Водоворот боли

*Мелилья. Небольшой дом на окраине города. Вечер.* Город уже зажигал огни, когда Хави и Майки вышли из дешёвого отеля и направились по узкой улочке вверх. Вокруг пахло морем, жареным миндалём и выхлопными газами старых автомобилей. Мелилья была странным местом — испанский анклав на африканском побережье, где смешались языки, лица и запахи. Здесь было легко затеряться. И легко найти того, кто не хотел быть найденным. — Ты уверен, что он здесь? — спросил Майки, косясь на обшарпанные стены домов. — Старик в порту так сказал, — Хавьер свернул в переулок, достал из кармана мятую фотографию. — Игнасио. Он родом отсюда. Всю жизнь здесь жил, а в Валенсии работал. Сейчас вернулся домой, к семье. Жена, трое детей. — Семья, блядь, — головорез сплюнул на мостовую. — Ненавижу, когда семьи. — Заткнись и делай, что сказали. Они остановились у невысокого забора, за которым виднелся маленький домик с голубыми ставнями. В окнах горел свет, за занавесками угадывались силуэты — кто-то сидел за столом, кто-то двигался по кухне. Пахло жареной рыбой и чесноком. Хави огляделся, достал сигарету, прикурил. — Обойди дом сзади, — сказал он тихо. — Там, наверное, чёрный ход. Зайди, как я начну разговор. Держи ихних детей на виду. Напарник кивнул и бесшумно скользнул вдоль забора, скрываясь в темноте. Наркоторговец дождался, пока он исчезнет из виду, потом толкнул калитку и вошёл во двор. Поднялся на крыльцо, постучал. Коротко, настойчиво. Дверь открыла женщина — лет сорока, с усталыми глазами, в переднике, испачканном мукой. Она посмотрела на незнакомца с недоумением, смешанным с тревогой. — Вам кого? — Начо дома? — Парень даже не улыбнулся. Голос грубый, как наждак. Женщина напряглась, но переспрашивать не стала. Обернулась вглубь дома. — Дорогой! К тебе! Из кухни, вытирая руки о полотенце, вышел мужчина лет сорока пяти, коренастый, с тёмными волосами и настороженным взглядом. На нём была старая футболка и мятые брюки. Игнасио. Тот самый. — Кто вы? — спросил он, не подходя ближе. — Разговор есть, — Хавьер мотнул головой, показывая на улицу. — Выйди. — Игнасио бросил взгляд на жену, потом снова на гостя. — Пеппа, иди в дом. Женщина колебалась секунду, потом скрылась в глубине дома, слегка прикрыв за собой дверь. Рыбак вышел на крыльцо, встал напротив этого наглого типа, скрестив руки на груди. — Чего надо? Хави выдохнул дым, стряхнул пепел на землю. — В октябре ты подрядился перевезти парочку из Валенсии. Очкарик и баба с ним, блондинка. — Он затушил сигарету о косяк, бросил окурок под ноги. — Куда отвёз? Игнасио побледнел. Скулы заходили ходуном. — Я не знаю, о чём ты. — Знаешь, — тот шагнул вперёд. — И скажешь. Или мы спросим у твоей бабы. Мужчина открыл рот, но не успел ничего сказать — из глубины дома донёсся шум. Грохнула дверь, и в проёме появился Майки. В одной руке он держал телефон, в другой — за шиворот мальчика лет десяти, в пижаме, с широко раскрытыми от ужаса глазами. За его спиной металась женщина, пытаясь отнять ребёнка, но головорез оттолкнул её локтем, даже не глядя. — Папа! — закричал мальчик. — Пеппа, не надо! — крикнул Игнасио, делая шаг к двери, но Хави перехватил его, схватив за грудки и припечатав к стене. — Сицилия! — выдохнул он, глядя на сына. — Я высадил их в порту Палермо. На Сицилии. Всё. Дальше они сами. Куда пошли — не знаю. Клянусь вам, не знаю! Оставьте мою семью в покое! Хавьер держал его ещё несколько секунд, глядя в глаза. Потом разжал пальцы. Начо сполз по стене на землю. — Сицилия, — повторил Хави, поворачиваясь к Майки. — Палермо. Этого достаточно. Звони комиссару. Бугай отпустил мальчика — парнишка бросился к матери, зарыдал, прижимаясь к её животу. — Сицилия, блядь, — он достал телефон, набрал номер. — Италия. Красиво. Давно хотел туда съездить. — Не твоими ногами, — огрызнулся Хави, но в голосе его уже не было напряжения. Дело было сделано. Они вышли на улицу, оставив дверь в маленький домик открытой. За их спинами плакал ребёнок, всхлипывала женщина, и кто-то глухо, надрывно ругался — Игнасио, наверное, проклинал тот день, когда согласился помочь беглецам. Но Хави и Майки уже не слышали. Они шли к машине, и у обоих в голове вертелось одно и то же: Палермо. Сицилия. --- *Мадрид. Квартира Альберто. Ночь.