Водоворот боли

*Лесопилка, пригород Мадрида. Вечер.* Февральский ветер гнал по земле сухие листья и мелкий мусор, бросая их в ржавые стены ангара. Внутри тускло горела одна-единственная лампочка, подвешенная на скрученном проводе, и её жёлтый свет вырывал из темноты горы опилок, старые ящики, покрытые масляными пятнами, и низкий потолок с прогнившими балками. Дверь ангара с грохотом отлетела в сторону, ударившись о стену с такой силой, что с потолка посыпалась труха. Хави и Майки, игравшие в карты за самодельным столом из досок, одновременно подняли головы. Альберто стоял на пороге. В чёрной куртке, джинсах, тяжёлых ботинках. На щетинистом лице — ни тени привычной надменности, только холодная, концентрированная ярость. И пистолет в руке. — Вы, сукины дети, — сказал он тихо, но от этой тишины мурашки побежали по коже. Голос звучал ровно, но в нём читалось что-то по-настоящему опасное. Майки бросил карты на стол, медленно поднял руки ладонями вперёд. Хави напрягся, но не шелохнулся. — Комиссар, ты чего? Мы же… — Начал здоровяк. — Молчать! Мужчина шагнул внутрь, поднял пистолет и, даже не целясь, выстрелил в потолок. Грохот разнёсся по ангару, многократным эхом отскочил от стен, заложил уши. Хави дёрнулся всем телом, Майки пригнулся, прикрыв голову руками. Сверху посыпалась труха, ржавая пыль, мелкие щепки — одна из них больно хлестнула Хавьера по щеке. — Следующая пуля — не в потолок, — предупредил Альберто, опуская оружие. В наступившей тишине было слышно, как где-то в углу капает вода. — Вы сказали, что поедете в Мелилью. Что найдёте этого ублюдка Начо. Где результат? — Мы собирались, — начал Хави, но его голос дрогнул, и он прокашлялся, пытаясь взять себя в руки. — Собирались?! — Комиссар усмехнулся, подошёл к столу и, не целясь, выстрелил в пустую бутылку, стоявшую на ящике. Стекло разлетелось вдребезги, осколки брызнули в стороны, и оба головореза вздрогнули. Один острый кусочек впился в руку Майки, оставив тонкую полоску крови. — Две недели вы собираетесь! Где моя жена?! Где этот ублюдок?! Майки, воспользовавшись моментом, наклонился к напарнику и, почти не разжимая губ, еле слышно прошептал, чтобы Альберто не расслышал: — Надо было все же лететь в Мелилью, блять… — Хавьер чуть дёрнул головой, стрельнув глазами — мол, заткнись, придурок. Викунья заметил их перешёптывания, но не расслышал слов. — Вы ничего не делали! — заорал он, и вена на его лбу вздулась, пульсируя в такт сердцебиению. Лицо налилось краснотой, кулак, сжимающий пистолет, побелел. — Вы взяли деньги, сказали, что всё сделаете, а сами сидели здесь, жрали пиво и дрочили на карты! Он перевёл дух, опустил пистолет, посмотрел на них тяжёлым, прожигающим взглядом. В ангаре повисла такая тишина, что было слышно, как где-то за стеной шуршат крысы. — Я проверил, — сказал он уже спокойнее, но в этом спокойствии было что-то ещё более пугающее. — Вы никуда не летали. Даже билетов не покупали. Кого вы пытались наебать, суки? Головорезы переглянулись. Оба поняли — с ними говорил не взбешённый муж, а полицейский, у которого есть доступ ко всему. Базы аэропортов, списки пассажиров, данные бронирований. От такого не спрячешься. — Вы сейчас же едете в аэропорт, — продолжил он, снова наставляя пистолет на Хави. Ствол смотрел прямо между глаз. — Берёте билеты на ближайший рейс до Мелильи. Находите этого ёбаного рыбака. И привозите мне адрес, куда он отвёз мою жену и этого мудака Маркину. — Денег надо, — заключил Майки, косясь на пистолет. — Билеты, перелёт, там хату снимать, жрать что-то… — Деньги вы уже получили, — перебил Альберто. — Две тысячи. На билеты хватит. На остальное — заработаете, когда привезёте результат. — Да какие, блядь, две тысячи?! — взбеленился Майки. — Билеты сейчас дорогие, и неизвестно, сколько мы там пробудем, блять… — Значит, будешь жрать впроголодь, — отрезал коп, и пистолет в его руке дрогнул, чуть сместившись на бойца без правил. — Мне насрать на твой голодный обморок. Привезите адрес — получите остальное. Не привезёте… Он не закончил. Просто передёрнул затвор. Щелчок прозвучал как приговор. Он хотел возразить, но Хавьер положил руку ему на плечо, с силой сжав пальцы. — Всё поняли, — проговорил наркоторговец тихо, не отводя взгляда от ствола. — Сделаем. — Смотрите. — Альберто убрал пистолет в кобуру под мышкой, но не расстегнул её — остался готовым выхватить в любой момент. — Если вернётесь с пустыми руками… лучше не возвращайтесь. Я вас из-под земли достану. И земля там будет мокрая, поняли? Хавьер молча кивнул. Майки сжал зубы, но промолчал. Комиссар развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка снова посыпалась пыль, а лампочка закачалась на проводе, отбрасывая пляшущие