silent spring

ты всё еще пытаешься ранить тень вместо того, чтобы включить свет.

      Подъём в три тридцать утра был моментом, когда тело ещё цеплялось за одеяло, а мозг уже сигналил, что пора шевелиться. Элисон моргнула в полумраке, чувствуя, как холодный воздух пробирается сквозь форму, которую она даже не успела снять вчера. Она села на край кровати, потёрла лицо ладонями и начала собираться: затянуть шнурки на ботинках, проверить, не осталось ли чего в ящиках, провести пальцами по прохладной, слегка запыленной поверхности стола. Вещи в рюкзаке улеглись плотно, но теперь добавился вес сумки от Сандры — сушёные травы внутри глухо шуршали при движении.       «Интересно, это для чая или какого-то колдовства? — подумала Элис, застёгивая куртку. — Главное, чтобы не просыпалось в полёте».       На улице стояла такая густая тьма, что фонари еле пробивали её тусклыми пятнами, делая асфальт блестящим от ночной влаги. Группа шла молча: Прайс впереди, с незажжённой сигарой в зубах, и Газ, то и дело поправляющий лямки рюкзака, чуть позади. Гоуст замыкал группу, и его шаги были такими тихими, что Элисон иногда оборачивалась, чтобы убедиться, что он не отстал.       Вертолётная площадка встретила нарастающим гулом лопастей, который бил по ушам. Ветер от вертушки был злым — он хлестал в лицо мелкой пылью и обрывками мусора, задирая края куртки и норовя сорвать капюшон. Элис прищурилась, прикрывая лицо рукой.       У открытой аппарели стоял Чарльз. Увидев его, она на миг запнулась, едва не сбив шаг. Он выглядел… нормально. Даже слишком нормально для человека, которого технично вывели из строя несколько месяцев назад. На нём была стандартная снаряга, а лицо, подсвеченное тусклым светом из кабины, казалось сосредоточенным, без той бледности, которую Элисон помнила с их последней встречи.       Чарльз заметил её, и на миг их взгляды встретились. Элис вспомнила тот день на базе: как рука едва заметно дрожала, когда она вытряхивала содержимое капсулы в его чашку с кофе, как он потом, бледный и дезориентированный, пытался убедить медиков, что с ним всё в порядке. Если бы не эта её выходка, если бы Чарльз не провёл сутки в лазарете под капельницей, он бы летел в Лондон охранять Луизу, а Элисон… Она осталась бы в Херефорде. Не было бы этой знойной, выматывающей жары, не было бы Евы с её обрубленными волосами, Элис не оказалась бы у Феликса.       Не было бы того поцелуя на балконе.       Она сделала шаг к вертолёту, борясь с желанием отвести глаза. Рюкзак вдруг показался неподъёмным, а ботинки — свинцовыми. Чарльз шагнул навстречу, протягивая руку, чтобы помочь забраться на аппарель — та была высокой для Элисон, и без помощи можно было поскользнуться. Его пальцы крепко обхватили её локоть, рывком втаскивая внутрь вибрирующего брюха машины.       — Осторожнее! — крикнул он, перекрывая рёв двигателя.       Элис оказалась внутри, где вибрация передавалась через пол по всему телу и запах керосина и металла сразу ударил в нос. Чарльз не отпускал её руку ещё секунду, глядя прямо в глаза. От этого ей стало тошно. Он даже не знает. Он думает, что это просто дурацкая случайность, вирус или давление.       — Спасибо, — выдохнула она.       — Не за что, офицер. Рад, что ты цела. Соуп говорил, у вас тут было жарко, — Чарльз коротко улыбнулся и хлопнул её по плечу, прежде чем переключиться на Газа, запрыгивающего следом.       Элисон пробралась к своему месту у борта, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой, холодный узел. Она пристегнула ремни и уткнулась затылком в прохладную обшивку. Напротив неё уже устроился Гоуст. Он сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за тем, как Моррисон помогает остальным.       «Если бы он знал, — подумала Элис, глядя на широкую спину Чарльза, — он бы, наверное, просто сбросил меня с этой аппарели».       Вертолёт качнулся, отрываясь от земли с лёгким толчком. В иллюминаторе огни города начали стремительно уменьшаться, превращаясь в россыпь золотистого бисера на чёрном бархате. Элисон прикрыла глаза, чувствуя, как вибрация корпуса передаётся костям.       — Всё нормально? — Соуп, сидевший рядом, толкнул её плечом, пытаясь перекричать шум. — Ты бледная, как простыня.       — Просто не выспалась, — она выдавила подобие улыбки. — Всё отлично.       Гоуст в этот момент чуть наклонил голову, и Элис показалось, что он видит её насквозь, видит этот «узел» внутри, который она сама никак не могла развязать. Но он ничего не сказал.       Вертолёт заложил крутой вираж, ложась на курс, и шум внутри стабилизировался до ровного, давящего на барабанные перепонки гула. Под тусклым красным освещением Соуп почти сразу провалился в тяжёлый сон, уронив подбородок на грудь, а Прайс, прикрыв глаза, мерно держал между пальцев незажжённую сигару.       Элисон пыталась сосредоточиться на вибрации пола под подошвами, но взгляд то и дело соскальзывал на Чарльза. Тот устроился чуть поодаль, проверяя крепления сумок. Он выглядел до раздражающего свежим для четырёх утра. Его русые, коротко стриженные волосы казались почти белыми в свете аварийных ламп, а жилистые, покрытые сетью мелких шрамов руки теребили ремни снаряги.       Заметив её взгляд, Чарльз расплылся в широкой, совершенно неуместной здесь улыбке. Он отстегнул ремень и, пригнувшись, чтобы не задеть головой потолок, пересел на свободное место рядом. Его фигура сразу заняла всё пространство так, что Элис пришлось подвинуться к борту.       — Ну и физиономия у вас, офицер, — проговорил он прямо ей в ухо, чтобы перекричать шум двигателей. От него пахло мятной жвачкой и чистой формой. — Такое чувство, что вас на эшафот везут.       — Просто укачивает. Не люблю вертушки, — она сжала лямки рюкзака, облизнув потрескавшиеся губы.       — Да брось, — Чарльз весело хмыкнул, толкнув её плечом. — Ты же у нас «железная леди». Кстати, я так и не успел поблагодарить тебя. Паршиво вышло с этим отравлением… Сказали, «острая реакция на стресс». Представляешь? Мне!       Элисон почувствовала, как во рту пересохло. Ещё немного, и её вывернуло бы прямо на пол. Она отчётливо вспомнила то, как спокойно наблюдала за Чарльзом, допивающим кофе, в инженерном кабинете.       — Главное, что сейчас ты в порядке, — выдавила она, стараясь смотреть в иллюминатор.       — Обидно было пропустить ту заварушку, но, слушай, — он понизил голос и наклонился, — если бы не мой залёт в лазарет, ты бы не попала в группу к Прайсу. Так что, считай, я твой счастливый билет. С тебя пиво, когда приземлимся.       Он снова улыбнулся — открыто и без тени подозрения. В этом парне было столько жизни и какой-то наивной веры в боевое братство, что Элис на секунду стало физически больно. Чарли был, кажется, всего на год моложе её, но разница казалась пропастью…       — Обязательно, Чарли. Самое дорогое.       — Ловлю на слове, — он снова хлопнул Элисон по плечу — ладонь у него была, кажется, вдвое больше её — и, довольный собою, вернулся на место.       Она тут же почувствовала на себе чей-то взгляд и медленно повернула голову. Гоуст сидел прямо напротив, но его глаза за прорезями маски были неподвижны. Он не спал. И, судя по тому, как едва заметно наклонил голову в сторону, слышал каждое слово их короткого диалога.       Саймон знал, что Элис не укачивает.       В его взгляде она прочитала вопрос, на который у неё пока не было ответа, и просто отвернулась к маленькому иллюминатору.       Там, за бортом, город окончательно скрылся за плотной пеленой облаков. Вертолёт шёл на север, в сторону моря. Элисон закрыла глаза, пытаясь унять резкую, колющую боль в груди.