* Телефон зазвонил в третий раз, прежде чем Альберто, наконец, оторвал голову от стола. На кухне горел только тусклый свет вытяжки, и в этом полумраке пустые бутылки от виски казались частью декораций — их было много, слишком много для одного человека за один вечер. Он потянулся к аппарату, чуть не сбросил его на пол, поймал на лету, поднёс к уху, даже не взглянув на экран. — Чего? — голос был хриплым, язык заплетался. — Комиссар, это Хави. — В трубке слышался шум мотора и далёкие гудки — они ехали по трассе, возвращаясь в аэропорт Мелильи, чтобы успеть на ночной рейс до Мадрида. — Мы нашли этого ублюдка. Викунья выпрямился, провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть липкую пелену алкоголя. В голове гудело, перед глазами всё плыло, но слово «нашли» прорезалось сквозь туман с холодной ясностью. — Говори, — велел он, и голос его стал твёрже, хотя ноги под столом всё ещё держались за пол, чтобы не упасть. — Он высадил их в Палермо, — продолжил он. — На Сицилии. Больше ничего не знает — куда пошли, где скрываются, — но порт тот. Палермо. Альберто молчал. В груди что-то закипело, заклокотало — смесь злости, облегчения и ненависти. Сицилия. Палермо. Он знал этот город. Бывал однажды с первой женой. Красивый. Солнечный. Море, старые улочки, лимоны. Идиотское место, чтобы прятаться. Идеальное место, чтобы исчезнуть. — Ты уверен? — спросил он, сжимая трубку так, что пальцы побелели. — Уверен. — Хавьер усмехнулся. — Мы с ним поговорили. Он теперь надолго запомнит этот разговор. Коммисар не стал спрашивать, что это значит. Ему было плевать. — Завтра днем на лесопилке. — Он встал, опираясь о стол, чтобы не качнуться. — Деньги получите. И чтобы молчали. — Само собой, — сказал Хави и отключился. Альберто уставился на тёмный экран телефона, потом медленно, стараясь не упасть, побрёл в спальню. Там, на кровати, была разложена карта Италии — он купил её ещё неделю назад, когда понял, что Хави и Майки сливают задание. Сидел над ней, пьяный, обводил кружками порты, пинал стул, когда ничего не находил. Теперь он знал. Палермо. Он упал на кровать, сжимая телефон в руке, и уставился в потолок. В голове крутились мысли, обрывки планов, угрозы, которые он выкрикнет ей в лицо, когда найдёт. — Я еду за тобой, Ракель, я скоро тебя заберу, любовь моя, — прошептал он в темноту. — Не надейся, что спрячешься. Где-то внизу, под окнами, проехала машина, и жёлтые фары скользнули по потолку, осветив на секунду карту, разложенную на кровати. Мужчина повернул голову, посмотрел на кружок, обведённый жирным маркером. Палермо. Завтра он возьмёт отпуск. Неоплачиваемый — это неважно. Купит билет. Сядет на самолёт. И найдёт её. Даже если для этого придётся перевернуть весь остров вверх дном. --- *Та же самая ночь. Палермо. Дом Мартина. Второй этаж.* За окном было темно. Небо затянуло тучами, луны не было видно, только редкие огни Палермо мерцали где-то вдалеке, за лимонными деревьями. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Ракель лежала на боку, подтянув колени к груди, и смотрела в щель между шторами, где ничего не было — только чёрное небо, ни одной звезды. Она не спала уже час. Или два. Или три. Всё было тихо. Слишком тихо. Она не знала, что именно сегодня, в эту самую ночь, на другом конце Европы, в Мелилье, двое головорезов держали за шиворот перепуганного мальчика, а его отец, рыдая, выплёвывал слова: «Сицилия. Палермо. Я высадил их там». Она не знала, что её муж, пьяный в стельку, сидит сейчас в своей мадридской квартире, сжимая в руке телефон, и шепчет в темноту: «Я еду за тобой». Она ничего не знала. Но подсознание знало. И оно послало ей сон. *** Ей снилось, что она выходит из душа. Вода только что стекала по её телу, пар клубился в маленькой ванной комнате, зеркало запотело. Она обмотала голову полотенцем, накинула тонкий шёлковый халат — короткий, едва прикрывающий бёдра, завязала пояс. Под халатом — только трусики. Она не собиралась ни к кому выходить, она была одна. Мартина нет — он на вечеринке у друзей, там громкая музыка, люди, которые смеются и не знают, что такое бояться темноты. Серхио на ночной разгрузке, таскает ящики с овощами. Она одна. Она вышла из ванной, прошла в спальню, села на край кровати, рассеянно провела рукой по влажным волосам. В комнате было прохладно, и она поёжилась, поправила халат, прикрывая колени. А потом она услышала шум. Сначала ей показалось, что это ветер. Но ветер не скрипит дверью. Не хлопает ею так, чтобы эхо разнеслось по всему дому. Не топает ботинками по кафелю в прихожей. Ракель встала, прислушалась. Шаги. Медленные, тяжёлые, уверенные. Кто-то вошёл в дом. «Серхио,» — подумала она, и сердце пропустило удар, но не от страха — от облегчения. Вернулся раньше. Молодец. Наверное, разгрузка закончилась быстрее. Она вышла из спальни, босиком, по прохладному полу, прошла по коридору и начала спускаться по лестнице. — Серхио? — позвала она, уже на середине лестницы. — Ты рано… Она спустилась до конца, ступила на ковёр в прихожей, повернула голову к входной двери — и замерла. Дверь была открыта нараспашку. В проёме, на фоне чёрного ночного неба, стоял силуэт. Мужской. Высокий. Широкий в плечах. В белой рубашке — рукав по локоть тёмный, мокрый, блестящий. В брюках со стрелками, с кобурой на поясе. И с пистолетом в руке. — Здравствуй, Ракель, — сказал Альберто. Голос был тихим, почти ласковым, но от этой ласки кровь стыла в жилах. — Я так