silent spring

      Пепел не пахнет огнем.       Он отдаёт старой известью, перегоревшими костями и чем-то приторным, что застревает в носоглотке плотным серым осадком.       Элисон стоит посреди пустыря, где рыжая, выжженная до черноты трава хрустит под её тяжёлыми подошвами берцев с каждым выверенным шагом. Вокруг расстилается бесконечное, вибрирующее от жара марево, в котором дрожит остов церкви, возвышающийся впереди подобно вскрытой грудной клетке исполинского зверя. Почерневшие стропила скалятся в мёртвое небо, точно обглоданные рёбра выброшенного на берег кита, а вплавленные в запёкшийся песок осколки витражей блестят тусклыми, кровавыми пятнами среди хаоса из битого кирпича и обгоревшего дерева.       Элис идёт медленно, ощущая кожей мёртвую тишину; когда её пальцы машинально касаются обломка скамьи, дерево под подушечками рассыпается в мелкую, жирную сажу, оставляя на коже глубокий чёрный след.       На развороченном алтаре, чудом уцелевшем среди пепелища, лежит Библия.       Вызывающе целая, одетая в тяжёлую кожу цвета запёкшейся крови, она ловит скудный свет своими золотыми буквами на корешке, маня подойти ближе. Элисон замирает. Внутри неё шевелится странное, почти детское любопытство — то самое, которое заставляет совать пальцы в работающую мясорубку, просто чтобы проверить, насколько быстро она справится с костью. Подошвы утопают в золе, и каждый шаг даётся тяжелее, будто пепел тянет её вниз, набирает вес, превращаясь в мокрый, липкий цемент.       Элис с опаской протягивает руку, намереваясь поднять тяжёлый том. Стоит её пальцам коснуться прохладной обложки, как мир под ногами сминается, резко дёргается — удар снизу такой силы, что колени подгибаются, а позвоночник простреливает ледяной волной. Зола взметается вверх мутным облаком, и из нее, из-под завалов гнилого камня, трещин, которых секунду назад не было, взметаются чьи-то руки — реальные, тяжёлые, с обломанными, забитыми грязью ногтями.       Элисон падает. Не успевает сгруппироваться — просто обрушивается вниз, в холодный, пахнущий сырой землей провал, где нет дна, только стены из мокрого песка сжимают рёбра, не давая вздохнуть, и где её крик застревает в горле комом сухой извести.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      — Чёрт…       Элисон вскинулась, вырываясь из вязкого сна, и простыня, зацепившись за щиколотку, потащилась следом, пока не замерла бесформенным комом на плитке полка. Жара уже успела просочиться в комнату через щели в ставнях, и матрас под бедром стал липким.       Она прислушалась: вентилятор над кроватью продолжал бессмысленное сражение с летним зноем, издавая сухой стрекот. Пульс тяжёлыми, рваными толчками отдавался в районе кадыка, мешая сделать полноценный вдох, и Элисон замерла на самом краю матраса. Она поднялась, и затылок отозвался пульсирующей ломотой, которая растекалась к вискам и делала свет за окном слишком резким.       Ноги сами понесли её в ванную. Плитка под подошвами была горячей — терракотовые квадраты успели напитаться жарой, и каждый шаг отдавался в ступни сухим теплом, от которого хотелось поскорее добраться до холодной воды.              Кран дважды чихнул, прежде чем из него потекла тонкая струя, пахнущая хлоркой. Элис сунула руки под воду, потом плеснула в лицо. Во рту застыл металлический привкус, напоминающий медь, а десны отозвались резкой болью, когда она выдавила на щетку остатки пасты из смятого тюбика.       Элис подняла глаза на старое зеркало, где амальгама по краям давно превратилась в черные, изъеденные временем пятна, и в одном из этих провалов, прямо за ее левым плечом, на мгновение застыл плотный сгусток тени. Что-то длинное, неподвижное, не имеющее четких границ; оно просто замерло там, дожидаясь, пока она обернется.       Элисон не шелохнулась, лишь сильнее сжала челюсти, чувствуя, как затекает шея. Она медленно моргнула и выплюнула горькую пену в раковину, а когда снова открыла глаза, зеркало отразило только облупившуюся кафельную плитку, полотенце на крючке и собственное лицо с тёмными кругами под глазами.       Холодные струи душа не принесли облегчения, лишь на время приглушили ощущение липких пальцев на коже. Элисон долго стояла под водой, глядя на свои сморщенные от влаги руки и пытаясь унять дрожь в коленях. Вытираясь жестким полотенцем, она мельком осмотрела ладони — чистые, без следов того, что мерещилось ей секунду назад.       Она вернулась в комнату и с усилием толкнула мансардное окно, впуская внутрь запах сухого дерева и перегретой черепицы, от которого во рту тут же пересохло.       Чердак оставался единственным местом, где можно было не ждать удара в спину просто потому, что приставная лестница скрипела при каждом шаге, давая те драгоценные секунды, которых хватило бы, чтобы достать пистолет из-под подушки или нащупать складной нож в ящике. Весь нынешний быт умещался в несколько коробок из-под апельсинов, заменявших стол, и старый матрас, на котором Элисон спала чутко, просыпаясь от любого шороха гравия под копытами скота, забредшего на территорию фермы. По вечерам она зажигала керосиновую лампу, принесенную на случай, если электричество в очередной раз возьмет выходной во время шторма.       Когда солнце окончательно заполнило комнату, разгоняя застоявшуюся черноту в углах и нагревая кожу, Элис натянула широкие черные штаны, выцветшую футболку и сунула ноги в пыльные кеды. Пора выходить.       Деревянные ступени отозвались привычным стоном, когда она спускалась вниз. На перилах остался чёткий след от её ладони в плотном слое серой пыли. На кухне было не продохнуть от запаха перегретого масла и специй; Тереза стояла у плиты, переворачивая ломтики чоризо на чугунной сковороде. Она не обернулась на звук шагов, но по тому, как резко лопатка ударила о край металла, стало ясно — утро у нее не задалось.       — Опять жгла керосин до трех ночи? — Тереза придвинула тарелку к краю стола, так и не взглянув на Элисон. — Скоро начнешь путать рассвет с закатом, Элис.       Элисон молча достала из холодильника бутылку воды и осторожно села, стараясь не задевать ноющим плечом жесткую спинку стула.       — Пересчитывала планы на конец месяца и проверяла схемы маршрутов, — она сделала глоток, ощущая, как ледяная вода проходит по воспаленному горлу. — Как раз успела к завтраку, ты же не любишь, когда все остывает.       — А ты не любишь, когда лезут в твою голову, я помню, — Тереза наконец повернулась, вытирая руки о передник и изучая её лицо колючим взглядом. — Тебе обязательно нужно превращать каждый поход за хлебом в секретную операцию? Без приказов совсем жить не можешь?       Элисон отправила в рот кусок острой колбасы, игнорируя подступившую тошноту и металлический привкус, который никак не желал исчезать.       — Не хочу пускать все на самотек. Пока Чики возит товар, а ты держишь кафе, кто-то должен следить, чтобы цифры сходились.       — Твоя писанина экономит нам четверть ресурсов за счет оптимизации маршрутов, — Тереза хмыкнула, наливая в кружку густой, как деготь, кофе. — Любишь цифры?       — В школе хорошо училась, — Элисон отвела взгляд к окну. — Кому-то нужно считать, сколько нам потратить, чтобы не остаться с дырой в кармане и пулей в затылке.       Снаружи раздался глухой рокот мотора, и тяжелый внедорожник Чики, покрытый коркой рыжей грязи, замер у амбара, подняв плотное облако пыли. Элисон поднялась, оставив недопитый кофе, и вышла на крыльцо, щурясь от бьющего в глаза солнца.       В багажнике сегодня не было оружия — там теснились картонные коробки с немецкой маркировкой медицинского оборудования: списанные блоки для рентгена и платы управления, за которые в частных кабинетах Валенсии платили не задумываясь. Чики молча кивнул и передал Элис одну из коробок, которая оказалась неожиданно тяжелой для своих размеров.       — Для кухни, — он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, где отчетливо виднелись свежие царапины. — Новые фильтры и химия.       Затем он вытащил из глубины багажника небольшую, плотно запечатанную коробку и протянул её, понизив голос так, что его едва перекрывал шум остывающего двигателя:       — Отнеси в подвал. Остальное сам разберу.       Коробка в руках казалась неестественно весомой, и Элисон замерла у самого порога подвала, ощущая, как привычная пульсация в ноге превращается в ритмичный, выматывающий гул.       Весь нынешний мир держался на этих химических опорах — на безымянных блистерах из порта Кадиса, которые Чики доставал у местных контрабандистов за наличные из «оружейной» доли. Честнее, чем врать врачам, и проще, чем пытаться выжить на одной силе воли.       — Эй, заснула?       — Просто прикидываю, куда это поставить, — отозвалась Элисон, крепче перехватывая картонные края и делая шаг в прохладу подвала.       