тени. В ангаре повисла тишина. Майки вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони — рука дрожала. — Ну и какого хера? — прошептал он. — Две недели мы сидели, а теперь летим за свой счёт? — А вот такого. — Хави вытащил из кармана смятую пачку сигарет, выбил одну, прикурил от старой зажигалки. Табак горчил на языке. — Он не шутит. Лучше сделать, чем потом жалеть. — А если этот Начо вообще не в Мелилье? — Он посмотрел на свою ладонь, где виднелся старый шрам. — Если старик наебал? — Значит, найдём того, кто знает, где он. — Хавьер глубоко затянулся, выпустил дым в потолок. — У этого мудака есть семья. Жена, дети, старики какие-нибудь. Мы найдём способ развязать ему язык. Угрозами, шантажом, хуй знает чем. Но сделаем. Майки вздохнул, тоже потянулся за сигаретами. — Да похуй. Сделаем и забудем. — Он сунул сигарету в рот, прикурил, закашлялся. — Наши проблемы его не ебут. Ему насрать, как мы это провернём. Привезти результат — и всё. — Именно, — Хави затушил окурок о подошву ботинка и бросил его в кучу опилок. — Поехали в аэропорт. Билеты сейчас, может, ещё дешёвые попадёмся, если повезёт. — Повезёт, — буркнул Майки, натягивая куртку. — Как же. С нашим везением будем в Мелилью на веслах грести. Они вышли из ангара, оставив дверь открытой. Февральский ветер подхватил карты, разбросанные по столу, и закружил их в темноте, как сухие листья. Лампочка всё так же качалась на проводе, отбрасывая тени на стены, покрытые масляными пятнами и старой кровью — чьей, никто уже не помнил. --- *Участок Алисии Сьерры, кабинет. День.* Кабинет был маленьким, заваленным папками и бумагами. На столе — пустые стаканчики из-под кофе, горка леденцов, забытая кем-то флешка. Солнце сквозь жалюзи резало свет на полосы, которые ложились на пол и стены, как тюремная решётка. Алисия сидела в своём кресле, крутила в пальцах леденец и смотрела на экран компьютера. Показания Патриции были внесены в протокол. Чисто, аккуратно, официально. Но — приложены к другому делу. Не к делу Викуньи, а к делу о похищении Мурильо. Алисия вздохнула, откинулась на спинку и посмотрела на часы. Стрелки ползли медленно, но неумолимо. — Давай, Моника, — прошептала она. — Не подведи. Они договорились на три часа. Через пятнадцать минут подруга Ракель должна была войти в этот кабинет и рассказать всё, что видела. Синяки, страх, слёзы. Всё, что могло стать тем самым кирпичиком в стене доказательств. Но что-то было не так. Рыжая нахмурилась, постукивая ногтем по столу. Ноготь был длинный, накрашенный тёмным лаком, и звук получался резкий, раздражающий. Она сама себя раздражала этим стуком, но не могла остановиться. Шестое чувство — та самая чуйка, которая не раз спасала ей жизнь и карьеру — противно зудела под ложечкой. Что-то случилось. Она не знала что, но чувствовала. — Твою мать, — тихо сказала она, доставая телефон. Экран был пуст. Ни звонков, ни сообщений. Она положила его на стол, но через секунду снова взяла — проверить, не пропустила ли. Снова пусто. Она встала, прошлась по кабинету — три шага туда, три обратно. Поправила жалюзи, хотя они висели ровно. Переставила стаканчик с ручками на другой угол стола. Сев обратно, снова взяла телефон. Десять минут. — Давай, Моника. Чёрт возьми, давай. Она не молилась. Алисия Сьерра не молилась вообще никогда. Но сейчас она поймала себя на том, что шепчет что-то бессвязное, обращаясь то ли к потолку, то ли к своим внутренним демонам. Восемь минут. Она вцепилась в телефон так, что побелели костяшки. Экран был тёплым от её пальцев, но по-прежнему пустым. Пять минут. Алисия замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на дверь — туда, где через несколько минут должна была появиться кудряшка. Но дверь не открывалась. Три минуты. Она перевела взгляд на телефон. И в ту же секунду экран засветился. СМС. Сьерра открыла сообщение, и кровь отхлынула от её лица. «Прости, я не дам показания. Дани обо всём узнал. Сказал, что если я ввяжусь в это, он подаст на развод. Как бы сильно я ни любила Ракель, я не могу помочь ей ценой своего брака. Прости. М.» Она перечитала сообщение раз, второй, третий. Словно надеялась, что текст изменится, что это ошибка, что Моника пошутила. Но нет. Слова застыли на экране, чёрные, жирные, неумолимые. — Сука! — заорала она, вскакивая с кресла так резко, что стул отлетел назад и с грохотом врезался в стену. Телефон вылетел из её руки. Описал дугу, ударился об стену с такой силой, что корпус хрустнул, экран разлетелся вдребезги, и осколки брызнули в разные стороны — на пол, на стол, в корзину для бумаг. Звук был громким, противным, окончательным. В наступившей тишине Алисия стояла, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Вена на