скучал. Мурильо хотела закричать, но из горла вырвался только хрип. Она хотела бежать, но ноги приросли к полу. Она хотела закрыть глаза, но они смотрели — туда, за его спину, туда, где на крыльце, на холодных плитах, лежало тело. Очки. Она узнала очки. Они блеснули в лунном свете, съехав набок, зацепившись дужкой за разбитый висок. — Нет, — прошептала она. — Да, — сказал комиссар, делая шаг вперёд, переступая через порог. Она рванула с места. Не помня себя, не чувствуя ног, не слыша ничего, кроме воя собственной крови в ушах. К лестнице. Наверх. Закрыться. Спрятаться. Проснуться. Но он оказался быстрее. Его рука схватила её за лодыжку, дёрнула, и она упала — спиной на ковёр, больно ударилась затылком, перед глазами поплыли чёрные круги. Альберто навис сверху, тяжелый, горячий, пахнущий потом, виски и чем-то ещё — знакомым, родным, отвратительным. — Я скучал, — прошептал он, распахивая полы её халата. Холодный воздух коснулся голой кожи, и она задрожала — не от холода, от ужаса. — Пусти, — выдохнула она, дёргаясь, пытаясь вырваться, но он держал крепко — одной рукой сжал её запястья над головой, второй отложил пистолет в сторону, потянулся к ремню брюк. — Я так скучал по тебе, Ракель, — повторил он, расстёгивая ширинку. — Ты не представляешь. Она слышала, как звякнула пряжка ремня, как скрипнула молния. Она чувствовала запах его кожи, его дыхание на своём лице, его пальцы, сжимающие её руки. Она смотрела в его глаза — чёрные, пустые, бездонные — и понимала, что это конец. Всё было кончено. Она закрыла глаза, когда он вошёл в неё. Резко, грубо, без подготовки, как всегда. И закричала — от боли, от отчаяния, от того, что даже во сне она не могла от него убежать. *** — Нет!!! Она проснулась с криком — резким, гортанным, вырвавшимся из самого нутра, словно зверь, которого она держала в клетке все эти месяцы, наконец прорвался наружу. Вскочила на кровати, судорожно хватая ртом воздух, вцепилась в простыню побелевшими пальцами. В комнате было темно, только тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь неплотно задёрнутую штору, падая на пол серебристой нитью. Простыня промокла от пота, волосы прилипли к вискам, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди и покатится по полу, как мячик. Дверь распахнулась через две секунды — не потому что он был рядом, а потому что бежал, потому что крик разбудил его, заставил скинуть одеяло и рвануть к ней, не надевая очков, не разбирая дороги. На пороге стоял Серхио. Растрёпанный, в одной футболке и боксерах, босиком, без очков — щурился, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть её силуэт. Видел только расплывчатое пятно на кровати, но этого было достаточно, чтобы сердце сжалось от тревоги. — Ракель? — позвал он, голос хриплый со сна, но твёрдый. — Что случилось? Я слышал крик. Она не ответила. Только всхлипнула — тихо, надрывно, как ребёнок, которому приснился монстр под кроватью. И смотрела на него. На живого. Настоящего. С его родными близорукими глазами, которые сейчас смотрели слепо, но так тревожно, так отчаянно пытались её разглядеть. Он подошёл к кровати. Сделал два шага — неуверенно, потому что без очков мир расплывался, но она была там, он чувствовал её. Девушка встала. Медленно, словно во сне — хотя она уже проснулась, но тело всё ещё дрожало, всё ещё не верило, что кошмар кончился. И прижалась к нему всем телом. Плотно. Крепко. Буквально вплавилась в него — грудью, животом, бёдрами, каждой клеточкой. Как будто хотела стать частью его, спрятаться внутри, исчезнуть в нём, раствориться. Серхио замер. На секунду, на две — поражённый, растерянный, не понимающий, что происходит, но чувствующий каждую дрожь её тела, каждое прерывистое дыхание. Она никогда не искала его так. Не как друга, не как спасителя, не как того, кто просто находится рядом. А как защиту. Как стену. Как единственное место, где можно спрятаться. Он обнял её в ответ. Осторожно сначала, почти невесомо — боялся сделать больно, боялся спугнуть, боялся, что это неправильно. Но она прижималась всё сильнее, пальцы вцепились в его футболку, и он сжал руки чуть крепче, притянул её ближе, чувствуя, как её тело перестаёт дрожать, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит — медленно, по миллиметру. Они стояли так несколько минут. Молча. В темноте. Только их дыхание смешивалось в одном ритме, и где-то внизу тикали часы, и за окном шумело море — далёкое, спокойное, равнодушное. В дверях комнаты, через какое-то время, появился Мартин. Взъерошенный, сонный, в шёлковом халате, который сполз с плеча. Он тоже услышал крик, тоже прибежал проверить — заспанный, злой, но встревоженный. Увидел их. Брата друга, который держал Ракель в руках, и её, которая прижималась к нему, как к единственному спасению. И понял. Молча кивнул сам себе — своим мыслям, своей догадке. Попятился