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Июльская жара выжгла всё лишнее, оставив только сухую кожу и въедливую привычку счищать пыль с зубов кончиком языка. Пустыня здесь находилась на расстоянии вытянутой руки, напоминая о себе тяжелым запахом перегретого камня и монотонным гулом цикад, который к трем часам дня становился единственным звуком в парализованном зноем городе. Элис привыкла спать короткими рывками, пока вентилятор выстукивал рваный ритм, и к началу августа она уже не помнила, каково это — просыпаться в прохладе.       В середине июня на вокзале Севильи жара стояла плотной стеной. Элисон вышла из вагона, сжимая лямку единственной сумки; внутри пара выцветших водолазок соседствовала с тяжёлой жестянкой, набитой таблетками. Дорога до центра в раздолбанном пригородном автобусе, пропахшем дешёвым табаком и кислым потом, оказалась адом; пассажиры крестились на каждом резком повороте, пока водитель выжимал из мотора всё возможное.       Элисон смотрела в окно на выжженные оливковые рощи, чувствуя странную, почти пугающую лёгкость, словно всё прошлое — со всеми приказами и отчётами — весило меньше, чем этот знойный испанский воздух. Но легче от этого не становилось.       В кафе Тереза была одна. Она размашисто, круговыми движениями протирала стойку, когда колокольчик над дверью звякнул, впуская Элисон вместе с облаком дорожной пыли. Тряпка выпала из её рук, шлёпнувшись на пол мокрым комом, а в глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на суеверный страх. Тереза была уверена: Элис, если и появиться здесь, то только тогда, когда за её спиной стоят вооруженные до зубов люди, а не одна — с запавшими глазами и пыльными ботинками не по погоде.       — Мне больше некуда идти, — Элисон с сухим стуком поставила сумку на плитку пола. — Приказов нет. Обратного билета тоже. Если здесь нужны лишние руки, я останусь.       И замерла, ожидая ответа. Тереза долго всматривалась в её лицо, а потом просто молча кивнула на свободный стул и поставила перед ней стакан воды с плавающим в нём куском лимона. Они проговорили до самых сумерек, пока тени от столов не вытянулись по всему залу, скрывая глубокие трещины на штукатурке.       Жизнь на ферме быстро вошла в ритм, напоминающий монастырский — оттого и привычный — устав. Утро начиналось в кафе: Элисон научилась варить «café solo» — густой, чёрный как смоль эспрессо, который обжигал горло и заставлял мозг включаться. Она привыкла игнорировать сальные смешки местных работяг, отвечая на них лишь коротким взглядом, от которого те быстро возвращались к своим тарелкам. Вечером она перемещалась на крыльцо к Чики на ферме — тот мог часами разбирать старый карабин, принадлежащий Хуану при жизни, разложив детали на промасленной ветоши. А Элис просто садилась рядом на щербатую скамью, латая мешки или перебирая овощи.       Деньги на содержание фермы и ремонт кухни в кафе не падали с неба. Связи Хуана не оборвались после его гибели, а просто ушли глубже в подполье подобно корням старых оливковых деревьев. Раз в пару недель на подъездной дорожке останавливался неприметный фургон, и Чики, заметно оживая, уходил в подсобку после сделки.       Элисон быстро вникла в суть дела: торговля железом была здесь такой же естественной частью ландшафта, как апельсиновые и виноградные рощи. Она взяла на себя логистику и проверку товара — пальцы помнили вес и баланс каждой модели, а умение отличать качественную китайскую реплику от оригинала экономило им немало нервов. Просто перераспределение ресурсов. Ничего личного.       Чики ещё весной обнаружил, что старая кладка в дальнем углу фермы скрывает проход в туннели. Хуан присматривал за ними задолго до того, как Феликс решил превратить город в личные владения. Эти подземные ходы превратились в лабиринт из осыпающейся породы и заблокированных выходов. Феликс, укрепляя свои позиции, не поскупился на растяжки и старые мины, сделав туннели смертельной ловушкой для неосторожных.       Элисон настояла на расчистке хотя бы одного безопасного пути. Они работали по ночам, используя старый фонарь и набор щупов . Один из сводов пришлось подпирать тяжёлыми железнодорожными шпалами; дерево жалобно скрипело, принимая на себя вес тонн грунта, но Элис знала, что оно выдержит. Чики ворчал, что это все её паранойя, но послушно таскал вёдра с землёй и камнями, пока она миллиметр за миллиметром проверяла стены на наличие скрытых детонаторов.       — Если кто-то… придёт, они будут ждать, что мы запрёмся в доме, — сказала она, вытирая пот со лба, перепачканного известкой. — А мы просто исчезнем под землёй.       Чики только хмыкнул в ответ, с силой вбивая очередной костыль в породу.       Подвал теперь был оборудован не хуже оперативного центра: стеллажи с сухпайками, ящики с товаром, запас чистой воды и фильтры, которые Элис выменяла у клиента на партию старых оптических прицелов.       Иногда, когда в доме становилось слишком тихо, Элисон спускалась вниз и просто сидела в темноте. Слушала, как в глубине туннелей ритмично капает вода, и пересчитывала пачки наличных в старой жестянке из-под печенья. Интересно, сколько стоит спокойная совесть? Сколько ещё мне здесь просидеть, чтобы узнать?       Ответа не было. Был только список заказов на АК-74, который нужно было подготовить к четвергу, и липкий запах дизельного топлива от генератора.       Элисон знала каждый сантиметр подвала, но спустя месяц её ладони при входе туда мгновенно становились влажными. Стоило переступить порог и почувствовать запах сырого бетона, как реальность начинала двоиться. В тусклом луче фонарика ей мерещилась грузная фигура в углу за штабелями ящиков, а тени от труб на стенах подозрительно напоминали жёсткие кожаные ремни.       Обычно её хватало на несколько минут — проверить уровень масла в генераторе или щёлкнуть тумблером щитка, когда гроза выбивала пробки, и она почти бегом выбиралась наверх, к раскалённому, но понятному солнцу. Просто свет так падает. Это просто угол. Грёбаный пустой угол.       Чики в какой-то момент просто забрал у Элисон ключи. С тех пор он сам проверял уровень масла в генераторе и заправлял бак бензином, и Элис была благодарна ему за этот жест так, как бывают благодарны за вовремя брошенный спасательный круг, хотя внешне это выглядело лишь как обычная смена караула у канистр.       Сам Чики иногда застывал посреди двора, глядя в пустоту остекленевшими глазами, в то время как его рука непроизвольно дёргалась к бедру, пытаясь нащупать привычный вес кобуры, которой там не было. Любой рокот мотора на дороге, скрытой за забором, заставлял его нырять в густую тень навеса, и он мог часами наблюдать за дрожащим маревом на горизонте, выискивая в зное угрозу, которой, возможно, ещё не существовало.       Когда к ферме по ошибке свернул чёрный «Сеат», водитель которого просто пропустил поворот на просёлочную дорогу и теперь пытался развернуться на гравии, Чики среагировал быстрее, чем успел подумать. Он уже стоял за углом амбара, с тихим щелчком взводя затвор и впиваясь пальцами с побелевшими костяшками в цевьё.       Элисон медленно спустилась с крыльца, зажав сигарету в углу рта, и подошла к нему, осторожно накрыв его напряжённое предплечье ладонью.       — Просто турист. Он заблудился. Опусти ствол, Чики. Остынь.              Вечерами, когда Тереза уезжала в город за продуктами, они сидели на щербатых ступенях крыльца и слушали, как остывает небо, окрашиваясь в цвет спелой сливы. Чики ковырял кончиком ножа старую доску, вырезая бессмысленные узоры, а Элисон курила одну за другой, глядя на первые звезды.       — Видела их? — спросил он, не прерывая своего занятия.       — М?       — Теней. В углах. Живут там. Будто мы их с собой в чемоданах привезти из Мексики или откуда-то ещё. Там, где много крови, знаешь? Они там всегда заводятся.       Элисон стряхнула пепел в красную пыль и подперла подбородок рукой, чувствуя, как вечерняя прохлада липнет к коже.       — Нет никаких теней. Мы с тобой как старые собаки на пенсии. Зубы уже не те, чтобы лаять на каждый шорох.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Ферма ютилась на самой окраине района, который патрульные объезжали по широкой дуге; здесь из пейзажа были только выцветший бетон, ржавая колючая проволока и люди, чьи лица не сулили ничего хорошего случайному прохожему. Помидоры на ферме росли неохотно; они впитывали скудную влагу из потрескавшейся земли и яростно сопротивлялись попыткам придать этому месту вид мирного хозяйства, оставаясь мелкими и жёсткими.       Элисон часами выдирала колючие сорняки, ощущая, как земля забивается под ногти, а пот едкими струйками стекает по вискам, оставляя на коже грязные разводы. Рядом Чики с угрюмой сосредоточенностью заливал лунки водой из тяжёлой лейки, выполняя указания Терезы, которая свято верила, что огород — лучший способ не сойти с ума от безделья. Её порой надоедливая настойчивость раздражала и Элис, хотя и напоминала об одном человеке — таком же толковом, кто знал, кому, что и когда поручить.       