лбу пульсировала, щёки горели, в глазах стояли слёзы — не от обиды, от бешенства. Она смотрела на осколки телефона, на разбитый экран, на котором уже не угадывались строчки проклятого сообщения. — Сдохни, — прошептала она. — Сдохни, сдохни, сдохни. Дверь в кабинет распахнулась. — Сьерра? — На пороге стоял Октавио Мартинес, молодой помощник с вечно встревоженным лицом. В руках он держал какую-то папку, но, увидев разбитый телефон и лицо начальницы, замер. — Что случилось? — спросил он, делая осторожный шаг внутрь. — Я слышал крик… — Ничего, — процедила Алисия сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уронила телефон. Октавио перевёл взгляд с разбитого аппарата на её лицо и обратно. Уронила? Со всей дури об стену? Осколки по всему кабинету? — Сьерра, может… — Я сказала — ничего! — Она метнула в него такой взгляд, что офицер инстинктивно сделал шаг назад. — Что у тебя? Он помедлил, но спорить не стал. Осторожно, стараясь не наступать на осколки, подошёл к столу и положил папку. — Вот, подписал приказ о переводе сержанта Гомеса. И ещё… — он замялся. — Тебе новый телефон купить? — Купии. — Инспектор опустилась в кресло, откинулась на спинку и прикрыла глаза. — И выйди. — Мартинес кивнул, повернулся, но у двери остановился. — Сьерра… ты в порядке? — спросил он тихо. — Буду в порядке, когда этот день кончится, — буркнула она, не открывая глаз. — И когда у меня будет новый телефон. Всё, иди работай. Дверь закрылась. Девушка осталась одна. Она выждала несколько секунд, прислушиваясь к шагам в коридоре. Когда они затихли, она открыла глаза, нагнулась и начала собирать с пола остатки телефона — разбитый экран, отлетевшую крышку. Батарея была тёплой. Она аккуратно вытащила сим-карту — маленький кусочек пластика, который стоил ей целого свидетеля — и зажала её между пальцами. Потом бросила всё остальное в мусорную корзину. Она сунула сим-карту в карман брюк. Потом откинулась в кресле, прикрыла глаза и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Моника отказалась. Рубио молчал. Патриция была, но её показания — слабые, почти бесполезные. У неё ничего не было. Ничего, кроме её чуйки и злости. Алисия открыла глаза, посмотрела на пустой стул напротив — тот самый, где сейчас уже должна была сидеть Моника. — Ну и что теперь? — спросила она у пустоты. Пустота не ответила. Она взяла со стола папку с показаниями Патриции Альварес, перечитала последнюю страницу. Сухие строчки протокола. Приложены к делу Маркины. К делу, которое закрыто. Ничего, что могло бы прижать Альберто. — Придумаем что-нибудь, — сказала она себе, закрывая папку. — Всегда можно придумать. Но голос прозвучал неуверенно. Потому что она не знала — что. --- **Палермо, дом Мартина. Кухня, день.** Ракель вернулась с рынка около часа дня, поставила корзину на кухонный остров и выдохнула. Солнце припекало даже сквозь лёгкое облако, на спине выступила испарина. Серхио с самого утра на стройке — там наконец-то устанавливают окна, поэтому они позавтракали рано, и он ушёл, когда она собиралась на рынок. Мартин, судя по тишине наверху, ещё спал: вернулся под утро после тусовки с друзьями и своим парнем. Она выложила на остров пучок свежей зелени — базилик, петрушку, мяту — и открыла холодильник. Внутри, на средней полке, сиротливо лежали брокколи и упаковка тигровых креветок, которые Маркина принёс вчера вечером из лавки моряков. Она улыбнулась, вспомнив, как он протянул ей пакет и сказал: «Это тебе. Для твоей гениальной пасты». Блондинка решила, что сегодня будет пенне с креветками и брокколи в сливочно-чесночном соусе. Достала кастрюлю, налила воды, поставила на плиту и включила газ. Пока вода грелась, она нарезала брокколи на мелкие соцветия, стараясь, чтобы они были одинакового размера. Кухня наполнилась запахом чеснока, который она тут же раздавила плоской стороной ножа. — Умница, — раздалось сзади. Ракель обернулась. Мартин стоял на пороге в своём неизменном шёлковом халате, с растрёпанными волосами и мешками под глазами. Выглядел он так, будто его переехало грузовиком, но улыбался — криво, по-своему. — О, боги, ты живой, — она усмехнулась, вытирая руки о полотенце. — А я думала, тебя уже можно хоронить. — Меня хоронить рано, — аргентинец прошлёпал босыми ногами к холодильнику, толкнул дверцу бедром, достал бутылочку пива. Отхлебнул прямо с горла, прикрыл глаза от удовольствия. — Нужно опохмелиться. Вчера было… насыщенно. — Представляю. — Мурильо повернулась обратно к плите, проверила воду — ещё не кипела. — Как там Марселино? — Жив, здоров, и даже не помнит, как пытался сплясать севильяну на барной стойке. — он отставил пиво, подошёл к острову, заглянул в кастрюлю. — Что готовим? — Пенне с креветками и