назад, бесшумно ступая босыми ногами по паркету, и закрыл дверь, оставив их вдвоём. Он знал. Серхио справится сам. Ракель перестала плакать. Перестала дрожать. Её дыхание стало глубже, ровнее — она дышала в ритм с ним, сама того не замечая. Медленно отстранилась, но Маркина всё ещё держал её — руки лежали на её талии, не давая отойти далеко, как будто он тоже боялся отпустить. — Мне снился Альберто, — сказала она тихо. Голос был севший, будто она кричала часами, хотя прошло всего несколько минут. Она смотрела ему в грудь — потому что в темноте всё равно не видела его лица. — Мне снилось, что он нашёл меня. Что он… что ты… Она не смогла сказать это. Слова застряли в горле, как кость. Произнести «он убил тебя» вслух — значило сделать этот сон чуточку реальнее, выпустить его из головы в этот мир, где её муж уже знал про Сицилию. Где он уже завтра купит билет. Где он уже едет. Серхио не стал спрашивать. Он поднял руку, провёл большим пальцем по её щеке, стирая влажные дорожки. Она подняла глаза — и он почувствовал её взгляд, даже не видя его. Тяжёлый, благодарный, молящий. — Воды? — предложил он тихо. — Нет, — прошептала она. — Не нужно. Просто… останься со мной. Здесь. На эту ночь. - Она помолчала, сглотнула комок в горле. — Только рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Он проморгался, пытаясь чётче увидеть её лицо, но без очков видел только размытые черты — бледное пятно, тёмные глаза, влажные губы, дрожащие ресницы. И всё равно это было самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Легко, почти невесомо, как тогда, в первую ночь, когда она пришла к нему в комнату. Губы коснулись её влажной, горячей кожи, и он почувствовал, как она выдохнула — первый спокойный выдох за всю эту ночь. — Я останусь, — сказал он. Просто. Без лишних слов. Они забрались под одеяло. Простыня была влажной от пота, но никто не обратил на это внимания. Ракель прижалась к нему всем телом — не стесняясь, не думая о том, правильно ли это, не боясь. Просто потому что ей нужно было чувствовать его тепло, его дыхание, его руки, которые обнимали её и не отпускали. Она уткнулась носом ему в шею, вдохнула знакомый запах — мыло, кофе, немного цемента со стройки. И расслабилась окончательно. В этот момент Серхио понял окончательно, бесповоротно. Он любил её. Не как друга. Не как спаситель спасённую. Не как человек, который просто хочет помочь. А как мужчина — глубоко, остро, навсегда. До боли в груди, до дрожи в пальцах, до желания загородить её от всего мира своим телом. Ракель уснула через несколько минут. Её дыхание стало ровным, глубоким, тело расслабилось, пальцы разжались на его футболке. Она была в безопасности. По крайней мере, здесь, сейчас, в этой комнате, в его руках. А он не спал. Он лежал, смотрел в потолок, слушал её дыхание и думал. О том, что он должен защитить её любой ценой. О том, что если Викунья когда-нибудь найдёт их, он не позволит ему даже приблизиться. О том, что он скорее умрёт, чем допустит, чтобы этот ублюдок снова к ней прикоснулся. Пальцы сжались на её плече — не больно, но крепко, как клятва. Он не знал, что Альберто уже строил планы. Что он уже знал про Сицилию. Что завтра он купит билет, сядет на самолёт и прилетит в Палермо. Что время уходит. Что их спокойные дни сочтены. Не знал. Но его руки, обнимавшие Ракель, сжались чуть крепче — так, словно подсознание уже чувствовало приближающуюся угрозу. Он будет охранять её сон. Пока может. --- Она спала. Серхио не сомкнул глаз почти всю ночь. Под утро веки всё же отяжелели, но сон был чутким, тревожным — он боялся, что ей снова приснится кошмар, боялся, что она проснётся и он не успеет её успокоить. Но Ракель спала спокойно. Её дыхание было ровным, тёплым, щекотало его шею. Она прижималась к нему всем телом, как к единственному источнику тепла в этом мире. Когда в щель между шторами пробился первый луч солнца, архитектор открыл глаза. Осторожно, боясь пошевелиться, повернул голову и посмотрел на неё. Без очков он видел только размытое пятно — золотистые волосы, разметаввшиеся по подушке, бледное лицо, тёмные ресницы на щеках, губы — чуть приоткрытые, влажные, розовые. Он смотрел на них долго, заворожённо. Вспоминал, какими они были вчера, когда она шептала «останься». Какими были, когда она прижималась к нему в темноте, дрожа от страха. И сейчас, в этом утреннем свете, она казалась ему самой прекрасной вещью на свете. Он не сдержался. Медленно, почти невесомо, он наклонился и коснулся губами уголка её рта. Просто прикосновение — тише шороха, мягче утреннего света. Просто потому что не мог больше. Потому что эти губы снились ему каждую ночь. Потому что он любил её. Мурильо не проснулась. Только вздохнула глубже, и её рука, лежавшая у него на груди, чуть сжалась — во сне, неосознанно. Как будто она чувствовала его даже там, за гранью сна. Серхио отстранился, замер, боясь, что она откроет глаза и увидит его — и всё рухнет. Но она спала. А он лежал, слушал её дыхание и чувствовал вкус её губ на своих — сладкий, чуть солоноватый, невозможный. Через несколько минут девушка пошевелилась. Вздохнула глубже, потянулась — и замерла, когда поняла, где находится. В его руках. В своей кровати. Утро. Она открыла глаза. Маркина смотрел на неё — слепо, невидяще, без очков, но так, будто видел всё насквозь. — Доброе утро, — прошептал он. — Доброе, — ответила она. Они лежали, глядя друг на друга. Без очков его глаза казались больше, беззащитнее, и от этого у Ракель сжалось сердце. Она заметила, как он смотрит на её губы — и что-то в его взгляде изменилось. Стало глубже. Темнее. Он поднял руку, медленно, давая ей время отвести взгляд, отстраниться, сказать «нет». Но она не отвела. Она смотрела на его пальцы, которые приближались к её лицу, заворожённо, как кролик на удава — но не от страха. От ожидания. Его ладонь легла ей на щеку. Большой палец провёл по скуле, по краю губ. Она не дышала. — Ракель, — сказал он тихо. — Я… Она прижала его пальцы к своим губам. Не дала договорить. Не потому что не хотела слышать — потому что знала. И боялась, что если он скажет это вслух, то всё станет слишком реальным. Слишком правильным. Слишком хрупким. Она не сделала первый шаг. Она просто перестала убегать. Он наклонился к ней — медленно, давая ей время передумать. Их губы встретились впервые. Не в лоб, не в щёку — в губы. По-настоящему. И этот поцелуй был робким, неуверенным, почти невесомым — он боялся надавить, она боялась ответить. Но через секунду её пальцы вцепились в его футболку, притягивая ближе. Его руки скользнули по её спине, по рёбрам, по талии — не настойчиво, не требовательно, а вопросительно. Ты хочешь? Ты позволишь? Ты не боишься? Она не боялась. И он это чувствовал. Мужчина отстранился на секунду, заглянул ей в глаза. Без очков он не видел деталей, но видел главное — её взгляд. Тёплый. Доверчивый. Желанный. — Ты уверена? — спросил он хрипло. Она не ответила. Вместо этого она сама потянулась к нему, вжимаясь в его тело, проводя ладонями по его спине под футболкой. Это было не «да» — это было «пожалуйста». Серхио осторожно снял с неё пижамную футболку — медленно, почти благоговейно, открывая каждый сантиметр её кожи. Она не прикрывалась, не отворачивалась, хотя привыкла прятать своё тело. Она лежала перед ним — с бледными шрамами, тонкими белыми линиями на рёбрах, на плечах, на бёдрах. Следы от побоев, которые зажили, но оставили память навсегда. Он видел их. Видел всё. И не отводил взгляда. — Ты прекрасна, — сказал он, и это было не ради комплимента. Это была правда. Потому что шрамы — это не уродство. Это карта того, через что она прошла. И он хотел знать каждую линию. Она закрыла глаза, когда он начал целовать её плечи — мягко, почти невесомо. Губы скользили по ключицам, по шее, по ложбинке между грудью. Он не торопился. Он изучал её, запоминал, как она дышит, как выгибается под его ладонями, как тихо постанывает, когда его язык касается соска. Каждый звук был для него откровением. Она не знала, что можно так. Чтобы мужчина смотрел на неё с обожанием, а не с похотью. Чтобы его руки не сжимались в кулаки для удара, а гладили, успокаивали, дразнили. Чтобы его дыхание сбивалось не от злости, а от желания — не взять, а дать. Маркина спустился ниже, целуя живот, бедра. Пальцами зацепил край её шортиков и трусиков — и потянул вниз, медленно, давая ей время остановить его. Она не остановила. Она приподняла бёдра, помогая снять их, и он выдохнул — шумно, прерывисто, когда увидел её всю. Она была прекрасна. И он сказал ей это — не словами, а взглядом, полным обожания и нежности. Он наклонился ниже, поцеловал внутреннюю сторону бедра, потом другую. Она вцепилась в простыню, когда его язык коснулся её между ног — осторожно, почти робко, как будто он боялся сделать больно. Но больно не было. Было — странно, ново, приятно. Ракель не знала, что так бывает. Альберто никогда не делал этого. Ему было плевать на её удовольствие. Серхио было не плевать. Он поднял голову, посмотрел на неё — мокрую, дрожащую, с широко раскрытыми глазами. — Если захочешь остановиться — скажи, — прошептал он. — В любой момент. Она покачала головой. — Не хочу. Он вошёл в неё медленно — миллиметр за миллиметром, давая ей время привыкнуть, приспособиться, расслабиться. Она выдохнула, когда он заполнил её целиком, и это был не вздох боли — это был вздох облегчения. Как будто она ждала этого момента всю жизнь. Как будто он был тем единственным, кто имел право быть внутри неё. Он двигался плавно, не спеша, смотря ей в глаза. Комната наполнялась утренним светом, солнце поднималось выше, золотило их сплетённые тела, но они не замечали ничего — только друг друга. Мурильо обхватила его лицо ладонями, провела пальцами по его губам, по щетине, по краю бровей — туда, где обычно сидели очки. Но очков не было. Он забыл их в своей комнате, когда бежал к ней на крик. — Ты без очков, — прошептала она. — Я тебя и так вижу, — ответил он, и она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь стоны, сквозь нежность, которая разрывала её изнутри. Утренний свет падал на простыни, на её бёдра, на его спину, и всё было видно — каждый шрам, каждую родинку, каждое движение. И это было правильно. Потому что ей нечего было стыдиться. Не с ним. Она кончила первой — неожиданно для себя, с тихим вскриком, вцепившись в его плечи. Он почувствовал, как её тело сжалось вокруг него, и это было так много, так ярко, что он едва сдержался. Дождался, пока она выдохнет, расслабится, откроет глаза — и только тогда позволил себе кончить сам, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя её пальцы в своих волосах. Они лежали, переплетённые, мокрые от пота, и молчали. И это молчание было громче любых признаний. Через несколько минут она подняла голову, посмотрела на него — затуманенным взглядом, с припухшими губами. — Серхио… — Тш-ш-ш, — он прижал палец к её губам. — Потом. Всё потом. Она кивнула и снова уткнулась ему в шею, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. За окном вставало солнце, море шумело вдалеке. Они не знали, что Альберто уже знает про Сицилию. Что сегодня он сядет на самолёт. Что с этого момента время начнёт работать против них. Но это случится не сегодня и не завтра. У них ещё будет несколько дней. Может, неделя. Может, две. Они не знали. И сейчас, в этом утреннем свете, это было неважно. Сейчас у них было это утро. И они взяли его. Полностью. Без остатка. --- Утро после той ночи выдалось солнечным, но по-февральски свежим. Небо над Палермо было чистым, море блестело как расплавленное стекло, но воздух оставался прохладным, и даже лимонные деревья в саду, казалось, не спешили просыпаться. Ракель, после душа и завтрака, накинула тёплый вязаный кардиган поверх мягкой водолазки, надела джинсы и спустилась в сад. Волосы, ещё влажные после мытья, она собрала в небрежный пучок. Она возилась с грядками, что-то пересаживала, поливала, поправляла опоры для вьющихся растений — и выглядела так, будто занималась этим всю жизнь. Спокойная. Сосредоточенная. Своя. Мартин вышел на веранду второго этажа с чашкой кофе в одной руке и своим неизменным чувством прекрасного в другой. На нём был шёлковый халат поверх пижамы — он не считал нужным одеваться по погоде, когда в доме было тепло. Серхио уже сидел там, откинувшись на спинку плетёного кресла, в тёплом свитере, без очков — он протёр их и теперь вертел в пальцах, щурясь на море. Кресла стояли почти напротив друг друга, разделённые низким столиком с остатками утреннего кофе. — Ты когда-нибудь работаешь? — спросил аргентинец, плюхаясь в своё кресло и подтягивая поближе чашку. — Или выходной — это святое? — Выходной, — ответил Серхио, не глядя на него, — Уго сказал, что поставка задерживается. Опять. — Бедный Уго. — Он сделал глоток, поморщился — горький. — Вечно у него всё задерживается. Интересно, он вообще когда-нибудь сдаст этот торговый центр или мы так и будем жить в вечном ожидании? — Сдаст, — лениво отозвался испанец. — Когда-нибудь. Мартин проследил за его взглядом — он смотрел в сад, туда, где Ракель поправляла воротник кардигана, потом опустилась на колени и принялась рыхлить землю вокруг куста розмарина. — Она сегодня хорошо выглядит, — заметил Беротте как бы между прочим. — Спокойная. Выспавшаяся. Серхио ничего не ответил. Но его пальцы на секунду замерли, перестав крутить очки. Мартин усмехнулся про себя, но не подал виду. Сделал ещё глоток, отставил чашку на столик, вытянул ноги. — Слушай, брат… — М? — Я вчера ночью, когда услышал крик… ну, ты знаешь. Я заглянул в комнату Ракель. Маркина напрягся. Мартин видел это — как поджались его губы, как пальцы сжали очки чуть крепче, как взгляд дёрнулся в сторону, а потом снова уставился в сад, делая вид, что его это не касается. — И что? — спросил он нейтрально, но нейтральность вышла натянутой, как струна. — И то, — аргентинец наклонил голову, рассматривая собеседника с ленивым любопытством кота, который играет с мышью. — Что вы стояли в обнимку. Посреди комнаты. В темноте. Так, будто это самое нормальное дело на свете. Серхио промолчал. Только поправил свитер — хотя ему не нужно было его поправлять. — А потом, — продолжал он, и в голосе его зазвучала та самая нотка, которую архитектор ненавидел и обожал одновременно, — я, проходя мимо её комнаты уже под утро, заметил, что дверь приоткрыта. А в щёлку было видно, что на кровати она… не одна. Серхио замер окончательно. Очки в его пальцах застыли, он смотрел на Мартина в упор, и в его глазах — даже без очков, даже щурясь от яркого солнца — читалось такое, что