Утро обычно начиналось с похода на рынок, когда жара уже плавила асфальт, выжимая из узких переулков густой коктейль из запахов пережаренного фритюра и застоявшихся сточных вод. Под ржавым навесом на углу разворачивался местный быт: мощная женщина на пластиковом стуле сосредоточенно красила ногти девице в экстремально короткой юбке, а в паре метров от них тощий парень машинкой стриг наёмника, державшего на коленях зачехлённую винтовку. Слышались резкие выкрики на диалекте и ленивые предложения «отдохнуть», доносившиеся из дверных проемов, занавешенных пыльными бусами, откуда женщины с ярким макияжем высматривали клиентов.       В первые недели Элисон кожей чувствовала их взгляды — тяжёлые, липкие и оценивающие каждый её шаг; для них она была «guiri» — чужаком, который по ошибке забрел в вольер к хищникам.       — Пять евро за эти перцы, — торговец на рынке нагло осклабился, выставляя перед ней корзину с явно привядшими овощами.       Элисон молча отдала деньги, ещё не зная, что красная цена этому мусору — полтора евро в самый базарный день, и когда она вернулась на ферму, Тереза, чистившая рыбу, едва не выронила нож от хохота.       — Тебе скормили налог на глупость, — она вытерла руки о засаленный фартук, качая головой. — Чики, ты видел? Наша воительница проиграла битву за болгарский перец.       Чики, сидевший в тени и чистивший затворную раму, даже не поднял глаз.       — Пусть радуются. Завтра она придёт и заберёт сдачу вместе с прилавком.       Через две недели Элисон уже знала все правила игры: старик Педро отпускает молоко дешевле, если вскользь упомянуть имя Хуана, а у мясника на углу нельзя брать говядину по вторникам — та будет заветренной. Теперь она подходила к тому самому торговцу, клала на весы ровно два евро и смотрела ему прямо в глаза, пока тот сам не отворачивался, пряча свежие перцы в бумажный пакет.       Два раза в неделю они с Чики выбирались на пристань, где среди ржавых торговых судов и пыльных катеров стоял невыветриваемый запах солярки и морской соли. Там их ждали люди с обветренными, дублёными лицами, которые передавали заказы; Элисон проверяла маркировку на ящиках, пока Чики курил, прислонившись к борту, и сканировал горизонт на предмет лишних глаз. Тяжёлые коробки, споры о курсе валют и липкий, едва ощутимый страх, который всё ещё сидел где-то под рёбрами.       Вечера иногда заканчивались в тёмных прокуренных барах, где вентиляторы под потолком просто гоняли горячий воздух по кругу, не принося прохлады. У них было железное правило: один не пьёт. Никогда и ни при каких обстоятельствах.       — Твоя очередь быть трезвой, — Чики пододвинул к ней стакан с теплой водой, в которой плавали остатки льда, а себе заказал холодную канью . — Ненавижу, когда ты смотришь на меня так, будто я сейчас взорвусь.       — Я смотрю на входную дверь, — Элисон сделала глоток, чувствуя, как таблетка, принятая полчаса назад, наконец начинает притуплять боль. — Твоё лицо меня интересует меньше всего.       Она сидела спиной к стене, сканируя зал: группа парней в дальнем углу слишком активно что-то обсуждала, то и дело поглядывая в их сторону. Наёмники или просто местная шпана, решившая проверить границы? В этом гадюшнике разница была невелика.       — Расслабься, — Чики усмехнулся, вытирая пену с губ. — Даже если Хуана нет, его призраки кусаются больно.       — Призраки не умеют нажимать на курок. А я умею.       Один из парней поднялся и направился к бару, нарочито напряжённо двигая плечами; проходя мимо, он намеренно задел плечо Элисон и бросил короткое «perdón», вглядываясь в её реакцию. Она чуть сдвинула сумку на коленях, нащупывая холодную, надёжную рукоять, но не проронила ни слова. Проверяют, насколько мы ещё живы. Хотят знать, прогнили ли ворота фермы.       Когда они возвращались домой под огромными звёздами, Элисон чувствовала, как на плечи наваливается свинцовая усталость от этой постоянной балансировки на канате. Но, как ни странно, этот дискомфорт был ей понятен и даже приятен — здесь всё было честно: либо ты платишь два евро за перец, либо тебе перерезают горло в подворотне.       — Завтра нужно будет собрать лимоны, — подал голос Чики, паркуя машину у амбара. — Тереза хочет сделать лимонад для меню. Поможешь?       — Только если ты сам полезешь на дерево, — отозвалась Элисон, выходя из машины и чувствуя, как сухой воздух обжигает лёгкие. — Я и так сегодня потратила весь запас терпения на этом чёртовом рынке.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      В тот день электрическая сеть, изношенная десятилетиями зноя и солёного ветра, сдалась с коротким треском. Свет в гостиной мигнул, окрасив стены в болезненно-жёлтый, и окончательно погас, вмиг погрузив дом в плотную тишину.       Тереза и Чики уехали в город за партией медикаментов ещё засветло; теперь ферма, обычно наполненная их ворчанием и звоном посуды, казалась огромным гулким склепом, где каждый вдох Элисон отдавался отчётливым эхом в грудной клетке. Она поднялась с кресла. Левое колено тут же отозвалось резким, прицельным укусом боли, заставив её до хруста сжать челюсти. Тяжёлый фонарь щёлкнул в руке, и узкий холодный луч разрезал темноту коридора, высвечивая мириады танцующих в воздухе пылинок.       У самого входа на кухню Элисон замерла. В конусе света на мгновение проступила высокая, неподвижная фигура в массивной экипировке. Широкие, квадратные плечи, характерный, чуть хищный наклон головы и неестественная неподвижность. Снова ты. Всегда вовремя, когда гаснет свет.       Она не отвела луч, заставляя себя смотреть прямо в центр этой тени. Фигура не шевелилась, и когда Элисон медленно моргнула, на её месте оказалась лишь старая вешалка с тяжёлым брезентовым плащом Чики. Ткань едва заметно покачивалась от сквозняка, гуляющего под входной дверью.       Элис двинулась дальше, и тут же её слух уловил новый звук, пробившийся сквозь ровный шум ливня за окном. Это был металлический звон — мягкий, почти ритмичный, словно тонкие цепи медленно волочались по каменному полу. А за ним последовал голос. Мелодичный, вкрадчивый, с тем самым специфическим мягким акцентом, от которого у неё до сих пор непроизвольно сжимались кулаки и холодели кончики пальцев. Он что-то шептал, растягивая гласные, будто читал колыбельную над чьим-то изголовьем.       Элисон замерла, прижавшись лопатками к холодной, облупившейся штукатурке. Фонарь в её руке слегка дрогнул, выхватив кусок стены. Ветер. Просто старые ставни на втором этаже.       Звук повторился — отчётливее и ближе. Элисон сделала шаг к лестнице, готовая увидеть его там — в безупречном, пугающе чистом костюме, с окровавленным скальпелем в холёных руках. Но голос вдруг рассыпался на тысячи мелких брызг дождя, бьющих в стекло, а звон цепей оказался всего лишь ударами плохо закреплённого водосточного желоба о стену амбара.       Элисон опустила взгляд на пол, и луч фонаря скользнул по терракотовой плитке. На языке тут же осел отчётливый, приторный вкус железа. У самого порога, ведущего в подвал, расплывались густые, иссиня-чёрные пятна. Кровь выглядела свежей и тягучей; от неё потянуло тем самым морозным, колючим воздухом, который Элис так старалась забыть. Металлический аромат был настолько плотным, что казался осязаемым, липким туманом, заполняющим лёгкие. Пятна вели вниз, во тьму, за дверь, которую Чики всегда старался держать закрытой.       Элисон сделала глубокий и судорожный вдох, стараясь не захлебнуться этим запахом. Зажмурилась и начала считать удары пульса в висках — раз, два, три, четыре, пять. Когда она открыла глаза, плитка под ногами была девственно чистой. Никакой крови — только серая сухая пыль и пара дохлых мух у плинтуса.       Усталость навалилась внезапно, тяжёлая, как бетонная плита, придавившая плечи. Элис добралась до чердака, не снимая ботинок, и провалилась в ватное, лишённое образов забытье прямо поверх покрывала.       Она проснулась через два часа от резкого, удушливого чувства. Ей казалось, что доски под матрасом вот-вот вспыхнут, что чердак уже охвачен невидимым пламенем, но вместо едкого дыма горелой древесины ноздри заполнил другой аромат.       Тяжёлый, приторно-сладкий ладан, запах восковых свечей и старой, тлеющей бумаги. Аромат похорон и покаяния — совершенно неуместный.       — Какого хрена… — Элис резко села, озираясь в абсолютной темноте.       Она принюхалась: неужели Тереза вернулась и зажгла свечи внизу? Но в доме по-прежнему стояла мёртвая тишина. Ладан забивал лёгкие, вызывая перед глазами навязчивые образы бесконечных рядов поминальных свечей и холодных мраморных плит.       Элис нащупала на тумбочке стакан воды и сделала жадный глоток, но жидкость отдавала медью.