брокколи. — Божественно. — Он поставил пиво на стол и потянулся к упаковке креветок. — Давай я помогу. Почистить? — Почисти. И головы оторви. — Ракель кивнула на раковину. — Там есть миска. Беротте взял креветку, ловко оторвал голову, счистил панцирь. Работал быстро, привычно — видно, не в первый раз. Пальцы у него были длинные и двигались с хирургической точностью. — Ну как там было сегодня? — спросил он, не поднимая головы. — Твои поклонники раскупили всё до последнего лимона? — Почти, — она улыбнулась, помешивая соус. — Сильвио, тот, который с рыбного ряда, взял три килограмма помидоров. Говорит, его жена будет делать соус на всю неделю. — Сильвио, значит. — Мартин бросил очищенную креветку в миску, взял следующую. — А я смотрю, ты уже обзавелась местной аристократией. — О, да. — Ракель подыграла, встряхнув сковороду. — Сегодня меня даже пригласили на кофе. Джузеппе с цветочного. — Джузеппе? — Мартин поднял бровь, и в глазах его загорелся знакомый огонёк. — Тот, который с усами? — У него прекрасные усы, между прочим. — А у нашего дорогого архитектора — очки, которые вечно сползают, и вечная неловкость, когда он рядом с тобой. — Мужчина не удержался от усмешки. — Но Джузеппе с усами, конечно, серьёзный конкурент. — Ракель закатила глаза. — Мартин, прекрати. — Что прекрати? — он сделал вид, что не понимает, продолжая чистить креветки. — Я просто констатирую факты. Ты на рынке королева, к тебе выстраиваются очереди, а Серхио… — он выдержал паузу, — …Серхио таскает за тобой ящики и краснеет, когда твоя рука случайно касается его. — Он не краснеет, — возразила Мурильо, но голос дрогнул. — Краснеет, — отрезал Мартин. — Краснеет так, что его очки запотевают. Я видел. Мы все видели. Даже помидоры на твоём прилавке видели. Она отвернулась к плите, делая вид, что проверяет соус. На самом деле ей нужно было скрыть лицо. — Ты преувеличиваешь. — Я? — Аргентинец отложил креветку, вытер руки о полотенце и повернулся к ней. — Ракелита, дорогая, этот парень смотрит на тебя так, будто ты — единственный источник света в этой чёрной дыре, которую называют его жизнью. Он просыпается в пять утра, чтобы успеть на стройку, но сначала проверяет, не нужно ли тебе что-то на рынке. Он приносит креветки из лавки моряков, потому что ты вчера сказала, что давно их не ела. Он… — Хватит, — перебила она, но в голосе не было злости. Только усталость. Мартин замолчал. Опёрся бедром о кухонный остров и уставился на неё. — Ты что, не видишь? — спросил он уже без насмешки. — Вижу, — тихо сказала девушка, помешивая соус. — Но это ничего не значит. — Не значит? — Бероттен присвистнул. — Дорогая моя, этот человек перестал ходить на ночные разгрузки, потому что ты сказала, что у него синяки под глазами. Он таскает ящики с помидорами на рынке, хотя ненавидит рынки. И он просидел весь день у бассейна в брюках, только чтобы ты не плавала одна. Если это «ничего не значит», тогда я — папа римский, а Марселино — монашка. Ракель молчала, глядя в соус. Сливки пузырились на медленном огне, чеснок отдавал свой аромат. — Он хороший человек, — сказала она наконец тихо. — Я знаю. Но это не… — Не любовь? — закончил за неё он. Она резко обернулась. — Я этого не говорила. — Ты этого не говоришь, — поправил он, подаваясь вперёд. — Но ты думаешь. И боишься. Боишься даже подумать, потому что если подумаешь, то придётся что-то делать. А ты не умеешь — делать. Ты умеешь выживать. А жить — ещё нет. — Блондинка сжала ложку. — Ты ничего не знаешь, Мартин. — Знаю, — он сказал это без тени своей обычной иронии. — Я видел, как ты просыпаешься по ночам. Как смотришь на дверь, когда он поздно приходит. Как выдыхаешь, когда слышишь его шаги. — Он помолчал, давая словам осесть. — Это не страх, Ракель. Это облегчение. Потому что он вернулся. Потому что он рядом. Потому что с ним ты в безопасности. — Это ничего не меняет, — прошептала она. — Меняет. — Он взял следующую креветку, начал чистить, будто разговор шёл о погоде. — Только ты этого пока не видишь. Или не хочешь видеть. Она постояла несколько секунд, глядя на него. Потом резко развернулась к плите, бросила в соус брокколи, добавила сливок. — Я не могу, Мартин, — сказала она глухо. — Не могу себе этого позволить. — Потому что он не твой муж? — Он бросил очищенную креветку в миску, взял следующую. — Или потому что ты боишься, что он такой же? — Потому что я не знаю, кто я без боли, — вырвалось у неё. В кухне повисла тишина. Даже вода в кастрюле, казалось, закипала тише. Мартин отложил креветку, вытер руки, подошёл к ней. Осторожно, как не подходят к дикому зверю, положил руку на её плечо. — Ты — Ракель, — сказал он тихо. — Та, которая сбежала от монстра. Та, которая продаёт лимоны