Мартин отставил чашку и подался вперёд с интересом настоящего знатока человеческих душ. — Ты не мог ничего видеть в щёлку, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там темно. — А я и не смотрел, — ухмыльнулся Беротте. — Но ты только что подтвердил. Маркина открыл рот, закрыл, снова открыл. Его лицо начало медленно, но верно наливаться краской. — Ну и? — спросил он, не сводя с него глаз. — Ты остался у неё на всю ночь? — Я… — Мужчина провёл рукой по лицу, снял невидимую пылинку со свитера. — Она плохо спала. Ей снился кошмар. Я просто… — Просто остался, — закончил за него Мартин. — Я знаю. Я видел. — И что ты видел? — спросил Серхио с вызовом, хотя в голосе уже не было уверенности. — Я видел, как ты вышел от неё сегодня утром. В семь часов. Заспанный, без очков, в той же футболке, что и вчера. Без штанов. — Он помолчал, давая словам осесть. — У тебя был такой вид, будто ты не спал всю ночь. И при этом — счастливее, чем я видел тебя за последние… да никогда, наверное. Испанец молчал. Его лицо пылало, он смотрел куда-то в сторону, на перила, на море, на что угодно, только не на Мартина. В саду Ракель поднялась с колен, отряхнула джинсы, повернулась к дому — и, заметив их на веранде, помахала рукой. Серхио поднял руку в ответ, и в этом жесте было что-то такое, отчего аргентинец присвистнул. — Боже, — сказал он тихо. — У тебя всё на лице написано, Маркина. Ты даже не пытаешься скрыть. — Я не знаю, о чём ты, — пробормотал он, но его уши уже горели огнём, а щёки стали цвета спелого помидора. — Конечно, не знаешь. — Мужчина откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. — Ладно, не буду пытать. Скажи только одно. — Что? — Вы… — Мартин выдержал паузу, гипнотизируя Серхио взглядом. — Ты остался у неё на всю ночь. В одной кровати. В обнимку. — Он наклонил голову, прищурился. — Это было просто «посидеть рядом» или… Он покраснел окончательно. Не уши — всё лицо, до самых корней волос, даже шея пошла пятнами. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Поправил очки, которых на нём не было. Схватил их со столика, надел, снял, снова надел. Беротте смотрел на эту пантомиму с растущим пониманием. — О, Боже, — прошептал он, и его челюсть медленно, почти комично, отвисла. Он смотрел на Серхио так, будто видел его впервые. — Ты… она… вы… — Мартин, — перебил он, голос его сел до хрипоты. — Пожалуйста. — Нет, я понимаю, — он поднял руки в примирительном жесте, но глаза его продолжали сиять, а челюсть так и не вернулась на место. — Я просто… я не ожидал. То есть, я ожидал, но не так быстро. Или так? Как это случилось? Она сделала первый шаг? Или ты? Кто сделал первый шаг? Это было спонтанно или… — Я не буду это обсуждать! — выпалил Маркина, и его голос сорвался на фальцет. Мартин посмотрел на него, на его горящие щёки, на дрожащие пальцы, сжимающие подлокотники кресла, на то, как он кусает губу, чтобы не сказать лишнего. И всё понял. Челюсть его наконец закрылась, но улыбка осталась — широкая, почти умильная. — Ладно, — сказал он мягко. — Ладно, молчу. Он взял чашку, отхлебнул остывший кофе, поморщился. Серхио сидел, не двигаясь, глядя в сад, где Ракель уже скрылась за кустами розмарина. — Только одно, — сказал аргентинец через минуту. — Что? — Ты счастлив? Серхио помолчал. Потом повернулся к нему — и Мартин увидел его улыбку. Тихую, немного растерянную, но настоящую. Такую, которая появляется, когда человек не верит своему счастью, но уже не может его отрицать. — Да, — сказал он. — Кажется, да. Тот кивнул, поднял чашку в шутливом тосте. — Ну и отлично. А теперь иди помогай ей в саду, а то она там замёрзнет. Февраль всё-таки. Архитектор усмехнулся, поправил очки, наконец-то надев их как следует, и пошёл к лестнице. — И, дорогой мой! — крикнул ему вслед Беротте. — Что? — Я рад за вас. Правда. Серхио кивнул и скрылся внизу. А Мартин остался сидеть на веранде, смотреть на море и улыбаться своим мыслям. — Ну вот, — сказал он сам себе, отхлёбывая остывший кофе. — А говорили, что чудес не бывает. --- Мужчина спустился в сад. Земля была влажной после утреннего полива — мягкой, рыхлой, тёмно-коричневой, прилипала к подошвам его домашних тапок. Пахло розмарином, мокрой листвой и чем-то ещё — свежестью, которая бывает только ранним утром, когда солнце ещё не поднялось высоко, а воздух прозрачен и холоден. Где-то за забором кричали чайки, и слышался далёкий шум моря — ровный, успокаивающий, вечный. Ракель стояла у грядки с базиликом. Лейка в руке, вода тонкой струйкой сбегала из носика на землю, собираясь в маленькие лужицы у корней. Волосы выбились из пучка и падали на лицо — короткие пряди, которые она то и дело убирала за ухо, оставляя на щеке влажные разводы. На ней был тот самый тёплый вязаный кардиган, который она накинула после душа, — мягкий, серый, с большими пуговицами, и джинсы, чуть выцветшие