      Нам нужно больше таблеток, Элис.

Нам нужно закончить это сейчас.

      Она достала из заначки в ящике помятый блистер, с трудом выковыряла одну капсулу и проглотила её, чувствуя, как горечь оседает на корне языка. Через двадцать минут мир начал медленно обретать свои истинные границы. Запах ладана отступил, сменившись привычной, душной вонью старого чердака, а тени ушли обратно в углы, снова сворачиваясь там безобидными клубками пыли.       Когда на первом этаже хлопнула тяжёлая входная дверь и послышался приглушенный мат Чики, ругающегося на промокшую насквозь обувь и отсутствие света, Элисон почувствовала, как тиски наконец разжимаются. Она поднялась и начала спускаться вниз.       Где-то в глубине коридора, там, где фонарь больше не светил, плащ на вешалке выглядел слишком похожим на чужую, замершую тень. Она всё ещё ждала.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Церковь Сан-Хуан-дель-Больница была выстроена из того же тяжёлого серого камня, что и местная окружная тюрьма, и внутри она пахла въевшейся в поры стен плесенью и застарелым воском, который десятилетиями наслаивался на холодные плиты пола. Стоило Элисон переступить порог, как могильная прохлада нефа мгновенно слизнула с её кожи липкий дорожный жар, а звуки улицы — шум мотоциклов и крики торговцев — растворились в гулкой тишине.       Чики на службу не пошёл — он демонстративно остался у входа, цедя сквозь зубы, что от запаха ладана у него начинает невыносимо чесаться старый шрам на скуле, а вот Тереза двинулась в полумрак уверенно и привычно, как завсегдатай этого места. Она миновала ряды пустых скамей с тем хозяйским видом, с каким заходила на собственную кухню, и высыпала горсть монет в прорезь ящика для пожертвований. Медь отозвалась коротким звоном, эхом разнёсшимся под сводами, заставляя Элисон непроизвольно втянуть голову в плечи.       Она прислонилась к массивной колонне, закинув голову и рассматривая фрески, где пухлые ангелы с симметричными, равнодушными лицами взирали на копошащихся внизу грешников с высоты нарисованных небес. Если бы они действительно существовали и видели, что здесь творится, то давно сложили бы крылья и подали в отставку.       Пока тянулась месса, Элис просто ждала, стараясь не вдыхать слишком глубоко этот приторный воздух. Настоящая цель её визита скрывалась за тяжёлой дубовой дверью в ризнице, где в тесных подвальных помещениях мистер Гонсалес — человек выдающейся широты души и ещё более выдающейся талии — вёл бухгалтерию, от которой у любого честного инспектора Интерпола случился бы мгновенный инфаркт. Гонсалес был патологически тучным, потел даже в подвальном холоде и обладал манерами старьёвщика, который изо всех сил пытается казаться аристократом, прикрывая свою жадность священными текстами и позолоченными крестами.       После того как Феликс превратил Валенсию в бойню, а Хуан отправился кормить червей в мексиканскую землю, бизнес Гонсалеса по торговле «железом» и сомнительной фармацевтикой пошёл трещинами. Спецслужбы вычищали остатки картелей с яростью сектантов, и только запутанные офшоры да статус святого места позволяли Сан-Хуан оставаться на плаву.       — Дочь моя, поставки задерживаются, — выдохнул Гонсалес, когда Элисон наконец спустилась к нему после мессы в душный, забитый ящиками и свечами кабинет.       Он вытер шею засаленным платком, который когда-то, возможно, был белым, и его маленькие, заплывшие жиром глаза забегали по полкам, старательно избегая прямого взгляда. Элисон бросила взгляд на то, как дрожат его пухлые пальцы, перебирающие стопку накладных, и как капля пота медленно ползёт по его виску, оставляя блестящий след в тусклом свете лампы.       — Полиция полностью перекрыла портовую зону — мышь не проскочит. Нам всем нужно набраться терпения и молиться, — добавил он.       — Твоя одышка тяжелеет, когда ты говоришь о полиции, Гонсалес. Нашёл покупателя пожирнее? — Элисон сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Кто-то из выживших псов Феликса предложил цену выше, и ты решил, что мы подождём?       Элис оперлась ладонями о край заваленного бумагами стола и наклонилась ниже, вглядываясь в его расширенные зрачки. Внутри неё, где-то на уровне старых инстинктов, проснулся зуд: пальцы требовали скрутить этого борова, впечатать его лицом в конторку, вытрясти из него правду вместе с зубами и вызвать опергруппу, чтобы вскрыть тайники под алтарем.       Но стрелка морального компаса давно перестала указывать, беспорядочно вращаясь в пустоте.       — Слушай внимательно, святой отец. Меня не интересует твоя жадность и твои логистические сказки. Если в пятницу вечером я не получу свои блистеры, а Чики — свои карабины, я лично приду сюда не за причастием. Я знаю, в каких банках ты прячешь десятину от своих грязных сделок, и знаю, какой длины язык у местных фараонов , когда им предлагают сдать жирного посредника в обмен на премию. Ты задохнешься в собственной камере раньше, чем успеешь заказать обед.       Гонсалес судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся под слоями жира. Он несколько раз открыл и закрыл рот, напоминая выброшенную на берег рыбу, а затем медленно выдвинул нижний ящик стола.       — Пятница. Всё будет в пятницу, обещаю, — пролепетал он, выкладывая на сукно знакомые белые упаковки.       Вернувшись в главный зал, Элис застала Терезу у массивного медного канделябра; свет свечей дрожал в её зрачках, а рядом с привычными огоньками за упокой Хуана и здоровье Чики сегодня горело ещё несколько свечей — больше, чем обычно.       — Для кого они? — спросила Элисон, подходя вплотную. Длинное штапельное платье Терезы едва заметно колыхнулось от сквозняка, прошедшего по полу.       — Для тех, кто не успел дожить до первой седины, — Тереза не обернулась. — Мой сын, — она аккуратно поправила одну из свечей, которая начала крениться в сторону, пачкая медь воском. — Давным-давно. Любил море и всегда забывал закрывать окна на ночь, сколько бы я ни просила.       — Это… Феликс? — вопрос сорвался с губ Элисон прежде, чем она успела его взвесить.       Тереза лишь плотнее сжала губы, не ответив ни словом, ни жестом, но её плечи едва заметно вздрогнули, словно по ним полоснуло ледяным ветром из открытого склепа.       Они покинули церковь в полном молчании, и солнце тут же ударило в глаза, заставляя болезненно щуриться и снова привыкать к запаху раскалённого асфальта. Чики курил у входа, брезгливо сплёвывая на серый пыльный тротуар.       — Завтра едем в порт, — бросил он, щелчком отправляя окурок в урну и направляясь к машине. — Прошли новости, что катер из Марокко придет раньше графика.       — Поедем, — отозвалась Элис, чувствуя в кармане твёрдые ребра блистера.       На мгновение ей стало физически тошно от того, что её облегчение куплено на деньги, прошедшие через руки человека вроде Гонсалеса.       В месте, которое должно было быть чистым.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Лопасти вентилятора на потолке чердака вращались с мерным хрустом, точно перемалывали застоявшийся воздух вместе с хлопьями серой пыли. Элисон сидела на краю матраса. Мокрая ткань футболки стягивала её лопатки, а по позвоночнику, пробивая путь через липкий слой пота, медленно ползла капля. Под коленной чашечкой правой ноги ожил привычный ритм: тупая, выматывающая пульсация выжигала нервные окончания, поднимаясь выше, к бедру.       Она вцепилась пальцами в край кровати. Заноза впилась под ноготь, но Элис только сильнее прижала ладонь к грубому дереву, концентрируясь на новой, острой точке.       Снизу, со двора, донёсся резкий вибрирующий скрежет — Чики в очередной раз дёргал ворота, пытаясь выровнять деформированную петлю. Резкий короткий звук бил прямо в виски, заставляя челюсть смыкаться до хруста, пока во рту разливался знакомый привкус железа: Элис снова прокусила щеку с внутренней стороны. Хватит. Сойду с ума раньше, чем дождусь ночи.       Она поднялась, и сустав отозвался сухим щелчком, когда вес перешёл на другую ногу. Пол, напитавшийся дневным зноем, жёг подошвы ступней. Элис доковыляла до умывальника, плеснула в лицо водой и уставилась на свои руки, по которым стекали мутные капли.       На кухне воздух оказался ещё тяжелее: здесь к жаре примешивался плотный дух жарящегося на оливковом масле чеснока и сырой рыбы. Тереза с размаху вогнала широкий нож в спину крупного горбыля; чешуя, похожая на мелкие слюдяные пластинки, полетела на стены, прилипая к засаленному кафелю. В слое жира на плитке вязли и дробились пыльные солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узкое окно.       Тереза надавила на обух, и хребет рыбы переломился с отчётливым влажным треском. Отрезанная голова с мутным и остекленевшим глазом осталась на доске, уставившись в потолок. Тереза даже не вытерла лезвие сразу, только перехватила нож ближе к рукояти и посмотрела на Элисон мельком, поверх плеча.       — У тебя даже тряпки лежат по линейке, Элис, — она кивнула на то, как аккуратно Элисон сложила полотенце, выравнивая края по идеальной линии. — Слишком много порядка для этого дома. Привычка?       — Вроде того.       Элис убрала руки за спину, смотря на стол, на скользкую кожу рыбы, тонкую белую жилку жира у разреза.       — В твоей семье были военные? — Тереза смахнула потроха в ведро.       — Был… кое-кто. Надел сутану сразу после дембеля, — Элисон посмотрела на мутный глаз рыбы в ведре. — Порядок был везде.       Тереза коротко кивнула, и Элис подошла к окну, наблюдая, как Чики во дворе пинает колесо внедорожника и как его спина под мокрой футболкой мелко вздрагивает. Тереза сняла с доски очередной кусок чешуи и бросила его в раковину.       — Пойдём в сад, — кивнула она на дверь. — Олеандры зарастают. Тля сожрёт их до сиесты , если не обрезать.       Жара снаружи ударила по лёгким, заставляя сделать короткий, неглубокий вдох. По ржавой сетке тянулись кусты олеандра с нежно-розовыми цветами и толстыми листьями, на которых уже сидели мелкие светлые точки тли. Элисон остановилась перед одним из них.       Сок олеандра был ядовитым. Хватило бы одной горсти листьев, чтобы сердце начало сбоить. Прекрасное растение. Живёт, а трогать нельзя.       — Твоя мать… — Тереза срезала почерневший стебель, не глядя на Элис. — Всё ещё в Англии?       — Не знаю. Давно не видела.       Элисон сорвала цветок красной герани и сжала его в кулаке — лепестки смялись, выделяя мутный и приторный сок. Она разжала пальцы, и раздавленный бутон упал в пыль под ногами.       — В церкви Гонсалеса прохладно, — Тереза сплюнула в пыль, вытирая лезвие секатора о край фартука. — Стены в метр толщиной. Там можно просто сидеть. Это успокаивает. Тебе бы не помешало.       — Гонсалес торгует патронами прямо под алтарем. Грязный бизнес.       — Я же хожу туда не за молитвой. И ты тоже. Тебе нужны таблетки. Гладкие, белые колеса… Бог тут ни при чём. Злишься, что тебя заставляли стоять на коленях, пока другие дети играли в мяч?       — Торговля стволами в тени распятия? Такая вера мне не нужна. Грязная.       — И молитвами, и патронами, — Тереза срезала сухой лист. — У каждого своё хобби. Зачем тогда ходишь туда, раз не нужна?       Элис откинула ветку в сторону, и та шлёпнулась о землю, задев пыльный камень.       — Думаешь, я верю во все эти сказки про райские кущи и прощение грехов для таких, как мы? Мне нравится запах воска и то, как там прохладно, когда на улице плавится асфальт, понимаешь?       — Порядок и торговля стволами под крестом — разные вещи.       — Смотря кому продавать, — Тереза пожала плечами. — Ты злишься на запах лукавства? Или на саму церковь?       Они вернулись в дом, когда в углах кухни уже затаилась тяжёлая полутень. Тереза достала из шкафа бутылку красного вина и два стакана с толстым дном; стекло со стуком ударилось о дерево столешницы, а рубиновая жидкость наполнила емкости. На её поверхности задрожали мелкие круги от вибрации — Чики во дворе наконец-то рванул трос газонокосилки, и мотор взвыл, заполняя воздух едким синим дымом.       — Пей, — Тереза пододвинула стакан.       — Это лицемерно, — бросила Элисон, подходя к столу и беря свой стакан со слегка сколотым краем. — Насчёт веры.       Тереза вернулась к мойке, всаживая нож в хребет очередной рыбы с отчётливым хрустом. Элисон сидела неподвижно, наблюдая за тем, как солнечный луч медленно ползёт по засаленной плитке пола.       — Мы все здесь те ещё лицемеры, — Тереза сделала глоток, прикрыв глаза. — И я не делаю вид, что лучше тебя или того парня со шрамом на углу рынка. Который собственного отца кротам сдал , помнишь? — она со звоном поставила стакан на стол, выдохнув и подняв глаза. — Просто иногда нужно место, где можно посидеть в тишине и на десять минут притвориться, что ты — это не ты. Разве ты пошла вчера туда не за этим?