на рынке. Та, которая учит итальянский и готовит чёртову пасту с креветками. — Он чуть сжал пальцы. — Ты не его жертва. Ты — женщина, которая выжила. И заслуживает быть счастливой. Даже если для счастья тебе нужен ботаник в очках, который краснеет при виде тебя. Мурильо не отстранилась. Не заплакала. Просто стояла, смотря в кипящую воду, и молчала. — Я подумаю, — сказала она наконец. Мартин убрал руку, вернулся к креветкам. — Только подумай быстро, — бросил он уже своим обычным тоном, в котором снова заиграла ирония. — А то он скоро начнёт засыхать на корню от неразделённой любви. Представляешь, придётся поливать его, как одно из моих лимонных деревьев. А я, знаешь ли, не садовник. Ракель усмехнулась — сквозь слёзы, которые так и не пролились. — Ты невыносим. — Знаю. — Он взял бутылку пива, поднял её в шутливом тосте. — За это меня и любят. Или терпят. Сложно сказать. - Она покачала головой, выключила газ и бросила в воду макароны. — Иди лучше поставь тарелки, — сказала она уже спокойнее. — И не вздумай есть прямо из кастрюли. — Я? — Мартин прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Никогда. Ракель бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась — впервые за этот разговор. — Врун. — Талантливый врун, — поправил он, доставая из шкафа тарелки. — Профессиональный. В кухне снова запахло чесноком, морепродуктами и чем-то ещё — тем, что было больше, чем просто ужин. --- Мартин поднялся к себе, оставив Ракель доваривать пасту. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне, но разговор на кухне почему-то помог лучше любого аспирина. Или это пиво? Он усмехнулся своим мыслям, скинул шёлковый халат на спинку стула и рухнул на кровать, поправил подушку под затылок и уставился в потолок. Снизу доносился приглушённый звон кастрюль — девушка заканчивала готовку. В этот момент на тумбочке завибрировал телефон — его старый, потёртый, с трещиной на экране, которая появилась ещё год назад, когда он уронил его в бассейн. Беротте лениво потянулся, взял аппарат, глянул на экран. Сьерра. — Ну чего тебе? — буркнул он, проводя пальцем по экрану. — Только не говори, что ты опять кого-то потеряла или нашла, потому что у меня голова и так раскалывается, а ты… — Заткнись, Мартин, — перебила она, и по голосу он сразу понял: что-то случилось. Голос был не просто злой — он был пропитан бешенством, которое она даже не пыталась скрыть. В трубке слышалось, как она ходит по кабинету — резкие шаги, каблуки цокают по кафелю, кто-то на заднем плане спрашивает её о чём-то, она рявкает: «Потом!» — и дверь хлопает. — Моника, сука, отказалась, — выпалила рыжая. В трубке хрустнуло — она разгрызла леденец, и мужчина живо представил, как её челюсти сжимаются от ярости. Он сел на кровати, мгновенно протрезвев. Пиво, которое он допил десять минут назад, перестало быть приятным расслаблением и превратилось в кислую горечь во рту. — В смысле — отказалась? — Он провёл рукой по лицу. Просто нужно было сделать паузу, переварить. — В прямом, блядь, — выпалила Алисия. — Должна была прийти сегодня, дать показания. Мы договорились на три часа. Я сидела в кабинете, ждала. Папку подготовила, протокол распечатала. — Она сделала паузу, и он услышал, как она что-то с силой бросила на стол. — И за пять минут до встречи приходит смс. «Прости, Дани узнал, он подаст на развод, я не могу помочь ценой своей семьи». — Чёрт, — выдохнул Мартин, откинувшись на подушку. Он уставился в потолок, на котором давно пора было заделать трещину, но руки всё не доходили. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Я швырнула телефон об стену, представляешь? — Сьерра говорила быстро, зло, словно выплёвывала каждое слово. — Вдребезги. Экран разлетелся, корпус хрустнул, осколки по всему кабинету. Октавио прибежал на крик, думал, меня режут. Я ему: «Уронила», а он смотрит на меня как на ненормальную. — Она усмехнулась — горько, без тени веселья. — Новый мне купил, вот с него и звоню. — Ты цела? — спросил аргентинец, хотя знал, что вопрос дурацкий. Алисия всегда цела. Но спросить было надо. — Я в ярости, — рявкнула она. — Это разные вещи. У меня теперь вместо одного свидетеля — ноль. Патриция, конечно, есть, но её показания — они, блядь, почти ничего не стоят. Член семьи. Заинтересованное лицо. Судья даже смотреть не станет. — А Рубио? — А что Рубио? — Инспектор зашуршала, что-то передвигая на столе. — Сидит в своём архиве, пыль глотает, молчит как рыба об лёд. Я не могу его давить, Мартин. Если он побежит к ублюдку Альберто и расскажет, что я его обрабатываю, мне хана. Делу хана. Всем хана. Мартин встал с кровати, подошёл к окну. За стеклом синело море, лениво накатывали волны на берег, чайки орали над водой. Внутри