Водоворот боли

За окном мягко светила средиземноморская луна, заливая серебристым светом сад с лимонными деревьями. Воздух был напоён ароматом соли и цветущего жасмина — даже в декабре Сицилия не хотела отпускать лето. Кухня наполнилась уютным теплом от духовки, где запекался лосось с травами. Ракель ловко нарезала помидоры черри для салата, то и дело поглядывая на Серхио, который сосредоточенно колдовал над соусом для равиоли. В домашней футболке и очках, съехавших на самый кончик носа, он выглядел почти смешно — и бесконечно трогательно. — Ты уверен, что не пересолил? — спросила она, кидая в миску горсть базилика, сорванного час назад в огороде Мартина. — Я архитектор, Ракель. Я умею точно отмерять пропорции. — Он поправил очки кончиком пальца, даже не оборачиваясь. — К тому же, это семейный рецепт. Андрес всегда говорил, что у меня получается лучше, чем у мамы. При упоминании брата его голос дрогнул, но всего на секунду. Ракель заметила, но ничего не сказала — просто подошла ближе и легонько коснулась его плеча. — Уверена, она бы гордилась тобой. — Мужчина накрыл её руку своей и благодарно сжал. — Спасибо. Ужин получился именно таким, каким и должен быть в канун Рождества — неторопливым, тёплым, наполненным тихими разговорами и редким смехом. Они почти не говорили о прошлом. О том, что осталось в Мадриде. О том, что ждёт впереди. Только о еде, о фильмах, о том, как смешно Мартин убегал на свидание, чуть не забыв сменные рубашки. Когда тарелки опустели, Ракель собралась мыть посуду, но Серхио мягко остановил её: — Оставь. Завтра. Пойдём, я обещал тебе фильм. — Ты обещал? — она удивлённо изогнула бровь. — Я что-то пропустила? — Ну… я обещаю прямо сейчас. Идёт? — Он улыбнулся той своей застенчивой улыбкой, от которой у неё почему-то каждый раз теплело в груди. — Идёт. Они устроились на широком диване в гостиной. Маркина включил какой-то старый итальянский фильм с субтитрами — специально для неё, чтобы помогало с языком. На экране черно-белые герои говорили о любви и разлуке, а Ракель забралась с ногами, укрылась пледом, пахнущим лавандой, и почти сразу почувствовала, как тяжелеют веки. События последних месяцев, тренировки, ранние подъёмы на рынок — всё это давало о себе знать. Голоса актёров звучали всё тише и тише, пока не превратились в ровный, убаюкивающий фон. Она сама не заметила, как голова её склонилась и мягко коснулась плеча Серхио. Маркина замер. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент. Её дыхание стало ровным и глубоким, ресницы чуть подрагивали во сне. В свете экрана её лицо казалось почти светящимся — спокойное, расслабленное, впервые за долгое время по-настоящему безмятежное. На экране двое целовались под дождём, но Серхио уже не смотрел. Он смотрел на неё. Осторожно, боясь разбудить, он коснулся губами её макушки. — Счастливого Рождества, Ракель. Ты это заслужила… За окном шумело море, в саду шелестели лимоны, а на диване в доме на окраине Палермо двое беглецов наконец-то позволили себе просто быть. Быть рядом. Быть в безопасности. Быть… …почти счастливыми. __________________________ В пустой квартире в Мадриде было темно. Только тусклый свет от телевизора — какого-то рождественского концерта, который никто не смотрел — метался по стенам. За окном тишина: спальный район не гудел праздником, лишь редкие огоньки в соседних окнах напоминали, что сегодня вообще-то сочельник. Альберто сидел за столом на кухне, уставившись в одну точку. Перед ним стояла пустая бутылка дешёвого виски и опрокинутая рюмка. Он был в старой футболке и домашних штанах, мятых и мешковатых. Футболка пропиталась потом и пролитым алкоголем, волосы торчали в разные стороны, сальные и неухоженные. Он попытался налить ещё, но рука дрогнула, и бутылка с глухим стуком упала на пол, заливая линолеум янтарной жидкостью. — Твою мать! — заорал он, с силой скидывая со стола всё, что попадалось под руку. Тарелка с остатками еды разлетелась вдребезги, осколки брызнули под ноги. За ней последовали пустые банки из-под пива, пепельница, какая-то старая газета. Всё с грохотом разлеталось по