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      На следующее утро Элисон проснулась задолго до будильника, когда сизый туман наползал со стороны низин, обтекая корявые кусты томатов и оседая на их листьях росой. Она села на матрасе, дожидаясь, пока кровь прильнет к ступням, вызывая в ноге серию мелких и колючих спазмов.       Элис застегнула молнию ветровки до самого подбородка, чувствуя, как утренняя сырость пробирает до костей, и вышла на крыльцо. Тереза уже стояла внизу, в густой тени старой оливы; на голове у неё был повязан темный платок, закрывавший уши и часть лба. Она не оборачивалась, глядя в сторону ворот, где в тумане угадывался приземистый силуэт внедорожника. Из его выхлопной трубы вырывались клубы серого едкого дыма, который стелился по земле, смешиваясь с испарениями почвы.       — Подожди, — бросила Элис.       Она спустилась по ступеням, стараясь не хромать слишком заметно. Тереза уже взялась за ручку двери, когда Элисон подошла вплотную, молча обошла машину и дёрнула на себя заднюю дверь: внутри, на сиденьях, в беспорядке валялись мешки с цементом, обрывки арматуры и какой-то строительный хлам, присыпанный мелкой известковой пылью. Чики мазнул по ней взглядом через зеркало заднего вида, но промолчал, лишь чуть сильнее сжав пальцами руль.       Когда они вошли в прохладный сумрак церкви, Элис осталась у самого входа, прислонившись спиной к шершавому, ледяному камню стены. Из глубины ризницы доносился приглушённый голос Гонсалеса — он негромко, но яростно спорил с кем-то о цене за партию груза.       — Пятьдесят ящиков. Семь-шестьдесят два, не меньше. Цена не обсуждается, — долетело из-за шторы.       Элисон закрыла глаза. Ей было плевать на детали контрабанды, на партию патронов и на то, сколько грехов Гонсалес отпустит себе сегодня вечером. Она медленно сползла по стене, пока не оказалась в полуприседе — в таком положении натяжение связок в колене немного ослабло. Ей хотелось, чтобы прохлада старых камней поскорее впиталась в кожу и медленно приглушила пульсирующую боль.       Где-то наверху, в стропилах, заворочались птицы, шурша крыльями по сухому дереву.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Вечер на ферме замер, не считая монотонного стрекота цикад. Тереза расположилась на веранде, низко склонившись над миской; сухие створки стручковой фасоли лопались под её загрубевшими пальцами с костяным хрустом, перекрывающим вечерние шорохи.       Элисон сидела на нижней ступени, втирая гуталин в поцарапанную кожу ботинка. Раз в несколько недель она начищала их несмотря на то, что носила только кеды и кроссовки.       — Чики и Хуан называли тебя офицером. Это правда? У тебя были люди в подчинении?       Элисон замерла, глядя на своё бледное, искажённое отражение в мутном чёрном глянце мыска, который она только что вывела до зеркального блеска.       — Нет.              Она снова взялась за щётку, делая короткие, резкие движения.       — Когда я работала с Прайсом, я была никем.       — Я не о Прайсе, Элис, — Тереза откинула назад выбившуюся прядь седых волос, и её пальцы на мгновение замерли над фасолью.       — Я однажды… — Элисон с силой прижала щётку к ранту, чувствуя, как напрягаются мышцы предплечья, — убрала того, с кем ещё вчера сидела за одним столом. После такого погоны начинают жечь кожу, Тереза. Буквально.       Через несколько дней, в воскресенье, они снова оказались в тяжёлых сводах церкви на вечерней службе. Тереза привычно обходила боковой алтарь, зажигая тонкие свечи; их слабые и дрожащие огоньки множились в золотых окладах икон, выхватывая из темноты суровые лики. Элисон стояла в нескольких шагах, засунув руки в карманы и изучая тонкую трещину в росписи на потолке — она змеилась через всё нарисованное небо, рассекая лицо одного из святых надвое.       — Поставь ещё одну, — негромко произнесла Элис, когда Тереза уже собиралась отойти от догорающего подсвечника. — За моего друга.       Рука Терезы на мгновение зависла в воздухе, но она тут же потянулась к новой свече, выбирая её из общей связки с какой-то нехарактерной ей осторожностью. Она закрепила её в свободном металлическом гнезде, среди леса других горящих фитилей, которые уже успели оплыть тяжёлыми каплями.       — Как его имя? — спросила она, чиркая спичкой — сухое дерево вспыхнуло, осветив глубокие морщины у её глаз.       Элисон смотрела, как робкое, почти прозрачное пламя охватывает фитиль, постепенно набирая силу и вытесняя тень с медного основания.       — Майкл.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Старый внедорожник Чики с натужным воем карабкался по разбитому серпантину, пересчитывая каждую выбоину раскалённым мостом. В салоне стоял густой шлейф из запахов перегретого моторного масла, дорожной пыли и дешёвой сосновой «ёлочки», которую Элис недавно прикупила на рынке. Она сидела неподвижно, вжимая в колено запотевшую бутылку с ледяной водой — единственный барьер между ней и тридцатью пятью градусами за бортом, пока кондиционер издавал предсмертные хрипы и выплёвывал порции сухого, едва тёплого воздуха.       Кладбище Парк де ла Пас венчало вершину холма, открытое всем ветрам, которые вместо обещанной прохлады приносили лишь новые порции колючей рыжей взвеси. Чики заглушил мотор в куцей тени одинокого кипариса и, не проронив ни слова, направился к багажнику, откуда извлёк видавшее виды пластиковое ведро и набор жёстких щёток.       Элисон выбралась из машины, прищуриваясь от агрессивного белого света, который рикошетил от надгробий. Она бросила взгляд на безупречно белую мраморную плиту с именем Хуана, зная, что под ней, там, внизу, нет ничего, кроме сухой земли. Пустота. Кенотаф. Просто дорогая заплатка на дыре в земле, чтобы живым было не так тошно и страшно.       Они дошли до участка, выкупленного Хуаном ещё при жизни: плита сияла белизной, но Чики всё равно опустился на колени, принимаясь скрупулёзно сметать лёгкий налёт жёсткой щетиной.       — Знаешь, — подал он голос, не прерывая работы, — мне до сих пор казаться, что это чей-то хреновая шутка. Что он вот-вот выйти из-за того склепа, щёлкнуть зажигалкой и спросить, какого хрена мы тут застряли.       Элисон стояла чуть позади, глубоко засунув руки в карманы штанов и чувствуя, как ткань липнет к коже. Ответы, которые вертелись на языке, были слишком острыми: Хуан остался в Мексике, в тех проклятых горах, где Тени Грейвза не оставили после себя даже имён, не то что тел.       — Не могу принять, что он там совсем один, — продолжал Чики. — Что эти мрази просто свалить его в общую кучу с мусором или бросить в каком-нибудь карьере. Он заслужил нормальную землю. Нашу землю.       Внутри Элисон зашевелился холодный, тяжёлый ком. Вина никогда не была логичной; она не распределялась поровну между выжившими, а просто накрывала лавиной, перекрывая кислород. Мы просто сдали его. Выписали чек на его жизнь, сложили вдвое и даже не стали ждать сдачи.       Чики замер, уставившись на выгравированные цифры дат, пока его широкие ладони мелко дрожали, до белизны сжимая дужку ведра. Элисон увидела, как поползла красная сетка по его белкам, молча опустилась рядом на корточки, взяла вторую щетку и принялась за боковую грань памятника.       — У него был неплохой вкус на мемориалы, — она попыталась выдавить подобие усмешки, чувствуя, как пересохло в горле. — Белый мрамор выглядит дорого. Соседи по участку лопаются от зависти.       Чики выдал короткий, надтреснутый смешок и вытер нос тыльной стороной руки, на которой уже запеклась пыль.       — Шеф любить, чтобы всё было por todo lo alto , — пробормотал он, возвращаясь к чистке.       Элисон заметила, как крупная капля пота сорвалась с виска Чики и упала на плиту, мгновенно исчезнув в пористой структуре камня. Ей хотелось сказать ему, что другого выхода не было, что Грейвз приставил нож к горлу каждого из них, но это была бы та самая офицерская ложь — стерильная и удобная, которой так легко латать дыры в собственной чести. Мы могли попытаться. Но не стали.       — Я иногда вижу его… во сне, — тихо произнёс Чики, ополаскивая тряпку в мутной воде. — Всегда с сигаретой в зубах и просит пить. А я стою рядом и не могу даже руки поднять. Просыпаюсь, а во рту вкус пепла.       Элисон закончила свою сторону и поднялась, чувствуя, как штанина прилипла к бедру. Чики ещё пару минут неподвижно сидел на коленях, гипнотизируя взглядом пустое надгробие, затем медленно выпрямился, расправил плечи и шумно выдохнул.       — Поехали, — бросил он, избегая встречного взгляда. — Тереза ждать к обеду. Если мы опоздать, она устроить нам личное кладбище прямо на кухне.       Когда они садились в раскалённое нутро внедорожника, Чики на секунду замер, держа руку на ключе зажигания, но так и не повернув его.       — Спасибо, что поехала со мной, — буркнул он под нос и тут же резко крутанул стартер.       Элис промолчала, глядя в окно, и машина рванула с места, поднимая густое облако рыжей взвеси, которая медленно осела на белоснежный мрамор.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Чики возился с выпотрошенным нутром генератора, вытягивая из обмотки оплавленные и почерневшие куски меди. Элисон устроилась рядом на перевёрнутом пластиковом ящике из-под апельсинов; она лениво вертела в пальцах старый рожковый ключ, ощущая кожей оседающую на металле маслянистую взвесь.       — Как ты вообще оказался у… ну, у Хуана? — спросила она, когда Чики в очередной раз хрипло выругался на сорванную резьбу.       Чики не поднял головы сразу — сначала вытер ладони о серую ветошь, которая когда-то была его футболкой, и только потом посмотрел на Элисон исподлобья. Иногда его взгляд сохранял свинцовую тяжесть, но она научилась не отводить глаза, даже когда по позвоночнику пробегал знакомый холодок. Временами Элис казалось, что он вот-вот сорвётся, вскинется и разнесет всё, что попадётся под руку, но с ней он всегда держал дистанцию и странную, ломаную вежливость.       — Отец работать на него, я, кажется, говорил? — Чики пожал плечами. — Выбор невелик. Я с десяти лет таскать коробки, в которые умные люди не заглядывать.       — Твой отец вместо того, чтобы отправить тебя в школу, просто сунул тебе в руки ствол?       Чики коротко усмехнулся, резким движением затянул последнюю гайку и отбросил ключ в сторону — инструмент ударился о бетонный пол с дребезжащим звоном, который ещё несколько секунд вибрировал в ушах.       — Нет другого выхода, — он встал, разминая затёкшую шею. — Работа на шефа значит, что к нашей двери не прийти люди Феликса, чтобы вырезать всю семью ради забавы. Даже когда отца не стать, нас не выставить на мороз. Шеф платить за аренду, шеф решать проблемы с полицией.       Он подошёл к заляпанному маслом верстаку, где на куске газеты лежал его обед — подсохшая горбушка и пара сморщенных оливок. Тебе дают иллюзию безопасности в обмен на твою совесть, и ты берешь её, потому что альтернатива — это грязная канава с дыркой в затылке.

Знакомая история, Элис?

      Элисон промолчала, разглядывая слой пыли на своих ботинках.       — Я благодарен ему. Серьёзно, — Чики отправил оливку в рот и начал жевать, глядя куда-то сквозь стену сарая. — Благодаря ему я не сдох в пятнадцать и теперь сам могу защитить тех, кто остался. Хотя защищать-то… почти некого.       — У тебя же бабушка в городе, — вскинулась Элисон, вспоминая его недавнюю отлучку. — Ты ездил к ней на прошлой неделе.       — А, abuela… — Чики покачал головой, и на его лице на мгновение проступила улыбка. — У неё… как это сказать? Темперамент такой, её бояться даже местный пастор. Она до сих пор думать, что я вкалывать на мебельной фабрике. Держит под подушкой старый нож и обещает перерезать горло любому, кто наступить на её герань. Иногда я думать, что это ей нужно меня защищать.       Он замолчал, уставившись в открытый дверной проём, где дрожало ослепительное марево полудня, и судорожно сжал кулаки. Так сжимают поручень, когда почва уходит из-под ног. Или когда пытаешься удержать жизнь, которая никогда не принадлежала тебе полностью.       — Привет передавай ей в следующий раз, — бросила Элисон через плечо, поднимаясь с ящика и направляясь к выходу. — И скажи ей, чтобы герань берегла.              — Она и без меня справится, — догнал её голос из полумрака сарая, перекрываемый очередным металлическим лязгом.       Элисон вышла на солнце — жара тут же вцепилась ей в горло тяжёлой хваткой, выбивая из головы мутный туман.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Воздух в кафе к полудню застаивался, пропитываясь запахом кофейных зёрен и раскалённой пыли, которая залетала с улицы при открытии двери. Элисон стояла за стойкой, протирая один и тот же участок липкого пластика серой тряпкой.       Колокольчик над дверью звякнул, издав короткий, надтреснутый звук, и в помещение вместе с порывом зноя вошёл человек. Он двигался медленно, чуть сутулясь, а его поношенные армейские ботинки оставляли на плитке чёткие пыльные следы. На нём был накинут серый пыльник, из-под которого виднелся помятый воротник халата, некогда бывшего белым, а теперь покрытого сетью невыводимых бурых пятен в районе манжет.       Элис замерла, не убирая руку с тряпки.       Рамон остановился у стойки, и до неё мгновенно донёсся резкий и пронзительный запах мяты, перемешанный с тяжёлым, металлическим ароматом антисептиков. На его левом запястье вместо часов был туго намотан тот самый армейский жгут. Рамон тяжело опёрся локтями о пластик и прерывисто, с характерным сухим хрипом в лёгких, выдохнул.       — Hola, — ухмыльнулся он одним уголком губ, вскинув ладонь с двумя согнутыми пальцами.       Элис молча кивнула на пустой стакан, стоящий на стойке, и налила в него прохладной воды.       — Рамон. Чики говорил, ты перебрался в Андалуссию.       — Пацан много болтает. Пришлось сменить климат. Стало слишком много свободных радикалов с ножами в печёнках, — Рамон достал из кармана пластиковую баночку, вытряхнул на ладонь маленькую белую таблетку и принялся энергично её жевать. — Dáme un café. Чёрный. Как твоя совесть.       Он замолчал, вглядываясь в лицо Элис.              — Хромаешь. Таблетки местного пастора-идиота — это мел. Ты пьёшь мусор.       Элисон отвернулась к кофемашине, чувствуя, как мышцы шеи каменеют под его взглядом. Пар из трубки вырвался с шипением, обжигая пальцы, но она даже не вздрогнула.       — Работает — и ладно.       — Пока не откажут почки, — Рамон протянул руку через стойку и положил на пластик мятную пастилку. — Жуй. А то от тебя несёт этой химией за версту.       Колокольчик звякнул снова, и в кафе вошла высокая женщина в тёмно-синем платье, с волосами, собранными в тугой, аккуратный пучок на затылке. Она остановилась в нескольких шагах от Рамона, положив руку на его плечо коротким жестом.       Лусия посмотрела на Элисон, кивнула, и край её тонких губ едва заметно дрогнул.       — Значит, довезли, — негромко произнесла ровным голосом Васкес. — Тот листок бумаги долго жёг мне карман, Элисон.       — Ты рискнула, — Элис поставила перед Рамоном дымящуюся чашку, и кофе выплеснулся на блюдце мелкой чёрной лужицей. Она слегка улыбнулась, упираясь ладонями в стойку. — Спасибо. Даже не знаю, кого благодарить из вас больше.              — Рамон был… убедителен, — помедлила с ответом Лусия и села на высокий табурет рядом. — Пришлось импровизировать.       Рамон сделал глоток кофе, поморщился от жара и обернулся к ней.       — Она всё еще жива только благодаря тому, что у неё кости из титана, — он перевёл взгляд на Элис. — Мы теперь работаем на лодочной станции, в старом ангаре. «Reparación de barcos y motores».       — И людей, — добавила Лусия, глядя в окно на проезжающий пикап. — У нас есть мобильная операционная в кузове старого «Iveco». Спецслужбы туда не заглядывают. Грязным парням тоже нужны швы.       Рамон достал из-под халата ещё одну пачку мятных леденцов и бросил её на стойку перед Элис.       — Если твоё колено решит окончательно рассыпаться в труху — приходи.       Он поднялся, оставив на стойке несколько мятых купюр, а Лусия последовала за ним, поправляя сумку на плече. Они вышли в раскалённый полдень, и Элис увидела сквозь засиженное мухами стекло, как они садятся в обшарпанный фургон, припаркованный в тени чахлого дерева.       Она взяла мятный леденец, сорвала обертку и отправила его в рот. Резкий холод мгновенно ударил в носоглотку, перекрывая запах кофе и старой пыли. Элисон смотрела на пустой стакан Рамона, на дне которого осталась густая коричневая жижа. «Ремонт моторов». Ясно.       Она вернулась к стойке и снова взяла тряпку, протирая кофемашину.       