всё сжалось в тугой комок. — Что будем делать? — спросил он, не оборачиваясь. — Не знаю, — Алисия выдохнула, и в этом выдохе была такая усталость, что Мартин вдруг остро почувствовал, как далеко они от неё. — Я пока не знаю, Мартин. Но что-то надо придумывать. Альберто не успокоится, это точно. Он готов землю грызть, лишь бы найти её. И если он узнает, где они… — Не узнает, — перебил мужчина, хотя уверенности в голосе не было. Он сам не верил в то, что говорил. — Ты не можешь этого знать, — тихо сказала рыжая. — Знаю, — соврал он. — Пока не узнает. А мы пока придумаем, как быть дальше. — Оптимист, блядь, — фыркнула она, но в голосе проскользнуло что-то похожее на слабую усмешку. — Реалист, — поправил он. — Который пережил не одну вашу полицейскую облаву. И который знает, что если у нас ничего не выходит — значит, мы просто ещё не нашли правильный способ. — Ладно, — она помолчала, и он услышал, как она отодвигает стул, садится, открывает какую-то папку. — Я позвоню, если что-то узнаю. Ты там… береги их. — Всегда. — И, Мартин… — М? — Скажи Серхио… — она запнулась, и в этом молчании было что-то, чего он не слышал в её голосе уже давно. — Скажи ему, что мы не сдаёмся. Что бы ни было. — Скажу. — Всё, я поехала. Октавио ждёт, надо бумаги подписывать. — Удачи. — Ага. Она сбросила вызов. Аргентинец ещё несколько секунд стоял у окна, глядя на море, потом убрал телефон в карман, глубоко вздохнул и вышел из комнаты. Внизу, на кухне, Ракель как раз снимала с огня кастрюлю с пастой. Пахло чесноком, морепродуктами и ещё чем-то — тем, что было больше, чем просто ужин. — Готово? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Вложил в него всю свою многолетнюю привычку улыбаться, когда внутри всё кипит. — Почти. — Она обернулась, улыбнулась ему. В её глазах не было тревоги — только усталость после рынка и лёгкое удовольствие от того, что она готовит. — Что-то случилось? — Нет, — соврал он, поправляя халат. — Всё нормально. Реклама по телефону. Она посмотрела на него подозрительно, но спрашивать не стала. Только покачала головой. — Поможешь с соусом? — Конечно. Мартин взял ложку, помешивая сливочно-чесночную массу, и думал о том, как сказать Серхио, что ещё один свидетель отпал. И о том, как не сказать Ракель, что Моника не пришла — не потому что предала, а потому что выбирала между прошлым и будущим, между подругой и своей семьёй. Иногда молчание — единственное, что остаётся. --- *Палермо, дом Мартина. Терраса у бассейна. Поздний вечер.* На улице было темно и пасмурно. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами — такими плотными, что луну не было видно совсем, только редкие огни Палермо мерцали где-то вдалеке, за лимонными деревьями, чьи ветви тяжело клонились к земле под тяжестью плодов. Воздух стал тяжёлым, влажным, пахло озоном и мокрой землёй — вот-вот должен был начаться дождь, но пока ещё держалось затишье, то странное напряжение природы, когда всё замирает перед первыми каплями. Мартин сидел на шезлонге, укутавшись в вязаный плед, который когда-то связала ему бабушка — грубоватая шерсть, пахнущая нафталином и домом. Он лениво потягивал пиво из бутылки, покрытой капельками конденсата. Пиво уже давно стало тёплым, горьковатым, но он не замечал — мысли были далеко. В доме горел мягкий жёлтый свет, отбрасывая на тёмную воду бассейна длинные прямоугольные блики. Ракель уже час медитировала в спортзале, разложив коврик у стены, рядом с боксёрской грушей, которая висела на толстой железной цепи. Наушники были в ушах, музыка играла прямо в голове, поэтому она не слышала ничего вокруг — ни ветра, ни шагов, ни даже того, как хлопнула входная дверь, когда Серхио вернулся. Беротте сделал глоток и посмотрел на тёмную воду бассейна. Ветер чуть шевелил поверхность, и отражения света от дома дрожали, расплываясь, превращаясь в золотистые пятна, похожие на старые, выцветшие фотографии. Он провёл пальцем по бутылке, собирая капли влаги, и вспомнил. Флоренция. Узкие улочки с потрескавшейся брусчаткой, стены цвета тёплой охры, запах кофе и старого камня, который въелся в этот город насквозь, как запах моря в Палермо. Мост Понте Веккьо, который они с Андресом пересекали в сумерках, когда туристы уже расходились по отелям, оставляя город тем, кто в нём жил. Внизу текла река Арно — тёмная, медленная, отражающая огни набережной. Брат Серхио тогда приехал на несколько дней. Просто так, чтобы увидеться. Мартин не спрашивал, зачем. Знал, что ответ будет уклончивым — «дела», «надо было», «захотел сменить обстановку». На самом деле неважно. Важно, что он был здесь. Они сидели в маленькой траттории на другом берегу Арно, за столиком у окна, откуда был виден купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре — розовый в лучах заходящего солнца, похожий на огромный драгоценный камень. Заказали пасту с трюфелем, выпили кьянти, которое подал хозяин — старый толстый итальянец с усами, который узнал Мартина и принёс им бутылку за счёт заведения. Андрес тогда поднял бокал, посмотрел на свет, оценивая цвет, и сказал: «Вот за что я люблю Италию. Даже вино здесь льётся как-то правильнее». Они говорили о всякой ерунде — о книгах, о музыке, о том, как быстро летит время. Де Фонойоса вспоминал, как они впервые встретились — на какой-то вечеринке в Риме, где Мартин сидел в углу и делал вид, что ему скучно, а на самом деле просто не знал, с кем заговорить. Андрес подошёл первым, протянул руку и сказал: «Ты выглядишь так, будто ищешь кого-то, кто понимает, о чём ты молчишь». Аргентинец тогда подумал, что это самый странный комплимент в его жизни. И самый точный. Потом они вышли на улицу. Узкий переулок, фонари, жёлтый свет на старой брусчатке. Андрес закурил — тонкую сигарету, зажав её в уголке рта, как герой старого фильма. Мартин стоял рядом, чувствуя запах табака, кофе и того самого камня — тёплого, нагретого за день солнцем, которое уже давно село. Смотрел на отражения огней в тёмной воде реки — они дрожали, расплывались, становились похожими на звёзды, упавшие на землю. — Знаешь, — сказал тогда испанец, стряхивая пепел, — я иногда думаю, что единственный человек, с которым мне хорошо, — это ты. Мартин замер. Сердце пропустило удар — такой сильный, что на секунду показалось, будто оно остановилось совсем. Он сжал пальцы в карманах куртки, чтобы не выдать дрожь. — В каком смысле? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Без надежды. Без страха. — В прямом. — Андрес повернулся к нему, улыбнулся своей медленной, ленивой улыбкой. — Ты не пытаешься меня изменить. Не требуешь того, чего я не могу дать. Ты просто… есть. Беротте тогда промолчал. Потому что если бы он сказал правду — что ему нужно было совсем не то, что он мог дать, — всё бы рухнуло. Их дружба, их разговоры до утра, их молчаливое понимание друг друга. И он не хотел терять даже того, что имел. Андрес и так знал. Знал всегда. Они никогда не говорили об этом вслух — ни тогда, ни потом. Но это не было секретом. Это было как фон — невидимый, но вездесущий. Как стук сердца, который не слышишь, но который всегда с тобой. Поезд ушёл. Де Фонойоса уехал — сначала в Рим, потом в другие города, потом в другие страны. А Мартин остался. Во Флоренции, потом в Палермо. С воспоминаниями, с пластинками, которые они слушали вместе, и с тем, что так и не решился сказать. Теперь, годы спустя, сидя у бассейна в Палермо, он понимал — это уже не важно. Андреса нет. А он есть. И надо как-то жить дальше. Мужчина допил пиво, поставил бутылку на столик — стекло глухо звякнуло о дерево. Он откинулся на спинку шезлонга, поправил плед, укутываясь плотнее, и уставился в темноту. Дождь всё не начинался, но воздух стал ещё тяжелее — вот-вот, ещё немного, и первые капли упадут на нагретую за день плитку, и запахнет мокрой землёй и лимонными листьями. В этот момент за его спиной скрипнула дверь. Мартин обернулся. На пороге террасы стоял Серхио. Уставший, в рабочей одежде — куртка, брюки, ботинки, покрытые цементной пылью, с очками, которые вечно сползали на кончик носа. Волосы растрёпаны, под глазами круги — видно, день был тяжёлый. Но он всё равно был здесь, живой, настоящий, с той своей тихой улыбкой, которая появлялась, когда он видел знакомое лицо. — Привет, — сказал Маркина, стягивая куртку через голову. — Ты чего один? Ракель где? — Медитирует, — он кивнул в сторону дома. — В спортзале. Надеюсь, не уснёт там опять на коврике. Архитектор усмехнулся, повесил куртку на спинку стула, стоящего у стены, и сел рядом. Взял с маленького столика чью-то забытую кружку, поставил обратно. — А ты чего здесь? — Дышу воздухом. — Мартин наклонился, взял из ведёрка со льдом новое пиво, протянул ему. — Будешь? — Буду. Серхио открыл бутылку — пшшш, шипение разорвало тишину — сделал глоток и посмотрел на тёмное небо. Где-то далеко, за горами, сверкнула молния, но грома ещё не было слышно. — Дождь будет, — сказал он. — Будет, — согласился Беротте. — Как всегда, когда у нас проблемы. Испанец повернул голову, посмотрел на него. В свете, падающем из окна, его лицо казалось бледным, уставшим, но глаза смотрели внимательно, настороженно. — Что случилось? Мартин вздохнул, отставил своё пустое пиво на столик и посмотрел вдаль, где за лимонными деревьями чернело море, сливаясь с небом в сплошную тёмную стену. — Пришло время поговорить, Серхио. — Он откинулся на спинку шезлонга, уставился в низкое небо. — Сядь удобнее. Разговор будет