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Британия встретила их без фанфар — ровным слоем серой мороси, которая висела над взлётным полем, делая всё вокруг размытым и влажным. Когда аппарель вертолёта опустилась на бетон с гулким лязгом, внутрь ворвался холодный воздух с запахом мокрой земли и керосина. После испанского пекла этот вдох ощущался как удар под дых — отрезвляющий и колючий.       Элис спрыгнула на землю первой, чувствуя, как ноют суставы. Ботинки тут же нашли лужу, хлюпнув под ногой. Справа, на соседней площадке, уже затихал ротор второй вертушки. Элисон увидела Еву: та спускалась медленно, кутаясь в ветровку, которая болталась на ней как на вешалке. Даже издали было заметно, как она ёжится от сырости, прижимая рюкзак к груди. Её волосы растрепались от ветра лопастей, лезли в лицо, и она то и дело сдувала их. К ней тут же направился Соуп, двигаясь размашисто, почти бегом.       «Он выглядит как щенок, который ждёт команды, — подумала Элис, провожая их взглядом. — А она — как кошка, которая хочет поскорее спрятаться под кроватью».       — Ноги не держат?       Гоуст возник рядом, как обычно, беззвучно, несмотря на тяжёлые берцы. Он стоял чуть боком, закрывая её своей широкой спиной от пронизывающего ветра. Элисон почувствовала, как от него исходит привычное тепло, и на мгновение ей захотелось просто прислониться к его плечу, прямо здесь, посреди аэродрома.       — Просто привыкаю к гравитации, — ответила она и поморщилась, поправляя лямку рюкзака — та уже натёрла плечо.       Саймон не ответил. Он смотрел в сторону штабных построек, но его рука в перчатке внезапно перехватила её ладонь, когда Элис попыталась в очередной раз проверить, на месте ли фотография в кармане. Его хватка была твёрдой, почти стальной, но не причиняла боли.       — Ты всю дорогу теребила этот хренов кусок бумаги, — пробормотал он, наклоняясь к ней. — Оставь его в покое. Пока ты не найдёшь самого Эванса, это просто мусор.       — Он знает правду. Он единственный, кто может объяснить, почему моя жизнь пошла по этому чёртовому кругу, — Элисон резко подняла на него взгляд. На её ресницах уже оседала мелкая изморось, делая всё вокруг ещё размытее.       Гоуст медленно разжал пальцы. Его взгляд за прорезями маски на секунду стал менее острым — совсем чуть-чуть.       Дорога от взлётной полосы до жилых корпусов заняла минут десять. База жила своей размеренной, механической жизнью: где-то на полигоне глухо бухали разрывы, по плацу топала группа новичков в дождевиках, а над головой всё так же висело серое, безвкусное небо. Как будто и не уезжали.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Прайс не стал тянуть: сразу после приземления собрал всех в переговорной и выдал приказ — никакой самодеятельности. Минимум две недели на полное обследование и декомпрессию, чтобы вытряхнуть из голов и тел весь накопленный мусор. Для Элисон и Евы срок растянули до трёх — после Испании врачи вцепились в них мёртвой хваткой, как голодные гончие в свежий след, будто боялись, что они развалятся на части прямо в коридоре. Впрочем, это было недалеко от правды, по крайней мере для одной из них.       Первая неделя прошла в тумане: бесконечные очереди в медблоке, стерильные белые стены, запах антисептика, который въедался в одежду, и холодные стетоскопы, прижимаемые к коже. Элис сидела на кушетке в очередной комнате, уставившись в пол, пока врач заполнял её карту.       — Жалобы на сон? Мне снится запах жжёной резины и чьи-то руки в моих волосах, но это вряд ли лечится таблетками.       — В пределах нормы.       