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Лондон превратился в ловушку в ту самую секунду, когда монитор в палате Эванса вытянулся в ровную зеленую линию. Элисон понимала: у нее нет времени на рефлексию или долгие сборы. Бюрократическая машина Скотленд-Ярда неповоротлива, но если они сопоставят личность посетителя и внезапный отказ оборудования, за ней придут.       Продажа квартиры прошла по сценарию экстренного кэша: риелтор в дешёвом костюме, учуявший запах отчаяния и больших комиссионных, оформил сделку через инвестиционный фонд за четыре дня — цена была ниже рыночной, но деньги упали на счёт почти мгновенно. Недели пролетели в кипах бумаг с осознанием того, что четыре стены в Челси стоят целое состояние, если тебе больше не нужно там прятаться.       Элис не торговалась и не оставила себе ни пенни: транзакция на счёт матери ушла под видом пожизненного содержания, закрывая финансовый вопрос Элизабет навсегда. Как Элисон и хотела.       Сборы заняли всего одну ночь. Квартира стремительно пустела, обнажая пыльные углы и забытые под диваном мелочи. Старые альбомы и пара книг уехали курьерской службой обратно в Марлоу, а всё остальное, включая тот самый журнальный столик с уродливой царапиной, отправилось на помойку или осталось гнить в пустых комнатах.       Телефон не умолкал: звонили из бывшего полка, из смежных подразделений, даже какие-то сомнительные кадровики из ЧВК, учуявшие запах свободного агента. Были предложения пройти курсы повышения квалификации и даже вакансия инструктора, о которой говорил Прайс. Элисон блокировала всех. Каждый входящий с незнакомого номера вызывал лишь раздражение, сравнимое с жужжанием назойливой мухи, которую хочется поскорее прихлопнуть.       В записке Эванса содержался предельно ясный ультиматум для Коллинза: либо лицензия Анны восстанавливается в течение сорока восьми часов, либо доверенные лица Эванса сливают в сеть подробную историю его финансовых махинаций и связей с сомнительными фармацевтическими лоббистами. Элисон знала, что такие люди, как Коллинз, понимают только язык угроз, подкреплённых конкретными цифрами, потому, передавая в спешке записку Джулс, была уверена, что это сработает.       Уже сидя в аэропорту, она зашла на сайт клиники через VPN: в списке сотрудников, между фамилиями педиатра и хирурга, снова значилась Анна. Элисон закрыла вкладку и почувствовала, как внутри что-то едва заметно щёлкнуло.       Лицензия восстановлена. Долг закрыт.       Вылет из страны был вопросом чистой математики и знания системных дыр. В госпитале Святой Марии в ту ночь сошлись все звезды: система регистрации посещений в отделении интенсивной терапии висела третьи сутки из-за обновления ПО, а журнал вёлся вручную на стойке, где засыпала уставшая медсестра. Элисон, уходя, просто вырвала страницу с последними тремя записями.       Камера в крыле, где лежал Эванс, была развёрнута к стене — официальный отчёт позже назовёт это «халатностью при плановом обслуживании». В базе авиакомпании она прошла по своему второму имени, которое почти не фигурировало в армейских архивах. Для пограничника в Хитроу она была лишь очередной туристкой в синем пальто, решившей сбежать от лондонской сырости в Испанию.       В вечерних таблоидах уже начали мелькать заголовки о «трагической кончине героя войны», а в кулуарах МИ-5 поползли слухи, что смерть полковника Корпуса инженеров выглядит слишком уж своевременной.       Бюрократия — медленный зверь, неповоротливый и склонный к ошибкам. Пока офицеры допивали свой кофе и решали, стоит ли вызывать на допрос «ту женщину в пальто», Элисон уже арендовала старый «Сеат» в аэропорту Барахас, растворяясь в пыльных дорогах Андалусии.       Смерть Эванса была удобна слишком многим «сверху», чтобы кто-то действительно хотел докопаться до истины. Расследование, скорее всего, заглохнет через месяц, осев пылью в архивах, а Элисон к тому времени уже забудет, как звучит её настоящее имя.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Сырость подвала впивается в кожу ещё до того, как зрение адаптируется к вязкой темноте. Элисон делает шаг внутрь, и тяжёлое полотно двери за спиной захлопывается с глухим звуком, отсекая последний намёк на сквозняк. Она не успевает коснуться кобуры — пространство вокруг вдруг схлопывается, сопровождаясь резкой вспышкой, и тело становится чужим и неповоротливым. Грубые ремни плотно обхватывают её запястья и лодыжки, прижимая к ледяному металлу стула.       В полумраке проступает силуэт. Он выныривает из густых теней, бесшумно сокращая дистанцию. Светлая, почти белая челка падает ему на лоб, оттеняя загорелую кожу, по которой рассыпаны мелкие родинки и едва заметные, как нити паутины, старые шрамы. На нем чёрная форма, выглаженная с такой педантичностью, что складки кажутся бритвенно-острыми.       Он подходит вплотную, и Элис захлёбывается запахом стерильной чистоты — дорогого мыла и едва уловимого стирального порошка. Его ладони, на удивление мягкие и сухие, почти невесомо ложатся ей на макушку. Он медленно ведёт ими вниз, заправляя выбившиеся пряди волос за уши с нежностью, от которой по позвоночнику пробегает электрический разряд.       — Ты всегда была такой упрямой, — голос звучит над самым ухом, мелодичный, вкрадчивый, способный убаюкать, если на секунду забыть, чьи связки его рождают. — Я скучал, Элис. В мире стало слишком тихо без твоего крика.       Элисон дёргается, пытаясь отстраниться, но его руки продолжают. Он не причиняет боли — пальцы едва касаются линии её челюсти, спускаются к пульсирующей жилке на шее и задерживаются на плечах, прежде чем скользнуть ниже, к талии и бёдрам. Коллекционер, касающийся редкого экспоната. Не смотри на него. Только не в глаза.       Он опускается на корточки прямо перед ней, и Элис невольно опускает взгляд. В его тёмных, почти чёрных глазах стоит влага, которая странно, болезненно блестит в скудном свете подвала.       — Почему ты не осталась? Тебе ведь было хорошо там, со мной. Мы могли бы закончить всё это вместе. Сжечь этот чёртов мир.       Он берет её скованную ладонь в свои, ласково потирая большой палец о тыльную сторону, словно пытаясь согреть замёрзшую птицу. Его кожа под лампами кажется неестественно гладкой и лоснящейся, а мягкая линия светлой щетины на подбородке едва заметно подрагивает от сдерживаемых слёз.       — Ну почему ты оказалась такой же, как он? Почему? Бросила меня. Предала точно так же. Вы все обещаете верность, а потом уходите в темноту, оставляя меня разгребать пепел.       Элис застывает, глядя на его слёзы, которые теперь медленно скользят по загорелым щекам, исчезая в чистом воротнике чёрной формы. Ей хочется закричать, плюнуть в это красивое, искажённое притворным или истинным горем лицо, но горло сковывает глухой спазм.       Мягкие руки снова перемещаются на её лицо, а ладони плотно накрывают щёки, фиксируя голову и заставляя смотреть в бездонные, влажные колодцы зрачков. Он ждёт ответа. Ждёт какого-то оправдания, пока в углу подвала мерно капает вода.       Элисон плачет вместе с ним.