маленькой кухне, но соседи уже привыкли — здесь никто не вызывал полицию на шум из квартиры комиссара. — Тварь! — ревел он, с трудом удерживая равновесие. — Сука неблагодарная! Я всё для неё делал! Ноги заплетались, когда он попытался встать. Ухватившись за край стола, он выпрямился, тяжело дыша, и, шатаясь, побрёл в спальню. По пути задел плечом косяк, выругался, но продолжил путь, оставляя за собой мокрые следы от пролитого виски на босых ногах. Спальня встретила его полумраком. Занавески были задёрнуты уже несколько месяцев — с тех пор, как она ушла. Альберто подошёл к шкафу и рывком распахнул створки. Там висели её вещи. Он ничего трогал. Всё должно было оставаться на своих местах. Как будто она могла вернуться в любую минуту. — Что ты там прячешь, а? — пьяно бормотал он, проводя рукой по полкам. Он ненавидел то, во что она одевалась последние годы, — но по-разному. На людях она должна была быть закрытой, скромной, почти невидимой. Чтобы никто не смотрел. Чтобы никто не смел даже думать о его женщине. Он сам выбирал ей эти бесформенные кофты, водолазки под горло, длинные юбки. «Для улицы», — говорил он. «Чтобы не выглядела, как шлюха». А дома… дома он хотел видеть её другой. — Я тебе что говорил? — зашипел он, выхватывая первое попавшееся платье — бесформенный балахон мышиного цвета. — Для улицы — да. А дома? Я хотел, чтобы ты была красивой! Для меня! Он с отвращением швырнул платье на пол и рванул следующий вешалку. Под руку попалась водолазка — чёрная, высокая, глухая, под самое горло. — Ты и дома в этом ходила! — заорал он, разрывая её дрожащими руками. Ткань затрещала, но не поддалась сразу, и это привело его в ещё большую ярость. — Я тебе купил кучу нормальных вещей! Красивых! Открытых! Чтобы я смотрел и радовался! Он рванул сильнее, и водолазка наконец разошлась по шву. Обрывки полетели в угол. — А ты? — он уже почти кричал, хватая следующую вещь — свободную футболку, в которой она спала, потому что боялась надевать то, что он ей покупал. — В этом спать! В этом по дому ходить! Как будто я чужой! Как будто я не муж тебе! Альберто хватал одну вещь за другой. Вот шёлковый пеньюар, который он купил в первую годовщину — она так ни разу и не надела. Вот комплект белья, красный, кружевной — даже упаковку не вскрыла. Вот короткое платье, которое он приказал надеть на ужин, а она сказала, что заболела, и просидела весь вечер с комнате. — Для кого берегла?! — ревел он, разрывая кружево. — Для этого очкарика?! Чтобы он смотрел на то, что только мне принадлежит?! Он уже не стоял на ногах — опустился на колени прямо в груду разорванной одежды, но продолжал хватать, рвать, кидать. Слезы злости и пьяного бессилия текли по щекам, смешиваясь с потом. — Я тебя создал! — хрипел он, раздирая какой-то топ. — Из грязи вытащил! Ты должна была быть благодарной! Должна была быть моей! Вся! Каждый сантиметр! Он зарылся лицом в ворох ткани, пытаясь уловить её запах, но чувствовал только пыль и собственный перегар. — Вернись… — всхлипнул он вдруг, и голос его сорвался. — Вернись, Ракель… Я больше не буду… Я всё прощу… Только вернись… Я же люблю тебя… Он сжался в комок на полу, среди обрывков того, что когда-то было её жизнью здесь, и затих. Только плечи вздрагивали в тишине пустой квартиры, пока за окном догорал чужой праздник. А где-то далеко, на тёплой Сицилии, девушка с короткими волосами мирно спала на плече у человека, который никогда не просил её быть кем-то другим. ______________________________ В маленькой квартирке на четвёртом этаже без лифта было тихо. Только мерное урчание рыжего кота, развалившегося на спинке дивана, нарушало рождественскую тишину. За окном Мадрид сиял огнями, но сюда, в этот спальный район, долетал лишь отдалённый гул праздника — где-то там, в центре, люди смеялись, пили, дарили подарки. Алисия сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и задумчиво крутила в пальцах бокал с красным вином. На журнальном столике перед ней красовалась наполовину опустошённая бутылка «Риохи» — не самого дорогого, но и не самого дешёвого. Сегодня можно было позволить себе хорошее