Еву она видела редко: ту держали в отдельном крыле. Иногда они пересекались в столовой, где Ева сидела в углу, натянув рукава толстовки на ладони, и методично ковырялась в тарелке с ужином. Её волосы начали отрастать, топорщась ёршиком, и она то и дело их приглаживала. Соуп всегда был неподалёку — сидел напротив, молчал, просто смотрел, но подойти ближе не решался.       Гоуст тоже проходил через мясорубку обследований, хотя казалось, что его железный организм способен переварить даже прямое попадание. Они иногда пересекались в тренажёрке поздно вечером, когда база затихала, но не разговаривали. Просто присутствие — и этого хватало, чтобы не чувствовать себя совсем одной в сером потоке дней.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Медблок на базе всегда казался Элисон местом, где время тянется медленнее, чем где-либо ещё: белые стены, гул вентиляции и вечный запах дезинфекции, который цеплялся за одежду и не выветривался часами. Она пришла сюда в конце первой недели, когда обследования уже начали повторяться: те же вопросы, те же анализы, будто врачи надеялись, что на этот раз тело выдаст что-то новое.       В длинных коридорах, залитых мертвенно-белым светом, пахло озоном и спиртом. Аккуратные и торопливые шаги по линолеуму звучали слишком отчётливо, отдаваясь сухим эхом от крашеных стен. Дверь в процедурный кабинет была приоткрыта, и внутри горел свет. Анна сидела за столом, склонившись над стопкой бумаг. Её светлые волосы были собраны в низкий хвост, а под глазами залегли тени. Услышав скрип двери, она подняла голову, и на её губах промелькнула узнаваемая полуулыбка.       — Пришла за добавкой наконец-то? — она кивнула на стул напротив. — Ты сегодня рано. Или поздно. Смотря с какой стороны посмотреть на график.       — Я еду в Лондон, — Элис опустилась на жёсткий стул, не снимая куртку. — К Эвансу. Время выполнять свою часть нашего уговора.       Анна замерла на секунду, затем постучала короткими ногтями по столу — привычка, которую Элисон заметила ещё в их первые встречи. Потом она кивнула, открыла нижний ящик и достала пузырёк с маркировкой.       — Береги себя там. Твоя доза. Учитывая, сколько ты была на ногах в Испании, запас не помешает.       Элис посмотрела на таблетки, но руку не протянула. Вместо этого она наклонилась вперёд, положив ладони на холодную поверхность стола.       — Не нужно.       Это была ложь, и они обе это знали. Анна прищурилась, рассматривая её лицо, но настаивать не стала и убрала лекарство обратно.       — Кстати, — она понизила голос, — ко мне тут заглядывала твоя подружка.       — Как она? Врачи говорят, физически восстанавливается.       — Физически — возможно, — Анна вздохнула и, помедлив, вытащила из папки тонкий лист, исписанный мелким почерком. — В Испании ей не оказали должной помощи.       Элисон подалась вперёд.       — Рассказывай.       Анна заколебалась, метнув быстрый взгляд к двери и обратно.       — Ты же знаешь…       — Знаю. Врачебная тайна, отчёты, протоколы и бла-бла-бла — оставь это для комиссии, — Элис чуть сузила глаза. — Я видела её в Валенсии. Хватит играть в молчанку. Я не инспектор, я её подруга. Что с ней сделали? Она уже нарушала правила для меня с этими таблетками. Почему бы не нарушить ещё раз? Особенно если напомнить, кто здесь держит карты.       Анна сглотнула, и Элисон увидела, как её пальцы слегка дрогнули. Она была хитрой, всегда торговалась, но в глубине души, похоже, побаивалась давления. Элис не отступала взглядом, и через несколько секунд Анна вытащила из папки тонкий лист — медицинский отчёт.       — Ладно, но если это всплывёт… — она не передала лист, просто развернула так, чтобы Элисон могла видеть. — Ей достали таблетки. Организм и так на пределе, а тут ещё удар такой силы, что удивительно, как она вообще на ногах стоит, — Анна потёрла переносицу. — Гормоны скачут, тело истощено, а голова… В неё вкачали всё, что было под рукой, но голову таблетками не вылечишь.       