на коленях. Она заметила его — и улыбнулась. Не той улыбкой, которую он видел раньше: благодарной, осторожной, всё ещё прячущей боль. А другой. Свободной. Счастливой. Такой, от которой у него каждый раз перехватывало дыхание. Она опустила лейку на землю — та глухо стукнула, опрокинувшись на бок, и вода медленно растеклась по траве — и шагнула навстречу. Серхио остановился в шаге от неё, не зная, что делать — обнять? взять за руку? просто стоять и смотреть? Его пальцы сами собой сжались в кулаки и разжались — он не знал, куда их деть. Мурильо подняла голову на балкон второго этажа, где застыл Мартин. Аргентинец стоял, опершись на перила, в своём шёлковом халате поверх пижамы, чашка кофе остывала в руке. Он смотрел на море — по крайней мере, делал вид. Ракель выждала секунду, убеждаясь, что он не глядит в их сторону. Потом перевела взгляд на Серхио — и в её глазах мелькнуло что-то, чего он раньше не видел. Решимость. Смелость. И тогда она сделала ещё шаг. Их разделяли сантиметры. Маркина чувствовал тепло её тела даже сквозь одежду, слышал её дыхание — тёплое, с запахом мяты и утреннего кофе. Он видел каждую ресницу, каждую родинку на её щеке, каждый блик в глазах. И не мог пошевелиться. Боялся спугнуть. Боялся, что это сон. А потом её губы коснулись его губ. Настойчиво. Неожиданно. Глубоко — с языком, с жаром, с той отчаянной смелостью, которую он в ней никогда не видел. Она привстала на носки, обхватила его лицо ладонями, притянула к себе. Он замер на секунду, не веря, что это происходит, не веря, что она — она! — делает первый шаг. А потом ответил — прижал её к себе так крепко, что она тихо охнула, но не отстранилась. Наоборот — вцепилась пальцами в его свитер, вжалась всем телом, словно хотела стать частью его. Поцелуй казался вечностью. Серхио чувствовал, как её ресницы щекочут его щёку, как её дыхание сбивается, как она чуть отстраняется, чтобы вдохнуть, и снова приникает к его губам. Он слышал, как стучит её сердце — или это его собственное? Он уже не разбирал. Сверху донёсся смешок. Короткий, довольный, ни капли не смущённый. — О, Боже, — протянул Беротте с балкона, и в его голосе слышалось такое удовольствие, будто он смотрел любимый сериал. — Вы там вообще планируете когда-нибудь оторваться друг от друга или мне уйти? Ракель отпрянула, но не отстранилась — только отодвинула лицо, чтобы посмотреть наверх. Щёки её пылали — ярко, как будто она только что пробежала километр. Губы припухли, глаза блестели, дыхание сбивалось. Она перевела взгляд на Серхио — и в её глазах читалось что-то новое: стыд? вызов? радость? Всё сразу, всё вперемешку. — Идиот, — прошептала она, но улыбнулась. Улыбка получилась смущённой, но счастливой. Мартин на балконе засмеялся громче — довольный, как кот, который украл сосиску. Но Ракель уже не смотрела на него. Она схватила мужчину за руку — крепко, пальцы в пальцы — и потянула за собой. Под козырёк дома, в тень, где их не было видно с балкона. Где хозяин дома не сможет подглядывать. Серхио позволил увести себя. Споткнулся о лейку, которую она бросила на землю — та звякнула и откатилась в сторону, — чуть не упал, но она удержала его, сжав пальцы сильнее. Он улыбнулся своей неловкости, и она заметила эту улыбку и улыбнулась в ответ. И когда они оказались в тени, под старым козырьком, где пахло мхом, прохладой и сухой штукатуркой, она снова прильнула к нему. Их губы встретились во второй раз. Уже без спешки, без отчаянной смелости первого поцелуя. Просто — потому что могли. Потому что хотели. Потому что это было правильно. Медленно, нежно, с каким-то новым, только что родившимся доверием. Серхио прижал её к себе. Крепко, как будто боялся, что она исчезнет, что это сон, что сейчас он проснётся в своей комнате, один, и поймёт, что ничего не было. Но она была здесь — тёплая, живая, настоящая. Её кардиган был мягким под его пальцами, её волосы пахли яблочным шампунем, её руки скользнули ему за шею, пальцы запутались в его волосах. Он закрыл глаза. Вдохнул её запах — земля, базилик, лёгкие цветочные духи, которые она всегда носила. И подумал: вот бы этот момент никогда не кончался. Сверху, с балкона, донеслось: — Я всё равно вас вижу! Тень вас выдает! Ракель рассмеялась прямо в губы мужчине — и он почувствовал, как её улыбка передалась ему, как тепло разлилось по всему телу, как где-то внутри, в самом глубоком месте, завязался узел, который он не хотел распутывать никогда. — Заткнись, Мартин! — крикнула она, не отрываясь от него, и голос её звучал весело, даже игриво. С балкона донеслось довольное: — Ни за что. Но они уже не слушали. Их губы снова встретились — в третий раз, в четвёртый, в бесконечный. Серхио потерял счёт. Он только чувствовал её, только её — всю, без остатка. А аргентинец на балконе наконец-то отвёл взгляд, сделал глоток остывшего кофе и улыбнулся чему-то своему.