вино. Сегодня вообще можно было позволить себе всё, что угодно, кроме одного: компании. Телевизор работал фоном — какой-то старый фильм, который она не смотрела. На ней была огромная футболка с дурацким принтом, которую она когда-то стащила у бывшего, и тёплые носки с оленями — подарок сестры на прошлое Рождество. — Ну что, Комиссар, — обратилась она к коту, который даже ухом не повёл. — Опять мы с тобой вдвоём. Как тебе такой подарок судьбы? Кот лениво приоткрыл один глаз, зевнул во всю пасть и снова закрыл. — Вот и поговорили. Она сделала глоток вина и посмотрела на телефон, лежащий рядом на диване. Экран был тёмным. Ни звонков. Ни сообщений. Ничего. — Думаешь, позвонит? — спросила она у кота, но на этот раз даже не надеялась на ответ. Она прокручивала в голове их встречу. Моника. Кудрявая девушка с испуганными глазами и мужем, который готов был убить любого за свою семью. Хороший мужик, кстати. Правильно делал, что защищал. Но этот взгляд Моники, когда она услышала имя Ракель… Она знала. Она всё знала. И, кажется, была готова говорить. — Только трусиха, да? — прошептала Алисия, отпивая ещё вина. — Боится. Имеет полное право бояться. Этот ублюдок кого хочешь запугает. Она поставила бокал на стол и потянулась к телефону. Пролистала контакты. Мартин. Можно было позвонить ему, поиздеваться немного, послушать его язвительные шуточки. Но сегодня даже Мартин был занят — на его сторис в инстаграме мелькали какие-то итальянские огни, улыбающийся мужчина рядом и бокал с чем-то шипучим. — Хорошо тебе, аргентинец… — буркнула она, откладывая телефон. Рыжий кот вдруг спрыгнул с дивана и плюхнулся ей на колени, требуя внимания. Алисия улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему — и запустила пальцы в его густую шерсть. — Хоть ты от меня не уйдёшь, — прошептала она, и в голосе её вдруг проскользнула такая непривычная, такая неожиданная грусть, что кот поднял голову и ткнулся мокрым носом в её руку. За окном часы на какой-то башне пробили полночь. — С Рождеством, рыжик. Она чокнулась бокалом с котом, который даже не шевельнулся, и сделала ещё один глоток. Телефон молчал. Моника не звонила. Но где-то глубоко внутри, там, где Алисия Сьерра никогда никому не позволяла копаться, теплилась надежда. Маленькая, глупая, совершенно не свойственная ей надежда на то, что завтра — или послезавтра, или через неделю — телефон всё-таки зазвонит. И она сможет помочь. Не ради карьеры. Не ради повышения. Не ради того, чтобы утереть нос этому мудаку Викунье. А потому что какая-то девушка с короткими волосами и испуганными глазами, которую она даже не видела вживую, заслуживала того, чтобы её наконец-то услышали. — За Ракель, — тихо сказала Алисия, поднимая бокал к потолку. — Где бы ты ни была… выкарабкивайся. Кот согласно мурлыкнул. Телефон молчал. Но надежда оставалась. _______________________________ Январский Мадрид встретил Алисию серым небом и противным мокрым снегом, который тут же таял на асфальте. Она сидела в маленьком кафе на окраине Фонтаррона — не в центре, не там, где её могли случайно увидеть знакомые, а в заведении, которое выбрала Моника. «Здесь тихо, и никто не смотрит», — написала она в сообщении. Рыжая уже успела выпить эспрессо и сжевать пару леденцов, когда дверь кафе открылась и вошла она. Моника была в объёмном сером пальто, с мокрыми от снега кудряшками, выбившимися из-под капюшона. На руках она держала малыша — круглощёкого крепыша в синем комбинезоне, который вертел головой по сторонам и тянул пухлые ручки ко всему подряд. — Прости, опоздали, — выдохнула она, подходя к столику. — Тони решил, что сегодня идеальный день, чтобы устроить истерику из-за шапки. — Она ловко, привычным движением, усадила сына на колени и сняла с него капюшон. Алисия смотрела на эту картину с непривычным для себя любопытством. Дети были не её стихией. Но этот малыш… он смотрел на неё огромными карими глазами, в которых читалось абсолютное доверие к миру. — Здравствуй, Антонио, — сказала она серьёзно, будто представлялась взрослому. Малыш в ответ заулыбался беззубым ртом и протянул к ней мокрую от слюней погремушку. — Ого, он обычно чужих боится, — удивилась Моника, ставя сумку на соседний стул. — Ты ему понравилась. — Я вообще обаятельная, — фыркнула Сьерра, но в голосе не было обычной язвительности. — Что будешь заказывать? Я угощаю. — Просто капучино, пожалуйста. И круассан, если у них есть. Тони уже поел, так что я могу спокойно выпить кофе. Пока официантка принимала заказ, обе молчали. Моника качала сына на коленях, Алисия крутила в пальцах пустую чашку. Напряжение висело в воздухе, но не враждебное — скорее, то самое, которое бывает перед важным разговором. — Спасибо, что пришла, — начала инспектор, когда официантка отошла. — Я знаю, это рискованно для тебя. — Даниэль не в восторге, — честно призналась Моника, прижимая к себе Тони, который потянулся к ложке на столе. — Но я… я не могу больше молчать. Не после того, что увидела. — Расскажи мне. Моника глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Тони тем временем завозился, требуя внимания, и она машинально достала из сумки прорезыватель, сунула ему в руку. — Это было в октябре. Ракель пришла ко мне поздно вечером. Вся в чёрном, как с похорон. Запыхавшаяся, напуганная до смерти. Я сначала даже не узнала её — она так изменилась, похудела, под глазами круги… — На ней были синяки? — уточнила Алисия. — Да. — Голос Моники стал твёрже. — На руках, на теле. Она пыталась скрывать, но я видела. И она сказала, что это он. Альберто. — Она говорила, как это случилось? — Не в деталях. Но сказала, что это продолжалось годами. Что он запрещал ей общаться со мной, с другими людьми. Контролировал каждый шаг. А если она что-то делала не так… — Кудряшка сглотнула. — Она попала в больницу за несколько дней до того, как пришла ко мне. Сказала, что если бы не случайность, её бы уже не было в живых. — В смысле? Моника замялась, но всё же продолжила: — Она была на крыше. Хотела прыгнуть. Но там оказался какой-то парень… Серхио. Он её остановил. Алисия медленно кивнула, переваривая информацию. Мартин говорил ей что-то похожее, но слышать это от подруги Ракель — совсем другое. — А он? Серхио? Ты его видела? — Он приходил к нам через час после того, как Ракель сбежала. — Моника покачала головой, вспоминая. — Буквально ворвался в подъезд, весь избитый, с зашитой бровью, еле на ногах стоял. Умолял сказать, куда она поехала. Знаешь, я видела много людей, но чтобы незнакомый мужик так рвал задницу ради девушки, которую знает пару дней… Это не похититель, Алисия. Это человек с сердцем. — С зашитой бровью? — переспросила Алисия. — Значит, его тоже встретили «гостеприимно». — Видимо, да. — Девушка прижала сына крепче. — Ракель сказала, что он пострадал из-за неё. Что её муж его нашёл. Тони вдруг захныкал, и Моника привычно качнула его на коленях. — Ты готова дать официальные показания? — спросила Алисия прямо. — Задокументировать всё, что видела и слышала? Моника закусила губу. Тони тем временем успокоился и теперь с интересом разглядывал рыжие волосы Алисии, тянул к ним ручки. — Я боюсь, — прошептала она. — У меня семья. Муж, сын… Если он узнает, что я дам показания… — Не узнает. — Алисия накрыла её руку своей. — Я обещаю тебе, Моника. Всё будет строго конфиденциально. Пока у меня не будет достаточно доказательств, чтобы прижать этого ублюдка, твоё имя вообще не всплывёт. — А если не получится? Если он выкрутится? Алисия усмехнулась — жёстко, по-своему, но без злости. — Посмотри на меня. Я — Алисия Сьерра. Я ещё ни одного дела не проиграла. И это не проиграю. Ради Ракель. Тони наконец дотянулся до рыжей пряди и сжал в кулачке. Алисия замерла, не зная, как реагировать, но малыш радостно загукал, дёргая её за волосы. — Ой, прости! — всполошилась Гастамбиде. — Тони, нельзя! — Ничего, — неожиданно мягко сказала рыжая, осторожно высвобождая прядь из цепких пальчиков. — Крепкий парень. Боец. — Она посмотрела на Монику. — Такие нам и нужны. Моника выдохнула и, кажется, приняла какое-то решение внутри себя. — Хорошо. Я дам показания. Но только если ты обещаешь, что Ракель будет в безопасности. Что он до неё не доберётся. — Этого я обещать не могу, — честно ответила Алисия. — Но могу обещать, что сделаю всё, чтобы он сгнил в тюрьме задолго до того, как у него появится такой шанс. Официантка принесла кофе и круассан. Тони потянулся к выпечке, и Моника, извиняясь, отломила ему маленький кусочек. — Знаешь, — сказала она, глядя на сына, — я всю жизнь боялась. Боялась за себя, за него, за Дани. А сейчас… сейчас я думаю: если моя подруга смогла сбежать от такого монстра и начать новую жизнь, то я могу хотя бы не молчать. — Смелая ты, — заметила Алисия, отпивая кофе. — Нет. Просто устала бояться. Они помолчали. Тони с удовольствием жевал круассан, размазывая крошки по пухлым щекам. — Когда тебе будет удобно прийти в участок? — спросила Сьерра. — Я подготовлю всё, чтобы это заняло минимум времени. — На следующей неделе. Даниэль обещал посидеть с Тони в субботу днём. Сможем? — Договорились. Алисия достала из сумки визитку, хотя Моника уже была в её телефоне, и всё равно положила на стол. — Если что-то пойдёт не так, если почувствуешь опасность — звони в любое время. Днём и ночью. Поняла? — Поняла. Они допили кофе, и Моника начала собираться. Завернула сына обратно в комбинезон, натянула капюшон, подхватила сумку. — Алисия… — М? — Ты правда думаешь, что у неё всё будет хорошо? Что она сможет быть счастливой после всего этого? Алисия посмотрела на неё долгим взглядом. — Знаешь, в чём разница между жертвой и выжившей? Жертва остаётся в прошлом. А выжившая идёт дальше. Ракель не просто выжила — она сбежала, нашла людей, которые её защитили, и начала новую жизнь. Она молодец. И у неё всё будет хорошо. Моника улыбнулась — впервые за всю встречу по-настоящему. — Спасибо тебе. — Не за что. Увидимся в субботу. Кудряшка вышла под мокрый снег, прижимая к себе сына. Алисия осталась сидеть, допивая остывший кофе и глядя в окно. Рыжий отблеск от её волос отражался в стекле. Где-то в Палермо было тепло, и море шумело, и девушка, которую она никогда не видела, но уже чувствовала почти родной, наверное, сейчас поливала лимоны в саду. Алисия этого не видела, но почему-то точно знала. — Держись, Ракель, — прошептала она в пустоту. — Мы тебя вытащим. Официально. _____________________________ Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо над Палермо в оранжево-розовые тона. В спортзале Мартина было душновато — кондиционер работал плохо, а открытое окно давало лишь лёгкий сквозняк, пахнущий морем и нагретым за день камнем. Серхио стоял у груши, обмотанные бинтами руки он держал наготове. Футболка прилипла к спине, очки то и дело сползали с влажного носа. Ракель, в коротких шортах и спортивном топе, разминалась у стены, делая выпады и невольно привлекая его внимание. Он старался смотреть куда угодно, но только не на неё. Получалось плохо. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметила она, подходя ближе и надевая перчатки. — Устал? — Нет, всё нормально. — Он поправил очки. — Просто думал о… неважно. Давай начнём. Ракель усмехнулась, но ничего не сказала. Встала напротив груши, приняла стойку. — Показывай, что запомнила. Серхио подошёл сзади — поправить ей руки, чуть согнуть локти, развернуть корпус. Его ладони касались её плеч, и он замер на секунду дольше, чем следовало. — Вот так. И не забывай дышать. — Я помню, тренер, — фыркнула она, но послушно сделала вдох. Первый удар — неуверенный, груша лишь качнулась. Второй — чуть лучше. На третьем она вошла в ритм, и Серхио отошёл в сторону, наблюдая. Волосы, уже отросшие после той первой стрижки, подпрыгивали в такт ударам. На виске блестела капелька пота. — Хорошо, — похвалил он. — Теперь левой. — Ненавижу левой, — буркнула Ракель, но послушалась. Они тренировались уже около получаса, когда она вдруг остановилась и повернулась к нему. — А ты покажешь? Как правильно? — Что показать? — Как ты бьёшь. Я же видела только один раз, когда ты снимал перчатки, но это было мельком. Серхио замялся. Он не любил быть в центре внимания, тем более — показывать что-то, в чём не был уверен на сто процентов. Но Мурильо смотрела с таким искренним интересом, что отказать было невозможно. — Ладно. — Он подошёл к