Элис уставилась на строки: даты, термины, отметки о побочных эффектах — тошнота, слабость и боли в животе. Она закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий комок тошноты. Две недели. Блядский Феликс. И мы не успели.       Заставляя себя кивнуть, она поднялась и, замерев у порога, обернулась.       — Насчёт твоей лицензии. Я сдержу слово. Эванс напишет Коллинзу.       — Ты так уверена? После всего, что о нём стало известно? — Анна криво усмехнулась.       — Уверена. А ты почему поверила мне с самого начала? — Элисон прищурилась. — Не выглядишь той, кто раздаёт таблетки взамен на честное слово.       Анна помедлила, потом пожала плечами.       — Мне показалось, ты человек, который добивается своего. И Коллинз… Жалоба от пациента была подставной — конкурентка подсунула, чтобы меня вытурить. А ты знаешь Эванса. Подумала, хуже не будет, — она фыркнула. — Оказалось, не ошиблась.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Элис нашла Еву спустя час на старой спортивной площадке за корпусами — тихое место со скамейками под навесом, где туман полз по жухлой траве. Ева сидела, уставившись в землю, и не подняла голову, когда Элисон подошла. Соуп стоял в десяти метрах от неё — непривычно тихий и ссутулившийся. Он резко обернулся на звук шагов, и в его глазах мелькнула такая явная растерянность, что Элис стало не по себе.       — Она не… — хрипло сказал он, подходя ближе, и прокашлялся. — Я пытаюсь поговорить. Я же вытащил её. Я чуть не сдох в том порту, чтобы…       Элисон поджала губы и положила руку ему на предплечье, чувствуя, как его бьёт мелкая дрожь. Её саму слегка потряхивало.       — Слушай меня. Просто будь рядом. Просто жди. Поверь мне, ей это не нужно.              Соуп сглотнул, и желваки на его лице заходили ходуном.       — Это пиздец несправедливо, Элис.       — Жизнь вообще редко бывает справедливой, Соуп. Ты это знаешь лучше меня.              Оставив его, Элисон подошла к скамье и молча села рядом. Они просидели в тишине минут десять. Ева не шевелилась, только теребила пальцами край рукава, а туман вокруг всё сгущался.       — Я уезжаю в Лондон. Нужно закончить одно дело.       Ева медленно повернула голову, но её взгляд остался прикован к земле.       — Закончи его, — тихо ответила она. — А потом сожги всё дотла. Это единственный способ.       Элисон кивнула, чувствуя, как сырость пробирается под куртку.       — Слушай… Я оставила тебе сумку от Сандры. Травы. Мне всё равно не нужны.       Ева слабо улыбнулась, но так устало и вымученно, как будто мышцы лица разучились это делать. Элис с трудом ответила ей тем же, прикрыла глаза и опустила взгляд.       — Спасибо. Не лезешь с вопросами.       Они посидели ещё немного, пока туман не стал таким густым, что скрыл ближайшие внедорожники. Элисон встала, чувствуя лёгкую боль в ноге — сырость всегда её будила.              — Увидимся.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Через пару дней Соуп, перехватив Элис в коридоре, передал ей сообщение от Прайса. — В кабинет. Новости по хвостам.       Она пришла после обеда, когда база немного ожила: кто-то из новичков выкрикивал команды на плацу, а в воздухе пахло мокрой травой после ночного дождя. Кабинет встретил знакомым запахом табака. Прайс сидел за столом с телефоном в руке и отложил его, когда Элисон вошла.       — Садись. Испанские ребята перерыли филиалы Феликса — ни Клаудии, ни её флешки. Официально — «пропала без вести». Ласвелл считает, она могла выбраться после пыток. Если жива — наверняка когда-нибудь даст знать.       Элисон села, чувствуя лёгкий укол в груди. Клаудия рискнула всем за ту флешку, а теперь просто «пропала». Почему так?..       — Ясно. