secure doubts

      Дни плелись так же долго, но это не раздражало. Чонгук несколько раз мотался в Лос-Анджелес, всё так же жалуясь на поведение Гарсии и вечные изменения в расписаниях, которых, стараниями Джамала и Майка, стало намного меньше. Я не бывал в компании с первого похода туда после прилёта, но со временем у меня сложилось впечатление, что я знал о происходящем там не в меньшем количестве деталей и конкретики, чем работающие непосредственно там люди — настолько подробно Чонгук рассказывал мне о прошедшем дне вечерами за нашими успевшими стать традиционными поздними ужинами. Он повадился приносить разные блюда прямо из кафетерия Gratia Music каждый день, что он бывал в компании. Они всегда были вкусные и редко повторялись — там часто проводили дни или даже недели национальных кухонь мира, что не могло не радовать. Я давно не ел ничего более разнообразного, чем макароны с разными наполнителями — прелести частых походов в итальянское и китайское кафе на Манхэттене.       Меня успокаивали тихие рассказы молодого человека по ночам, когда Анита уже спала. В сущности, он был единственным взрослым, за исключением редких визитов его мамы, с которым я общался вживую. Чимин был занят разъездами со своей новоиспечённой командой и звонил мне крайне редко. Мэйв тоже была полностью погружена в какой-то проект, о чём она время от времени писала в наш общий чат, но в подробности не вдавался ни я своими вопросами, ни она в своих сообщениях. Меня устраивала такая динамика пребывания в Сан-Франциско. Отношения с Чонгуком становились чуть более теплее с каждым вечером, и в какой-то момент я осознал, что никогда доселе не чувствовал такого комфорта рядом с ним — в школьные годы до этого так и не дошло. И для меня было большим вопросом, почему всё же так вышло. Не то чтобы я стремился дать себе какой-то ответ на него. Знал, что частично ответ мне известен, а частично на него невозможно ответить. Я ничего не имел против такого положения дел, поэтому просто позволял себе наслаждаться обществом Чонгука в те короткие моменты, которые мне доставались.       Иногда мы просто сидели на диване в гостиной и болтали о всяком. Обсуждали школьное время. В один из вечеров Чонгук предался воспоминаниям о своих литературных потугах в журналистском кружке и школьном журнале, о своих первых статьях, что охотно печатали редакторы издания, о стихах и рассказах, которые он никому не показывал. Рассказал о том, как стихи переросли в песни, когда он выпросил у мамы ноутбук, который потянул бы музыкальные программы. Я и сам помнил, как долго он копил на более-менее приличный MIDI и микрофон, но в то время я почему-то не особо задавался вопросом о результате работы на этих приборах.       — Почему ты никогда не показывал мне песни? — спросил я, перебирая руками край пледа, которым укрывался, лежа на диване. Свет в комнате был выключен, часы давно указывали на позднюю ночь. Следующий день был моим выходным, так что я не спешил в постель.       — Ты не спрашивал, — он пожал плечами. — Не знаю, ты не выглядел особо заинтересованным, когда я рассказывал об этом вам с Чимином.       Я согласно кивнул, потому что это было правдой — я в целом мало проявлял интереса к делам друзей внешне, оставаясь всегда отстраненным. Только слушал. Я и к своей то жизни мало интереса проявлял. Сейчас я лишь чувствовал слабый укол вины, потому что знал, что ничего уже изменить не смогу, да и толку от этого? Главное теперь не скатиться в старые привычки и формы поведения, не показаться равнодушным по отношению к тому, кто становился всё дороже и дороже сердцу с каждым днём.       — В университете я слушал почти всё, что ты выпускал, — произнёс я. — Я не следил специально, но мне было интересно. Чимин присылал. Натыкался сам.       — И как тебе? — Чонгук лежал рядом, укрытый второй частью пледа. Взгляд его был направлен на потолок, но время от времени он поглядывал на меня. В глазах его отражался свет с улицы и красные огоньки электроники, делая их ещё более выразительными и по-детски искренними.       — Я плохо помню, — признался я. — Я плохо помню музыку, что слушал раньше. Помню только, что мне всегда нравились твои тексты. Была одна песня… — я сделал небольшую паузу, пытаясь вспомнить название, но тщетно. — Не помню, какая. Тебе виднее. Про недосказанность? Что-то про сложные слова? — я снова задумался, пытаясь вспомнить что-то большее, чем общее настроение композиции. — Или про ложь? Почему так сложно-то…       Чонгук всё это время молчал, давая мне выговориться, не перебивая ход моих мыслей. Я же в них ещё больше терялся.       — «Better keep silent?» — спросил наконец-то Чонгук, когда тишина затянулась. — «Better keep silent, better keep quiet, cus your words are lies anyway», — напел молодой человек. Когда строчка закончилась, мне лишь хотелось, чтобы он продолжил песню. Я успел забыть о том, насколько он был одарённым вокалистом, хотя он частенько пел Аните колыбельные. Сейчас, когда строчки были спеты специально для меня, я будто заново узнал об этом. Хотелось слушать и слушать.       — Она, да, — я с огромным ментальным усилием попытался выбраться из своей головы и наваждения. — Что ты имел в виду, когда писал её?       — То, что насколько бы честным я ни пытался быть, у меня не получится, потому что каждое слово не будет передавать смысл в точности, и в конце концов всё, что я скажу, окажется правдой лишь наполовину. В лучшем случае.       Чонгук объяснял спокойно, без грусти в голосе, которую я чувствовал, когда он пел.       — Ты до сих пор так думаешь?       — Нет, я научился говорить. По крайней мере, я не думаю, что я вру наполовину каждый раз, — его руки так же, как и мои, играли с тканью пледа, и я смог разглядеть на его лице слабую улыбку. — Чем тебе так нравилась эта песня? Ты тоже так себя чувствовал?       Я покачал головой в отрицании. Пожал плечами.       — Нет. Ты просто очень хорошо выразил всё словами. Так коротко, но… Мощно, что ли? Ярко. Если я до сих пор могу вспомнить, что чувствовал, когда слушал её впервые, значит, меня действительно впечатлило.       — Я рад, что тебе понравилось что-то из моего творчества. И хён? — я лишь промычал в ответ, давая понять, что слушаю. — Мне нравится то, как мы говорим. Что ты не отмалчиваешься, как раньше.       Я улыбнулся этому признанию.       — Мне тоже, Гук-а.       Даже слишком.       Осознание пришло как-то слишком резко. Резче, чем в школьные годы. Единственным отличием было только то, что в этот раз я не удивился. Немного испугался, но первоначальный страх быстро отошёл на второй план, потому что я ничего не собирался предпринимать. Так же, как и столько лет назад. В этот раз у меня было даже больше причин на это.       Ещё через неделю, когда меня и у Чонгука был выходной, парень решил наконец-то разрешить своей маме забрать Аниту на пару дней к себе. Каждый раз до этого женщина сама приезжала к нам, чтобы провести время с внучкой, и я знал, что Чонгуку было просто неловко позволить матери позаботиться о девочке без его непосредственного участия. Ему казалось, что он перекладывает свою ответственность на неё, когда как для него было важно, чтобы никому в его окружении не казалось, что он не справляется с воспитанием.       — Никто не думает, что ты плохой отец лишь потому, что бабушка хочет провести побольше времени со своей внучкой. Это же я прошу, а не ты. Юнги прекрасно справляется со своими обязанностями, я не пытаюсь лишить его работы, — женщина мягко улыбнулась, поднимая девочку на руки, когда они уже стояли собранные на пороге. — Развлекайтесь.       Анита активно замахала нам на прощание.       Когда дверь за ними закрылась, Чонгук сразу повернулся ко мне с яркой улыбкой на лице. Ни следа от его неуверенности и сомнений. Он выглядел точно так же, как в школе, когда нам предстояла интересная поездка куда-либо и его просто трясло от предвкушения.       — Чем займёмся, хён?       Я на секунду замялся.       — Ты хочешь свой абсолютно пустой выходной, в котором нет постоянно виснущей на тебе четырёхлетки, провести со мной? — удивился я, уже готовый было отправиться в свою комнату, чтобы провести там весь день за чтением или просмотром фильмов. Может быть, разговором с Чимином или Мэйв, если они достаточно для того были свободны.       — Да? Почему тебя это удивляет? — он поднял брови в удивлении. Я совершенно не понимал, что вызвало в нём такую бурную реакцию.       — Разве ты не хочешь провести этот день так, как хочешь? Без меня или Аниты? Я даже могу, наверное, уйти?       — Но хён! Кто сказал, что я так не хочу? Мы ведь ни разу вдвоём не выбрались. Даже с Анитой. Как так? И разве ты не хочешь провести время со своим другом?       Ну точно один в один Чонгук из старшей школы. И хотя он так никогда не вёл себя со мной, я много раз наблюдал эту его игривость и эмоциональность в общении с Паком. Интересно было снова за этим наблюдать.       — Но ты же сам… — начал было я.       — Попробуй только ещё раз напомнить мне про наш первый разговор в центре, я заклею тебе рот скотчем, — он грозно посмотрел на меня.       Во мне это вызвало лишь приступ смеха. Такой забавный этот Чонгук.       — Я, если честно, не то чтобы сильно собирался выходить из квартиры. Голова немного побаливает, — признался я, переминаясь с ноги на ногу. Я не хотел его расстраивать, но идти с кем-то куда-то развлекаться я точно не был готов. Максимум — посидеть в одиночку где-нибудь, если бы Чонгуку нужна была квартира. Но вместо недовольства на лице Чонгука после этих слов сразу нарисовалось неподдельное беспокойство. Я сразу поспешил его заверить, что всё в порядке: — ничего страшного, Гук-а. Я выпил таблетку, скоро пройдёт. Прости, я знал, что ты хочешь куда-нибудь сходить в свой выходной. Не знал, что со мной, но все же. Ты всё ещё можешь пойти один.       Парень на это лишь пожал плечами, будто это было для него не так уж и важно.       — Нет так нет, в следующий раз, значит. Я не впервые в Сан-Франциско. Сегодня можем что-нибудь приготовить или завалиться смотреть кино, — он прошёл на кухню, сразу заглядывая в холодильник, чтобы лишний раз убедиться, что там ничего путного не было: я не успевал готовить, сам Чон — тем более.       — День длинный, можем и приготовить, и посмотреть фильм. Или пять.       Чонгук ярко улыбнулся, той самой улыбкой, которую я в последнее время стал наблюдать всё чаще и чаще во время наших с ним разговоров. Такая по-детски искренняя радость, морщинки вокруг глаз и слегка выпирающие передние зубы лишний раз напоминали мне о том, что ему было всего двадцать пять. Что он всё ещё и всегда будет младше меня. Было сложно это осознавать, когда он был книжным примером рационального взрослого с ребёнком.       — Хорошо, хён.       С Чонгуком легко впасть в мягкую, расслабляющую рутину готовки обеда и ужина ранним утром выходного дня. Мы включили негромкую музыку через стереосистему квартиры, и я даже не сразу осознал, что без особого дискомфорта слушал что-то незнакомое и не придавал этому значения. Мне не хотелось углубляться в свои мысли о прошлом. Как бы банально ни звучало, настоящее завлекало в свои сети нормальности и стабильности, и мне не хотелось из них выпутываться. Я был не против даже уйти чуть глубже, если не на самое дно.       Готовка заняла несколько часов, ибо в определенный момент нам обоим показалось хорошей идеей сделать заготовки на несколько дней вперед и заморозить их. Так что к середине дня у нас были готовы не только закуски для запланированного просмотра кино, но и несколько блюд, рассчитанных как минимум на неделю-полторы.       — Ну что, шеф Мин, — Чонгук сидел на барной стойке, болтая ногами в воздухе. Его челка была собрана в неаккуратный хвостик на макушке, а на майке красовались несколько ярких пятен от ягод. Я не мог представить себе чего-то более домашнего. — Выбирай фильм первым?       — С чего такая привилегия?       — Я бы соврал, но у меня просто нет идей. А ты всегда выбирал хорошие фильмы, если мне не изменяет память.       — То, что выбирал я, никогда не нравилось Чимину, — напомнил я. Я всегда любил спокойные семейные фильмы или документалки, реже что-то криминальное и связанное с детективами. Паку же всегда подавай ужасы или акшн.       — Я не Чимин, хён. Мне нравилось. Выбирай.       Я выбрал «Поймай меня, если сможешь». Мне нравился фильм, и я очень ярко помнил, насколько Чонгук всегда любил Ди Каприо. Сейчас он делал вид, что ничего особенного не происходило, но по его еле заметным телодвижениям, подёргиваниям ногой и пробивающейся даже несмотря на все усилия улыбке было легко понять, что эта часть Чона не изменилась, и он до сих пор был фанбоем Леонардо. Взрослым, состоятельным, но всё таким же ребячливым.       К середине фильма у меня началась новая волна головной боли, что, к моему счастью, не обещала перерасти в приступ мигрени, но приятного приносила всё равно мало. Я несколько раз за пятнадцать минут фильма сходил в ванную умыться холодной водой и выпить таблетку, просто посидеть в темноте, давая отдохнуть глазам и массируя виски. Когда я в очередной раз медленно опустился на диван, Чонгук резко поставил фильм на паузу.       — Всё в порядке, хён?       — Голова болит. Я выпил таблетку, сейчас пройдёт, надеюсь.       Чонгук нахмурился, скорее всего размышляя, что делать. Я планировал просто вернуться к себе и немного полежать.       — Может, пока послушаем что-нибудь спокойное? Или просто посидим, чтобы тебе легче стало?       Мне была очень приятна такая забота, и от неё щемило сердце. Чимин и Мэйв обычно делали то же самое.       — Я могу уйти к себе в комнату.       — Так музыка или тишина, хён? — проигнорировал моё предложение Чонгук.       — Музыка.       Он включил что-то ненавязчивое и лёгкое, снова мне незнакомое.       Мы так сидели около получаса, не произнося ни слова, пока завеса головной боли не спала окончательно. Мне было так же уютно, как и в собственной квартире с Чимином под боком, и это заставляло не так сильно скучать по другу.       — Эй, Гук? — прошептал я, стараясь не отвлекать сильно от прослушивания композиции, не перебивать. — Гук-а. Голова прошла.       Он не сразу меня услышал, но, когда я заметил, как он едва повернул голову на звук, ответа всё равно не последовало. Я не стал звать его второй раз, позволяя своему телу ещё глубже утопать в мягкой обивке дивана в вечернем полумраке.       — Юнги-хён? — прошептал Чонгук, когда заиграла следующая песня — что-то простое, под лёгкие и тихие-тихие нажатия клавиш фортепиано. Я поднял на него взгляд из своего полулежащего положения — он протягивал мне руку. — Хочешь потанцевать?       К танцам не располагала ни песня, ни атмосфера в целом, ни моя нелюбовь к этому занятию, но мне не хотелось говорить нет. Казалось, что мне уже было неважно, кто из Чонов потянет меня за руку творить что-то, что мне совершенно не свойственно, и я с радостью кинусь претворять их план в жизнь.       Я кивнул и протянул руку в ответ.       — Хорошая песня, — произнёс я, укладывая руки на Чонгуковы плечи. Мы оба просто стояли близко друг к другу, переминаясь с ноги на ногу, будто старая супружеская пара, которая находила покой от мирской суеты в этих полутанцах посреди гостиной в свой выходной, не желая покидать тепло и спокойствие собственной квартиры. Жаль, наверное, что ни мы парой не были, ни квартира — нашей. Нашим был только сам момент.       — Одна из двух, для которых я сам сыграл на записи, — робко улыбался парень. — Мне пришлось долго убеждать главного продюсера.       Я сразу представил Чонгука за инструментом, перебирающим клавишу в медленном, размеренном темпе. Определённо то, чему я бы хотел стал свидетелем в жизни.       