▲▲▲▲▲▲▲▲▲

      Элис сидела в самом тёмном углу кухни, где кафельный пол ещё сохранял остатки ночной прохлады. Она прижимала к пульсирующему виску ледяную жестянку газировки, покрытую крупными каплями конденсата, и не отрывала взгляда от старого телевизора, где диктор с застывшим лицом вещал об очередной катастрофе.       На перегоне между Мадридом и Кордовой скоростной поезд сошёл с рельсов. Кадры с вертолёта завораживали своей жестокостью: искорёженные белые вагоны лежали на насыпи, словно гигантские раздавленные личинки, выброшенные из распоротого чрева земли.       Министерство транспорта привычно мямлило про «совокупность аномальных факторов», «усталость металла» и возможные оползни после недавних гроз. Элисон медленно отпила холодный энергетик, чувствуя, как в грудной клетке ворочается старое, хорошо знакомое недоверие.       В соцсетях уже гулял ролик, снятый случайным свидетелем на телефон: на кадрах была чётко видна яркая вспышка под днищем головного вагона за секунду до того, как многотонная махина начала кувыркаться по насыпи.       На экране появилась выжившая — женщина в разорванной блузке с размазанной по лицу тушью и тёмной коркой запекшейся крови на лбу. Она заикалась, описывая, как за мгновение до катастрофы в вагоне наступила абсолютная темнота.       — Las luces se apagaron por completo… el Tren aún volaba hacia adelante, pero todo se apagó en el interior, incluso las luces de emergencia no se encendieron.       Элисон знала: если состав сносит грудой камней, электричество гаснет в момент удара. Но если электроника дохнет до столкновения…       Пахло направленным импульсом или виртуозным взломом системы управления. Чем-то сухим, техничным и до боли знакомым.       «Оползни. Конечно. А вспышка — это просто болотный газ сдетонировал под рельсами», — желчно подумала она, сжимая банку так, что алюминий жалобно хрустнул.       После репортажа каждое её утро начиналось одинаково: ровно в шесть, когда небо ещё было подёрнуто предрассветным пеплом, Элис выкатывала из сарая старый байк Чики и ехала к вокзалам — то на гигантскую, гулкую Санта-Хусту с её бесконечными эскалаторами, то на тесную, пропахшую дешёвым табаком Сан-Бернардо.       Она покупала пережаренный кофе в пластиковом стакане, который обжигал пальцы, и часами сидела на жёсткой металлической лавке. Ожидание на перроне приносило странное, почти болезненное удовлетворение.       В хаосе прибывающих поездов, среди визга тормозов и запаха горелой резины, ей всюду мерещился один и тот же силуэт. Она искала взглядом тяжёлое, не по сезону длинное пальто тёмного графитового цвета. Ждала, когда в толпе мелькнет русый затылок или чемодан с усиленными стенками, в котором так удобно перевозить блоки «С-4» и бесконечные метры детонатора.       Иногда марево над путями играло в более жестокие игры. На другом конце платформы, в косых лучах утреннего солнца, вдруг проступала вытянутая фигура в безупречно белой, хрустящей рубашке. Её воротник едва заметно трепетал на сквозняке от пролетающего состава, а светлые волосы отливали холодным серебром под лампами станции. Элис замирала, забывая, как дышать, пока фигура не поворачивалась, оказываясь обычным банковским клерком, спешащим в офис, или туристом, уткнувшимся в карту.       Перегрев. Испанское солнце плавило остатки здравого смысла.       В один из дней высокая женщина в длинном тёмном платье стремительно шла к выходу, волоча за собой массивную сумку на колёсиках. Поворот плеч, ритм шагов — всё было настолько идентичным, что Элисон подорвалась, расплескав кофе на кроссовки. Она неслась сквозь толпу, чувствуя, как в ушах молотит кровь, а ладони становятся склизкими от пота.       Она настигла незнакомку у табачного киоска и мёртвой хваткой вцепилась ей в локоть. Та обернулась, и Элис ударило в лицо выражение подлинного испуга. Это была обычная испанка лет тридцати с усталыми глазами и мешками под ними.       — Perdón… me he equivocado, — пробормотала Элис, медленно разжимая онемевшие пальцы.       Испанка что-то возмущенно затараторила ей вслед, поправляя платье, но Элисон уже пятилась в спасительную тень колонны.       Для неё ошибка не означала, что цели здесь нет. Она означала лишь то, что сегодня та оказалась хитрее.       Постепенно Элис выучила всех актёров этой сцены: старика с засаленной газетой «El País», студентку в огромных наушниках, всегда запрыгивающую во второй вагон в 8:10. Она чувствовала себя часовым на заброшенном посту, забытым армией, которая давно капитулировала.       Это было иррационально и опасно.       Но остановиться Элисон не могла.       Когда к обеду она возвращалась на ферму, в мышцах ныла приятная усталость, как после многочасового дежурства в засаде. Чики провожал её подозрительным взглядом, замечая пыль на обуви, но молчал. Тереза просто ставила перед ней миску с гаспачо, в котором плавали кусочки огурца.       Элисон ела, глядя на пустую, выжженную дорогу за окном, и знала: завтра в семь утра она снова будет там. — Ищейка не может бросить след, Элис. Даже если этот след ведет в никуда.

▲▲▲▲▲▲▲▲▲

      Чики сидел на корточках в тени фургона, пытаясь оттереть мазут с пальцев обрывком старой ветоши. От разогретого асфальта поднималось дрожащее марево, в котором очертания домов плыли и искажались. Элисон прислонилась к борту машины, чувствуя, как раскалённый металл жжёт лопатки даже сквозь плотную ткань футболки. Где-то на соседней улице надрывно выл пёс. Элис поправила повязку на колене, под которой кожа уже начала преть и чесаться.       — Что с Крусом и Рико? — спросила она, не поворачивая головы.       — Свалили, — Чики швырнул тряпку на землю, где она моментально покрылась слоем мелкой известковой пыли. — Крус вывез жену в Бильбао. Рико затерялся где-то в Мадриде. У них там родня, большие семьи. Теперь сидят тише мышей под веником. Ублюдки Феликса, те, что остались после зачистки, искать их пару недель. Хотели разобрать на части за то, что те бросить пост в порту.       Элис перевела взгляд на свои ладони — кожа на костяшках была бледной и натянутой, а мелкий тремор едва заметно встряхивал кончики пальцев. Грязь под ногтями одинаковая. У всех.       Чики отложил винтовку на промасленный брезент и потянулся за новой тряпкой.       — Рико сказал: «Sin venganza» . Семьи важнее контрактов.       Элисон достала из кармана пустую баночку из-под таблеток и начала крутить её в пальцах. Семья. Хороший повод, чтобы дезертировать. Удобный.       Она почувствовала, как во рту пересохло. Противоречие осело на языке горьким налётом: бедность в пригородах Валенсии толкает в объятия ЧВК быстрее, чем любая идеология.       Но кровь на их руках от этого не становилась прозрачнее.              Элис побрела к дому — на кухне было душно. Тереза стояла у стола, перебирая содержимое жестяной коробки из-под печенья. Фотографии, пожелтевшие по краям, рассыпались по столешнице рядом, покрытые лёгким слоем пыли.       Элисон остановилась у края стола: на одном из снимков двое мужчин в куртках стояли на фоне обшарпанного бара в Барселонете — молодые, с открытыми лицами и бутылками пива в руках.       — Откуда это? — указала она подбородком на фото.       Тереза не подняла глаз и медленно обвела большим пальцем контур лица Хуана, задерживаясь на мелких трещинах на бумаге.       — Он хранил это фото под подкладкой своего кейса. Не думала, что увижу его.       — Справедливость наступила? — Элис привалилась к дверному косяку, чувствуя, как по виску стекает капля пота. — Феликс в камере.       Тереза коротко рассмеялась, обнажая ровные, слишком белые зубы.       — Справедливости нет. За этот арест заплатили кровью Хуана, который подорвался в горах. Тюрьма для Феликса — просто стены с другим цветом штукатурки. Настоящая цена всегда выше, чем мы готовы отдать.       Тереза разлила остатки вина по стаканам, и тёмно-рубиновая жидкость вздрогнула от вибрации проезжающего по дороге грузовика.       — Ты знала, что они были друзьями? — Элисон села на табурет, вытянув ногу.       — Видела фотографии в его кабинете. Старые. Они там молодые, в форме. Стоят в обнимку где-то в горах. Хуан иногда смотрел на них, когда думал, что его никто не видит.       Она положила очищенный апельсин на тарелку, и сок брызнул на деревянную поверхность стола, оставляя липкие пятна.       — Мне никогда не было до этого дела. Прошлое — груз, который тянет ко дну. Главное, что потом Феликс стал врагом. Пуля не спрашивает, пили ли вы вместе кофе двадцать лет назад.

▲▲▲▲▲▲▲▲▲

      Район начал меняться. В тихих переулках, где раньше дремали только бродячие псы, всё чаще мелькали незнакомые лица и пыльные кузовы машин с заляпанными номерами. Элисон не могла найти себе места; каждый шорох за пределами забора отзывался мелкой дрожью в кончиках пальцев. Ночами она сидела у окна, не зажигая света, и смотрела, как тени удлиняются, сливаясь в сплошное серое полотно.       Во вторник она заметила его — мужчину в надвинутой на лоб бейсболке и бесформенной куртке. Он стоял на углу, слишком долго изучая витрину закрытой лавки. Элис вышла со двора, прихрамывая сильнее обычного, чтобы казаться безобидной. Она держала дистанцию, прячась в редком потоке прохожих и за выхлопами старых мопедов.       Мужчина шёл быстро, профессионально огибая открытые пространства. На главной площади он замер у припаркованного в тени седана с наглухо тонированными стеклами, чей двигатель работал тихо, выпуская из трубы едва заметные порции дыма. Элис прижалась к стене дома, ощущая лопаткой сколотую плитку. Дверь машины приоткрылась ровно настолько, чтобы мужчина смог передать внутрь небольшой белый пакет.       Связь оборвалась через минуту. На рынке у башни Кварт толпа хлынула навстречу, разделяя их потоком крикливых туристов и торговцев рыбой. Элис рванулась вперёд, но сустав подвёл: ногу свело судорогой, заставив её на секунду опереться на прилавок. Когда зрение прояснилось, серая куртка растворилась среди сотен других, а тонированный седан уже влился в плотный поток машин на проспекте.       Элисон вернулась на ферму совершенно не в себе. Она с грохотом захлопнула калитку, отчего Чики, копавшийся в моторе внедорожника, вздрогнул и уронил ключ на бетон. Она прошла на кухню, где Тереза пересчитывала пачки денег, раскладывая их по ровным стопкам на дубовом столе.       — Нам нужны люди, — бросила Элис, опираясь руками о столешницу. — И нормальная охрана периметра. Минимум трое на смену.       Чики зашёл следом, вытирая мазутные руки о штаны.       — За нами хвост, — Элисон посмотрела на него. — Я видела передачу груза. Тонированный седан, профессиональная работа. Нас обкладывают флажками, пока вы тут апельсины чистите.       Тереза медленно отложила пачку купюр, но на её лице не дрогнул ни один мускул.       — Нанять людей — значит пустить в дом новых крыс, Элис. Лишние рты стоят денег, которые мы едва успели отмыть после последней партии. Это нецелесообразно. Мы тратим на безопасность больше, чем зарабатываем.       — Ты считаешь копейки, когда нам в затылок дышит ствол, — Элис подошла к окну, резко дёрнув занавеску. — Я чувствую это. Если я говорю, что за нами следят — значит, за нами следят.       Она замолчала, чувствуя, как в горле застрял сухой ком; сжала челюсти так, что в ушах зазвенело. Тереза долго смотрела на неё, изучая мелкую дрожь в руках и то, как Элис проверяет нож на поясе.       — Хорошо, — она наконец кивнула, сгребая деньги в ящик. — Возьмём двоих. Проверенных. Но если это просто твои призраки, Элис, платить им будешь из своей доли.       — Согласна.       Элисон вышла на крыльцо — солнце уже коснулось горизонта, окрашивая крыши города в тусклый оранжевый цвет. Она достала из кармана сигарету и чиркнула зажигалкой, чей огонёк дрожал на ветру, ззатянулась, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. На губах остался металлический привкус крови — снова прикусила щеку.

▲▲▲▲▲▲▲▲▲

      Ночной ветер, пропитанный солью и едкой гарью, закручивал на пристани тугие воронки из дорожной пыли, швыряя мелкий мусор в бетонные ограждения с колючим шорохом. Элисон стояла в метрах десяти от края, чувствуя подошвами тяжёлую неподвижность причала, пока её взгляд, намеренно игнорирующий бездну под ногами, фиксировался на ржавых облупившихся бортах контейнеров. Чёрная, маслянистая вода Средиземного моря билась о сваи с тяжёлым и глухим стоном.       Чики возился у самой кромки, перехватывая ящики с борта моторного катера, чей двигатель на малых оборотах выплёвывал в сырой воздух клубы дизельного выхлопа. Мокрый металл скользил в его пальцах, а каждое движение сопровождалось резким лязгом и шуршанием мешковины, перекрывающим далёкий гул просыпающегося города.       Элис не снимала ладонь с рукояти пистолета, чувствуя кожей холодный полимер и тяжесть кобуры на бедре. Под курткой, вдоль позвоночника, медленно сползала капля пота, оставляя за собой зудящий след, а челюсть её свело так сильно, что зубы начали ныть от постоянного давления. В воздухе, помимо соли, висел запах гниющих водорослей и табака — кто-то на борту курил, пряча огонёк в ладони.       Чики поднял очередной ящик, натужно захрипев от веса; сталь внутри отозвалась глухим, отчетливым стуком о дерево.       — Почти всё! — крикнул он, не оборачиваясь.       Элисон молчала, сканируя периметр: штабеля гнилых поддонов, глубокие тени под навесами складов и пустые, мёртвые глазницы окон портовой администрации.       В тридцати метрах от причала, там, где белая пена смешивалась с прибрежной грязью, шевельнулась тёмная и бесформенная масса. Та двигалась медленно, подчиняясь ритму неспокойного моря, и за ней по воде тянулся след — густой, маслянистый шлейф, который растекался по пене чёрными разводами.       Элис шагнула к кромке, сокращая дистанцию, опустила руку на кобуру, и большой палец привычно сбросил предохранитель с едва слышным кликом. Тень выкатилась на мелководье, и очередная волна с силой толкнула её в прибрежную гальку, заставляя замереть в мокром песке.       Чики подошёл сбоку, вытирая грязный лоб рукавом куртки, рвано дыша, пока его плечи мелко подрагивали.       — Валим, Элис. На катере говорят, патрули на взводе.       Он попытался перехватить её локоть, чтобы развернуть к машине, но Элисон замерла, впившись взглядом в кусок берега. Там, где море возвращало то, что в нём пытались спрятать.       — Смотри.       Чики проследил за её взглядом. Он замер, и Элис почувствовала, как его пальцы на её локте судорожно сжались, а затем резко разжались.       — Что это? Старая сеть? — Чики сделал осторожный шаг вперёд, вытягивая шею.       — Это… это труп.       За телом по гальке тянулся длинный и тёмный шлейф, который в свете далёкого портового прожектора казался чёрным, как дёготь. Элис сделала ещё два шага, преодолевая вязкое сопротивление воздуха и поднимающуюся к горлу тошноту. Голова мертвеца была наполовину погружена в мокрый песок, скрывая лицо, но на бледной спине отчётливо виднелись рваные отверстия. Входные пулевые. Море выплёвывало улики на берег с тихим шипением пены.       Чики уже пятился к пикапу, спотыкаясь о собственные ноги и лихорадочно дёргая ручку двери.       — Садись в машину. Сейчас.       Элисон в последний раз посмотрела на массу у воды. Волна снова ударила в тело, заставляя его дёрнуться, и след на песке начал бледнеть, смываемый штормовым прибоем.

▲▲▲▲▲▲▲▲▲

      Утренний туман, тяжёлый и влажный, медленно сползал по выжженной зноем земле, цепляясь рваными краями за острые выступы камней и обволакивая остовы брошенной сельскохозяйственной техники, гниющей за сараем.       Элисон стояла у кухонного окна, сжимая пальцами тяжёлую керамическую кружку с недопитым кофе, в котором тускло дробился серый свет рассвета, едва пробивающийся сквозь мутное стекло.       Она прислушалась, наклонившись над кухонной раковиной. Гул приближающегося мотора ввинчивался в тишину постепенно, перекрывая привычный стрекот цикад и далёкий рокот соседского трактора. Звук был плотным и низким, характерным для форсированного дизеля тяжёлого внедорожника, идущего на уверенной скорости по разбитому гравию подъездной аллеи, сминая под колёсами сухие ветки и выбрасывая из-под протекторов фонтаны мелкого камня.       Элис поставила кружку на засаленную столешницу, не издав ни звука, и скользнула ладонью под край растянутой чёрной кофты, ощущая холодную текстуру полимера и тяжёлый рельеф рукояти «Беретты», заправленной за пояс.       Чики выскочил на крыльцо первым, щурясь от поднятой пыли и прикрывая лицо ладонью, когда чёрный матовый внедорожник резко затормозил у самых ворот, заблокировав выезд. Он потянулся рукой к ножу на поясе, но Элис уже оказалась рядом, бесшумно преодолев расстояние от кухни до выхода и коротко сдавив его плечо.       — В дом, — бросила она, не оборачиваясь.       Она вышла за каменную ограду, чувствуя, как мелкая галька хрустит под подошвами кроссовок. Пыль медленно оседала на чёрную краску кузова, забиваясь в щели и покрывая лобовое стекло тонким слоем рыжего налёта. Водительская дверь открылась с сухим щелчком, и на землю ступил мужчина в полном тактическом снаряжении, чьё лицо скрывала баллистическая маска.       Элис замерла.       Незнакомец вальяжно опёрся локтем о дверцу, не вынимая руки из-за пояса.       — Давно не виделись, солнышко. Ты всё так же любишь встречать гостей с сюрпризом за пазухой.       Элисон не шелохнулась, но её мышцы под лопатками свело резким спазмом. Она узнала этот голос сразу — по характерному растягиванию гласных и фальшивой приветливости, от которой во рту становилось приторно, как от слишком сладкого кофе.       — Грейвз.       Филипп стянул маску, обнажая лицо с аккуратной щетиной и светлыми глазами. Он обвёл взглядом обшарпанные стены фермы, задерживаясь на трещинах в штукатурке и занавешенных окнах, после чего снова посмотрел на Элисон.       — После того как мы с Эвансом и Шепардом немного… пересмотрели условия контракта в Штатах, Тени стали неудобными свидетелями в ведомостях Пентагона. Нас официально стерли из всех ведомостей. Мы теперь вольные художники. Псы без привязи. Знаешь, что это значит? В Европе сейчас неспокойно, Элисон.       Он сделал осторожный шаг вперёд, сокращая дистанцию, и Элис почувствовала, как запах его свежего одеколона смешивается с вонью несгоревшего бензина от машины. Достав из нагрудного кармана смартфон, Грейвз развернул экран к ней и нажал «play».       На зернистых кадрах, снятых на камеру наблюдения, полыхало то, что ещё пару дней назад было скоростным поездом на подступах к Барселоне. Искорёженный металл, горы битого стекла и люди, в полной тишине ползающие в копоти среди разбросанных личных вещей. Картинка сменилась другой записью: Манчестер, оцепленная площадь перед вокзалом и ровные ряды чёрных мешков с телами, выложенные на мокром от дождя асфальте. В центре каждого кадра, мелькая на периферии среди паникующей толпы, возникал один и тот же человек в тёмном костюме.       — Этот человек добрался до Испании, Элис. Он рвёт Европу на куски, пока Мадрид и Лондон пытаются договориться о юрисдикции. Теперь он на свободе, и те, кто платит нам за работу, очень хотят, чтобы он перестал дышать.       Элисон смотрела на экран, чувствуя, как в колене начинает пульсировать.       — Зачем ты приехал ко мне, Филипп?       — Потому что официально тебя не существует, — Грейвз убрал телефон, глядя на неё в упор. — Просто тень для ОТГ-141. Ты подготовлена лучше полевого агента, у тебя есть связи в местном подполье через Сокола, и, самое главное, если ты сдохнешь в канаве под Аликанте, мне не придётся писать объяснительные в Сенат. Ты — идеальный одноразовый инструмент. Вот, решил заскочить по пути, может, захочешь мне помочь?       Колено прострелило острой вспышкой. Элис слегка перенесла вес на левую ногу, стараясь сохранить равновесие.       — Я не работаю на наёмников. Уходи с моей земли.       Грейвз хмыкнул, бросив взгляд на дверной проём, где затаилась Тереза.       — Эта земля перестанет быть «твоей» очень быстро, — тише заговорил он. — Как и эта женщина, и тот пацан с ножом. У нас есть тепловизоры, оптика и достаточно взрывчатки, чтобы превратить этот свинарник в ровную площадку. Будет досадно, если старая постройка вспыхнет посреди ночи. Искры, короткое замыкание… Обычное дело, не находишь?       Элис сделала шаг вперёд, и ствол пистолета, скрытый тканью кофты, теперь смотрел точно в живот Грейвзу.       — Это военное преступление. Ты угрожаешь гражданским. Даже для такого ублюдка, как ты, это слишком.       Филипп глухо рассмеялся, запрокинув голову и распугав птиц на крыше — те с криком взметнулись, рассевшись по веткам в тени оливкового дерева.       — Гражданским? Ты здесь прячешь контрабандистов, Элис. Давай не будем играть в святош. Мне нужен результат, тебе нужно, чтобы голова Сокола оказалась у тебя на блюдечке. Разве не этого ты хотела всё это время?       Грейвз надел маску, скрывая лицо, и вернулся в машину, опустив затонированное окно задней двери.       — У тебя есть время до воскресенья, солнышко. Подумай хорошенько, что тебе дороже: твои принципы или жизнь этой старухи, которая даёт тебе кров. Мы заберём тебя в полдень.       Внедорожник взревел, выплёвывая в лицо Элисон облако сизого дыма. Машина резко развернулась, оставляя глубокие, рваные борозды в рыжей пыли, и стремительно уехала.       Элис стояла неподвижно, глядя вслед удаляющейся точке на горизонте, пока пыль не осела окончательно, покрыв её одежду и волосы слоем серой взвеси. Боль в колене вгрызлась в сустав, заставляя её зажмуриться до белых искр и вцепиться пальцами в каменную кладку ограды.       Воздух стал сухим и горячим — солнце медленно поднималось над горами, выжигая остатки ночной прохлады. Элисон сунула дрожащие пальцы в карман джинсов, нащупывая гладкий пластик баночки с таблетками, и сплюнула на землю густую, розовую от крови слюну. Рана на щеке снова открылась.