груше, сжал кулаки. — Смотри. Первый удар — резкий, точный, груша дёрнулась и закачалась на цепи. Второй — с другой руки, ещё сильнее. Третий — серия, быстрая и злая, от которой груша заходила ходуном. Ракель смотрела, приоткрыв рот. Она никогда не видела его таким — собранным, жёстким, почти опасным. Обычный застенчивый Серхио в очках исчез, на его месте стоял мужчина, который умел защищать. — Ого, — выдохнула она, когда он остановился. — Что? — Он смущённо поправил очки, снова становясь самим собой. — Ничего. Просто… ты умеешь удивлять. Она подошла ближе, взяла его за запястье, рассматривая костяшки. — Не больно? — Привык уже. — Он пожал плечами, но руку не убрал. Какое-то мгновение они стояли так — слишком близко для простых друзей, но недостаточно для чего-то большего. Ракель подняла глаза, и Серхио утонул в их карей глубине. В спортзале вдруг стало очень тихо, только море шумело за окном и где-то вдалеке кричали чайки. — Серхио… — начала она, но он перебил: — Ты молодец. Правда. Прогресс за эти месяцы огромный. Она улыбнулась, но в улыбке мелькнуло что-то грустное. — Я просто хочу быть уверена, что смогу защитить себя. Если… ну, если вдруг. — Не «если». — Он мягко высвободил руку, положил ладони ей на плечи. — Когда. Когда ты будешь готова. И я буду рядом. Обещаю. — Ты слишком много обещаешь, — тихо сказала она, но в голосе не было упрёка. — Я выполняю обещания. Ракель хотела что-то ответить, но в этот момент в дверях зала появился Мартин — в шёлковом халате, с бокалом вина в одной руке и телефоном в другой. — Ой, простите, что прерываю ваш… спарринг, — ухмыльнулся он. — Там паста готова. Если вы, конечно, не предпочтёте убивать друг друга дальше. Серхио отшатнулся, словно его застукали за чем-то неприличным. Ракель фыркнула и сняла перчатки. — Идём, тренер. Корми клиента. Она подмигнула ему и первой вышла из зала. Серхио проводил её взглядом, потом повернулся к аргентинцу, который смотрел на него с выражением «я всё вижу и всё понимаю». — Что? — буркнул Серхио. — Ничего-ничего. — Беротте отпил вина. — Просто рад, что ты наконец-то начал замечать, что она женщина. А то я уж думал, ты вообще слепой. — Заткнись, Мартин. — И не подумаю. Серхио вышел из зала, красный как рак, а аргентинец ещё долго довольно улыбался в свой бокал. _______________________ За ужином Ракель сидела напротив и украдкой поглядывала на Серхио. Тот делал вид, что очень занят пастой, но щёки всё равно предательски розовели. — Вкусно, — сказала она просто. — Ага, — ответил он, не поднимая глаз. Мартин переводил взгляд с одного на другого и тихо наслаждался спектаклем. — Завтра, — вдруг сказала Ракель. — Продолжим? — Маркина наконец поднял глаза. — Если хочешь. — Хочу. Она улыбнулась — тепло, открыто, совсем не так, как улыбалась в первые дни. И Серхио понял, что готов тренировать её хоть каждый день, хоть круглые сутки, лишь бы видеть эту улыбку. — Договорились. Мартин закатил глаза и налил себе ещё вина. С этими двумя точно с ума сойдёшь. ______________________ Телефон Мартина зазвонил, когда он как раз разливал по бокалам третью бутылку вина — для себя, потому что Серхио и Ракель уже ушли наверх. Ракель жаловалась на усталость после тренировки, а Серхио, конечно, вызвался проводить её до двери. И задержаться. «Просто поболтать». — Угу, конечно, — пробормотал Мартин, закатывая глаза и провожая взглядом удаляющуюся парочку. Потом глянул на экран телефона, довольно хмыкнул и принял вызов. — Алисия, душа моя, ты как чувствовала — я как раз скучал по твоему ядовитому голоску. — Заткнись, аргентинец. — В её голосе не было обычной язвительности, скорее усталость и… возбуждение? Такое бывает, когда наконец-то случается то, чего долго ждал. — У меня новости. Хорошие. Мартин мгновенно перестал паясничать, сел ровнее, поставил бокал на столик. — Интригуешь. Выкладывай. — Я говорила с Моникой. Подругой Ракель. Аргентинец присвистнул так громко, что где-то в саду вспорхнули птицы. — Серьёзно? Твою мать, Али, как ты её нашла? — Случайно. На Гран Виа, в канун Рождества. — Алисия говорила и одновременно чем-то шуршала — видимо, разворачивала очередной леденец. Долгая история, не важно. Дала ей визитку и надеялась, что она позвонит. — И она позвонила? — На днях. — В голосе Алисии послышалась довольная улыбка. — Представь себе. Видимо, совесть замучила. Мартин потянулся за бокалом, сделал глоток, не сводя глаз с линии горизонта, где море сливалось с небом. — И когда встретились? — Сегодня днём. В кафе на окраине Фонтаррона. Она пришла с сыном. — С сыном? — Мартин нахмурился. Алисия помолчала, собираясь с мыслями. В трубке было слышно, как она откусывает ещё леденец — хрусткий звук, от которого Берроте каждый раз морщился. — Она пришла с сыном, да. Тони, ему около года. — Голос Алисии неожиданно смягчился. — Представляешь, этот мелкий всю встречу ко мне лез. Дёргал за волосы, пытался стянуть леденец со стола. Я вообще не знаю, что с детьми делать, а он… — Алисия Сьерра размякла при виде ребёнка? — Мартин приложил руку к сердцу. — Я должен это записать. Это исторический момент. — Запиши это на своем члене, аргентинец. — Она снова стала прежней, но в голосе всё равно остались тёплые нотки. — Слушай дальше. Мартин откинулся в кресле, закинул ноги на столик, приготовился слушать. Ветер трепал его волосы, где-то вдалеке мерцали огни Палермо. — Она рассказала мне всё, — продолжила рыжая. — Про октябрь, про то, как Ракель пришла к ней ночью. Вся в чёрном, как на похороны. Запыхавшаяся, напуганная до смерти. Моника говорит, что сначала даже не узнала её — так она изменилась, похудела, под глазами круги. Синяки на руках, на теле. Она их видела, Мартин. Он молчал, сжимая бокал чуть сильнее, чем следовало. — Ракель ей всё рассказала. Про побои, про контроль, про то, что он её годами мучил. Про то, как он запрещал ей общаться. Про больницу. Про крышу. — Про крышу? — переспросил Мартин тихо. — Да. Моника знает. Ракель ей сказала, что хотела прыгнуть. Если бы не твой Серхио… — Мужчина медленно выдохнул, провёл свободной рукой по лицу. — А про Серхио она что говорила? — Что он приходил к ним через час после того, как Ракель сбежала. — Алисия усмехнулась. — Моника описала: врывается в подъезд, весь избитый, с зашитой бровью, еле на ногах стоит. Умоляет сказать, куда она поехала. Представляешь картину? — О да. — Мартин улыбнулся, но в улыбке была грусть. — Мой брат Андрес всегда говорил, что Серхио — альтруист до мозга костей. — Моника сказала то же самое. Что это не похититель, а человек с сердцем. Они помолчали. Где-то в доме хлопнула дверь — видимо, Серхио наконец вышел из комнаты Ракель. — Она готова дать показания? — спросил он наконец. — Да. На следующей неделе. Я подготовлю всё, чтобы это заняло минимум времени и чтобы её имя не всплыло раньше, чем нужно. — А её муж? — Не в восторге, но поддерживает. — Алисия хмыкнула. — Представь себе, есть ещё нормальные мужики, которые не бьют своих жён и не запрещают им помогать подругам. — Невероятно, — согласился аргентинец. — Прямо вымирающий вид. Надо занести в Красную книгу. — Занеси, а я пока постараюсь, чтобы этот ублюдок Викунья тоже оказался в книге. В уголовном кодексе. Мартин рассмеялся — коротко, но искренне. — Значит, теперь у тебя есть свидетель. Это хорошо. Это очень хорошо, Али. — Знаю. Но этого мало. — Она зашуршала бумажкой от очередного леденца. — Нужны медицинские заключения, нужно, чтобы кто-то из коллег подтвердил, что она приходила на работу с синяками. Нужно, чтобы тот коп, Рубио, который слышал пьяные угрозы Викуньи, тоже дал показания. Куча всего. — Но ты справишься. — Мартин отпил вина. — Ты же у нас акула. — А ты у нас гейский засранец, который до сих пор не дал мне точный адрес, хотя я уже сто раз могла бы их сдать. — Но не сдала же. — Потому что я идиотка с совестью. — Сьерра вздохнула так глубоко, что Мартин представил, как она закатывает глаза. — Знаешь, я всю жизнь думала, что совесть — это для слабаков. А теперь сижу тут, рискую карьерой, и даже не жалею. — Это называется «стать человеком», дорогая. Очень рекомендую, полезная штука. — Засунь свои рекомендации себе в задницу. — Грубая, но справедливая. — Мартин ухмыльнулся и потянулся за