Мы замолкли на несколько долгих мгновений, оставляя лишь осторожную мелодию песни и нежный голос исполнительницы заполнять пространство вокруг нас. Я снова, уже, наверное, в двадцатый раз за день внимательно всматривался в лицо Чона, в каждую его черту, которую было легко рассмотреть даже в полумраке комнаты. Пряди, выбившиеся из всё ещё собранного хвоста и опускающиеся на лоб и до самых скул, несколько колечек в ушах, еле заметный след от пирсинга брови, длинные волосы на затылке, опускающиеся на плечи, чуть волнистые. Забитый рукав, заканчивающийся на запястье, что было вне поля моего зрения. Одновременно с этим я боялся пропустить хотя бы одну ноту, сыгранную этими самыми пальцами, что сейчас держались за меня где-то в районе рёбер.       Мне не было неловко, что Чонгук мог чувствовать каждое моё ребро своим прикосновением, мне не хотелось отстраниться, спрятаться, отвернуться. Это уже обо многом говорило.       Песня не была сложной, но всё, что я слышал — это уверенность в каждом следующем шаге, даже в настолько приглушённой, едва слышимой форме.       «Что просто — то правильно», — произнёс голос исполнительницы.       Это было просто. Стоять вот так с Чонгуком в этой комнате, пока Анита у бабушки, — просто. Даже своим навязчивым мыслям и откровенно поломанным частям себя не давать даже шанса испортить это мгновение казалось просто.       Только за этой песней стояло невероятное количество трудностей. За каждым квадратным метром этих апартаментов стояли десятки, если не сотни ситуаций, в которые молодому человеку, стоящему передо мной, приходилось из раза в раз отстаивать себя и свои интересы.       Я слышал это в каждом аккорде.       — Ты очень смелый, Гук, — выдохнул я, не решаясь поднять глаза. Хватка на моём туловище едва ощутимо окрепла.       — Ты о тату? — полушёпотом спросил парень. Я только сейчас понял, что мой взгляд бездумно бродил по узорам на его плече — цветку, заполненному орнаментом.       — Нет, — я покачал головой, поднимая глаза и встречаясь взглядом с Чонгуком. — Но о них в том числе.       — Я делал их скорее назло компании, когда они хотели вернуть меня на позицию артиста, — признался тот, опуская глаза и смотря в пустоту, что разделяла наши тела.       — Но ты видимо настолько хорош, что они решили поступиться своими принципами и забить на них.       Чонгук легко посмеялся на это предположение, несколько раз активно помотав головой.       — В первом варианте договора, что они попытались вынудить меня подписать, был пункт, который обязывал меня их свести.       — Ты смелый в том, что не побоялся постоять за них, — продолжил свою мысль я, разглядывая уже ключицы, выглядывающие из-под свободной белой майки. — За Аниту. За своё желание заниматься музыкой. Что остался работать в той же компании.       — У них отличные условия работы в штате.       — У меня тоже были отличные условия на предыдущем месте работы, но я ушёл, потому что не было сил справляться с жалостью в глазах коллег после несчастного случая. Не хватило смелости. А ты смелый.       — Хён, это…       — Смело воспитывать ребёнка в одиночку и не оставлять свою мечту. И даже с таким диким графиком оставаться тем самым родителем, о котором потом будут писать в книжках по примерному воспитанию.       — Хё-он, — наиграно захныкал парень, утыкаясь лицом мне в плечо. — Не смущай меня так.       — Но это правда, Гук-а. Я помню тебя школьником, что копил на оборудование. Прошло столько лет, а теперь мы стоим тут перед самым настоящим домашним кинотеатром, слушаем музыку через лучшую стереосистему, что я когда-либо слышал в доме. Всё благодаря тому MIDI, что ты купил себе на день рождения.       Чонгук коротко усмехнулся.       — Вы с Чимин-хёном подарили мне большую часть денег, что я потратил на него.       — Мы поддерживали тебя и твои мечты, — пожал я плечами.       Песня снова сменилась на что-то чуть более ритмичное, но мы своего положения не сменили — продолжали всё так же медленно переступать с ноги на ногу и покачиваться совершенно не в такт мелодии.       — А у тебя, хён?       — М? — я не уловил суть вопроса.       — Есть мечта?       Я на секунду задумался.       — Да, — решил не скрывать я. — Я хочу уехать во Флориду и открыть там свой детский центр развития.       — Хён, — на меня смотрели широко открытые, полные удивления глаза. — Она настолько лучше, чем моя.       — Неправда, — я слегка шлёпнул парня по плечу. — Мечты на то и мечты, что они не могут быть лучше или хуже друг друга.       — Но…       — Тс-с, — перебил его я. — Давай послушаем песню внимательнее. Тоже твоих рук дело?       — Плейлист с песнями, в которых я участвовал так или иначе.       — Отличная мечта, Гук-а. Десять из десяти.       Мы стояли уже чуть ближе друг к другу, и мне с каждой секундой хотелось подойти ещё ближе, чтобы наши грудные клетки соприкасались. Музыка не прекращала заполнять собой пространство вокруг, и в ней хотелось плыть, погружаясь все глубже и глубже, убегая от своих демонов в чужие объятия. Я знал, что от них на самом деле не убежать, знал, что меня всё равно нагонят, но так приятно было освободиться хотя бы на короткое мгновение.       Лицо Чонгука с каждым движением опускалось всё ниже и ниже, глаза разглядывали каждую чёрточку моего лица, и мне даже не приходила в голову мысль отстраниться. Только подставиться под взгляд, прикосновение, сократить расстояние, которое и так уже было смехотворным.       — Хён?       — М? Гук-а?       Я отклонился чуть назад, осматривая лицо Чонгука полностью, наблюдая за тем, как тот ведёт глазами по моей линии подбородка, останавливаясь на губах.       — Стоит? — вопрос, который глупо было задавать, который не хотелось даже озвучивать, но тихие нотки страха всё равно вынудили.       Младший поднял глаза.       — Не знаю, как у тебя, но у меня нет ни одной причины, чтобы не поцеловать человека, которого я хочу поцеловать. Только если он сам не хочет.       Я мог насчитать у себя таких с десяток, но все они касались настолько далёкого и несбыточного будущего, что я не нашёл в себе сил принять их во внимание. Мы туда просто не дойдём, почему сейчас было не дать самому себе этот глоток свежего воздуха?       А в следующее мгновение губы Чонгука были настолько близко, насколько я того и хотел — и всё вокруг, всё в прошлом и всё в будущем стало казаться настолько несущественным и незначительным, что всё моё мысленное пространство напоминало белый лист, заполненный местами лишь отдельными ощущениями прикосновений Чонгука к моему подбородку, щеке, ладони, губам. Я не знал, на чём сосредоточиться, потому что запомнить хотелось всё: трещинки на губах, мозоли на пальцах, пряди чёлки младшего, что лезли нам обоим в глаза, осторожное дыхание через нос, нежность, трепет в каждом движении.       Чонгук целовал меня осторожно, неглубоко, не жадно или нетерпеливо, без кричащего «хочу всё и сразу», но всё равно чувственно и уверенно. Так не целуют просто потому что. Так не целуют из-за сиюминутного желания.       Я мог бы списать это на статус и положение Чонгука в обществе. Он отец. Он отчасти публичная личность. С кем, как ни со старым знакомым, который ещё и на его компанию работал, выпускать на волю свою сторону, не принимаемую большей частью общества? Я мог бы списать всё происходящее в эту секунду на что-то подобное, но то, как Чонгук льнул ко мне чуть ближе, как бережно касался ладонями обеих рук моих шеи и ключиц, просто разбивало эти доводы в пух и прах.       Я не знал, что думать. И, если честно, не особо горел желанием.       Поцелуй не зашёл далеко, но задел что-то очень глубоко в сердце. Когда Чонгук отстранился, его руки остались на моих плечах, лицо всё ещё было близко, но одновременно с этим очень далеко. Он снова смотрел нечитаемым взглядом — эмоции плохо было видно за дымкой, покрывшей зрачки. У него красивые глаза, — пронеслось в мыслях.       Кажется, эта мысль навсегда поселится у меня в голове прямо около имени Чонгука, будто они — синонимы.