долгий. Он отставил пустую бутылку, провёл рукой по лицу — устало, тяжело, как человек, который нёс эту новость в себе весь вечер и наконец решился выложить. Шерстяной плед сполз с плеча, он поправил его, укутываясь плотнее — ночь была не холодной, но сырой, и после тёплого пива в теле разливалась приятная тяжесть, хотелось спать, но разговор нужно было закончить. — Звонила Алисия, — сказал он, глядя в темноту перед собой, туда, где за лимонными деревьями чернело море, сливаясь с небом в сплошную стену. — Моника испугалась. Показаний не будет. Серхио не удивился. Просто кивнул, сжимая пальцами горлышко бутылки, рассматривая капли конденсата, которые медленно стекали по тёмному стеклу. Где-то вдалеке сверкнула молния, но грома ещё не было слышно. — А тот придурок, Рубио, — продолжил аргентинец, и в голосе его проскользнула злая усмешка, — тоже пока язык в заднице держит. Боится. У них ничего нет. Показаний Патриции — кот наплакал. Для открытия дела этого мало. — Он помолчал, постукивая пальцем по пустой бутылке. — Мы в дерьме, Серхио. Если честно. Маркина сделал глоток, не отрывая взгляда от тёмного неба, где изредка вспыхивали далёкие зарницы. Вода в бассейне чуть колыхалась от ветра, и отражения света из окон дома дрожали на поверхности, расплываясь золотистыми пятнами. — Я понимал, — сказал он тихо. Голос звучал глухо, без эмоций — просто констатация факта, к которому он пришёл уже давно. — С самого начала понимал, что ничего не выйдет. Викунья слишком влиятельный. Он заметает следы лучше любого профессионала. У нас не было ни единого реального шанса. — Алисия не сдаётся, — заметил Мартин, поворачивая голову к нему. В свете, падающем из окна, лицо Серхио казалось бледным, уставшим, с чёткими тенями под глазами — день на стройке не прошёл даром. — Алисия — умница, — он покачал головой, отставил бутылку на столик, провёл рукой по волосам. — Но даже она не всесильна. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Шансов, что мы с Ракель сможем вернуться в Мадрид на законных основаниях, нет. Единственный наш шанс — Филиппины. — Там тебя ждут? — спросил Беротте. — Работа, я помню. Ты говорил. — Да. — Брюнет кивнул, посмотрел на свои руки, сложенные на коленях. — Товарищ обещал место. Архитектурное бюро, проектное. Хорошие условия. Но я уже четыре месяца здесь, Мартин. Четыре месяца он меня ждёт. — Он поднял глаза. — У нас есть время до лета. Потом он уже не сможет держать вакансию открытой. Если мы не успеем… придётся искать что-то другое. Мы не может оставаться здесь долго, нас могут вычислить, найти того Начо, что нас привез, например. Мартин посмотрел на него. В его взгляде не было жалости — только понимание и твёрдая решимость. — Значит, надо успеть до лета. — Надо, — согласился Серхио. — Но Ракель пока лучше не знать. Она только недавно избавилась от ночных кошмаров. Помнишь, как она просыпалась в первые недели? Кричала, не понимала, где она. А теперь спит спокойно. Улыбается по утрам. — Он замолчал, сжал пальцы. — Не хочу, чтобы это вернулось. — Согласен, — Мартин откинулся на спинку шезлонга, поправил плед, укутываясь до подбородка. — Пока не время. Скажем, когда будет конкретика. Когда будет план. Маркина сделал ещё один глоток, допил пиво, поставил бутылку на столик. Посмотрел на дом, где в спортзале горел мягкий свет и Ракель, наверное, уже заканчивала свою медитацию — или уже закончила и сейчас тихо собирает коврик, снимает наушники, прислушивается к тишине. — Я голоден, — сказал он. Аргентинец кивнул в сторону кухни, не оборачиваясь. — Там осталась запечённая форель с ужина. Ракель готовила, не пожалеешь. И немного салата с киноа в холодильнике. Будешь разогревать или так съешь? Серхио усмехнулся, вставая с шезлонга. — Форель и киноа. Как в лучших ресторанах Палермо. — А ты думал, — он поднял бутылку в шутливом тосте — пустую, но жест был важен. — Я тебя кормлю, как короля. Встань и иди уже, пока Ракель не вышла и не начала задавать вопросы. Архитектор поднялся, взял куртку, висевшую на спинке стула, повесил на плечо. — А ты? — Посижу ещё, — Беротте посмотрел на небо, где тучи становились всё тяжелее, ниже, словно нависали над самой землёй. — Дождь всё не начинается. Надо дождаться. — Не простудись, — бросил Серхио, направляясь к дверям. — Я не простужаюсь, — ответил он ему в спину. — Я закалённый. Иди уже. Маркина скрылся в доме. Мартин остался сидеть на шезлонге, глядя в темноту, слушая, как где-то вдалеке ворчит первый гром. Дождь наконец начинался — первые капли упали на нагретую за день плитку, и запахло мокрой землёй и лимонными листьями. Он откинул голову на спинку, закрыл глаза и выдохнул. — Ну что ж, — сказал он сам себе. — Будем жить дальше.