виноградом, стоящим на столике. Ладно, спасибо тебе. Правда. За то, что делаешь. Я скажу Серхио и Ракель. Они будут… ну, не знаю. Счастливы? Надеюсь. — Скажи. И передай им, что я не сдамся. — Она помолчала. — И ещё… скажи Ракель, что она молодец. Что она сильная. Я её даже не видела ни разу, но уже восхищаюсь. — Ого, Алисия Сьерра кем-то восхищается? — Мартин приложил руку к сердцу. — Я падаю в обморок. — Заткнись. Просто передай. — Передам. Обязательно. Алисия фыркнула, и Мартин услышал, как она зевает. — Ладно, мне пора спать. Кот уже смотрит на меня голодными глазами. И вообще, у меня завтра рабочий день. Надо этого Рубио раскручивать на разговор. — А у меня завтра свидание. С тем самым Марселино. — Счастливчик. Надеюсь, он знает, во что ввязывается. — О, он знает. Ему нравятся опасные мужчины. — Вы оба ненормальные. — Алисия зевнула уже откровенно. — Спокойной ночи, придурок. — Спокойной ночи, стервочка. Целую в рыжие кудри. — Отвали. Она сбросила вызов. Мартин ещё долго сидел на террасе, глядя на звёзды, допивая вино и улыбаясь своим мыслям. ________________________________ Серхио влетел на кухню, на ходу застёгивая рабочую рубашку — через полчаса нужно быть на стройке, а он ещё даже кофе не пил. Всклокоченный, в очках, съехавших набок, он выглядел так, будто вообще не спал. Мартин уже сидел за столом с чашкой кофе и довольным выражением лица. — Явился, — прокомментировал он, окидывая взглядом растрёпанного архитектора. — Давно пора. Кофе будешь? — А то. — Серхио налил себе чашку, сделал глоток, обжёгся, чертыхнулся. — Ты чего такой радостный с утра? Или ты ещё не ложился? — Очень смешно. — Беротте отпил кофе, не переставая улыбаться. — Ждал тебя, между прочим. Есть разговор. Серхио насторожился, поставил чашку, глянул на часы. — Говори быстро, у меня через двадцать минут смена начинается. — Успеешь. — Мартин откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Сьерра звонила вчера. У неё новости. Хорошие. — Какие? — Она нашла Монику. Подругу Ракель. Серхио замер. Даже дышать, кажется, перестал. — Что? Как? — Случайно. На Рождество. — Мартин вкратце пересказал историю про Гран Виа, про глинтвейн, про Даниэля, который чуть не набросился на Алисию. — В общем, они встретились пару дней назад. Моника согласилась дать показания. Всё, что видела, всё, что Ракель ей рассказала. Алисия говорит, это первый шаг. Маркина медленно опустился на стул, забыв про кофе, про стройку, про всё на свете. — Боже… — выдохнул он. — То есть… есть надежда? — Пока только первый шаг. — Мартин подался вперёд. — Но Алисия сказала, что не сдастся, пока не закопает этого ублюдка. И я ей верю. Серхио провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Надо ей сказать. Ракель. — Ты скажешь? — Берроте кивнул в сторону сада, где Ракель уже возилась с помидорами. — Сегодня вечером. — Серхио решительно встал, допил кофе одним глотком. — После работы. Не хочу с утра грузить, пусть день будет хорошим. — Мудро. — Мартин тоже поднялся. — Давай, беги уже. А то опоздаешь, Уго тебя съест. Испанец уже рванул к выходу, но у двери обернулся: — Мартин… спасибо. За всё. — Иди уже, герой-любовник. — Мартин махнул рукой, но в глазах его было тепло. — Вечером поговорите. _______________________ Серхио выскочил в сад, где Ракель поливала грядки и напевала что-то себе под нос. Увидев его, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце. — А, тренер! Бежишь на стройку? — Она выключила воду, подошла ближе. — Ты сегодня какой-то… взъерошенный. Даже больше обычного. — Проспал. — Он улыбнулся в ответ. — Вечером поговорим, ладно? Есть кое-что важное. — Ракель насторожилась, но кивнула. — Хорошо. Беги, а то опоздаешь. — Он уже почти добежал до калитки, когда она крикнула вслед: — Серхио! — Он обернулся. — Всё хорошо? — спросила она тихо. — Ты не из-за работы такой… а из-за чего-то другого? — Он помедлил секунду, потом улыбнулся — мягко, обнадёживающе. — Да. Хорошо. Очень хорошо. Вечером расскажу. Обещаю. И выбежал за калитку, оставив Ракель стоять с поливочным шлангом в руках и странным чувством — смесью тревоги и надежды.