана, прямо у плеча Чонгука. В этот момент мои часы начали вибрировать. Я опустил взгляд на экран. Гук последовал моему примеру.       — Не бери, — безэмоциональным голосом сказал Чонгук, почти как тогда, в аэропорту. Я хотел его послушать, но что-то не давало мне этого сделать. Я начал тянутся к кнопке принятия вызова.       — Я не хочу, но… — в этот момент Чонгук нажал на кнопку сброса, не дав мне закончить предложение. Я почувствовал только благодарность за это, ни капли злости. Я хотел, чтобы это решение принимали за меня, потому что мне самому никогда не хватало смелости.       Через несколько секунд вибрация началась снова.       — Гук, пожалуйста…       Парень снова нажал на кнопку сброса, а затем расстегнул ремешок, забрал часы себе и выключил их. Телефон мой лежал где-то в моей спальне на беззвучном режиме, так что новые звонки я увидеть уже не мог.       Несколько мучительных минут мои мысли крутились вокруг звонка отца, того, что мне придётся ему перезвонить, но в момент, когда я уже порывался встать с места и пойти дома телефоном, Чонгук начал говорить.       — Когда я встретил твоего отца, я был с Паолой. Мамой Аниты. Мы тогда были уже на грани того, чтобы разойтись… вернее, она была на грани того, чтобы уйти. У неё была тяжёлая форма депрессии и ещё чего-то, и ничего не работало. Было сложно, но я так старался, чтобы преодолеть это. Мы ездили по разным клиникам. Покупали разные лекарства, ходили к разным врачам, неврологам, психотерапевтам, психиатрам, психологам. Её состояние было похоже на качели, и я был не против этого. Для меня это мало отличалось от непредсказуемого настроения ребёнка, и, когда я уже знал, как справляться с разными эпизодами, меня ничуть это не смущало.       Я сжал его руку в своей. Голос его звучал ровно, говорил он тихо, будто о давно прошедшем этапе своей жизни. Наверное, так оно и было. Я не знал, рассказывал он это мне потому, что хотел, или чтобы отвлечь, но я всё равно был благодарен за то, что он тоже делился со мной чем-то настолько важным и болезненным. Чужое доверие всегда заставляло меня чувствовать свою значимость, будто я чего-то стою.       — Она ушла?       — Ушла, — кивнул он, укладываясь лицом напротив моего, глядя мне прямо в глаза. — Для Паолы это было труднее, чем для меня. Даже не сама болезнь как таковая, скорее сам факт того, что из-за неё страдает не только её жених, но и маленькая дочь. Мы так и не расписались. Она уехала в Колумбию к родителям примерно через месяц после поездки в Сейлем. До сих пор там. Ей там легче.       — Они видятся с Анитой?       Парень еле заметно кивнул.       — Иногда. Достаточно редко. У меня мало возможностей летать в Колумбию, ей сложно предугадать своё состояние.       У меня в голове было слишком много вопросов: как ты с этим справился? Как преодолел? Больно ли тебе до сих пор? Было ли именно это причиной, почему ты ушёл со сцены? Хочешь ли ты к ней вернуться? Почему ты не поехал за ней? Как вы решились родить ребёнка в таком возрасте? Сильно ли было трудно? Что подумали ваши родители? Но ни один из них не нашёл своего выхода наружу. Я уже не плакал, слёзы высохли и теперь неприятно стягивали кожу, на руке, на которой были надеты часы, ощущалась прохладная, влажная пустота. И внутри меня тоже нашла своё место пустота, только уже не отчаянная, не громкая, не требующая внимания. Пустота, которая скорее напоминала спокойствие.       — А сейчас ты в порядке? — вместо всех танцующих вопросов в моей голове спросил я.       — Да, — слабо улыбнулся Гук. — У меня получилось справиться с резким поворотом направления карьеры, неожиданной беременностью Паолы, прессингом компании, прекращением общения с тобой и Чимином. Когда у тебя растёт ребёнок, ты не видишь другого выхода, кроме как справиться со всем этим.       — А что насчёт того вечера, когда ты написал Чимину? Когда он расстался с Эмили?       Чонгук задумался на несколько секунд, вспоминая.       — А, — наконец вспомнил он. — Да это были очередные придирки компании. Попытки заработать на мне. И Паола приезжала незадолго до этого. Один из тех немногих раз, что мы виделись с ней за два года. Ничего серьёзного. Просто скучал по школьным временам и вам с хёном.       На этом разговор сошёл на нет, но мы так и остались сидеть на диване, прикрыв глаза и едва не засыпая. Чонгук, вымотанный в компании даже больше, чем я, уснул первым. Уложив его на подушку и поправив сползший с его плеч плед, я забрал свои часы, лежащие у него на коленях, и ушёл спать, чувствуя нехарактерную для меня лёгкость и приятое отсутствие мыслей.       Часы я не включил, телефон не тронул, просто забрался под одеяло и отключился.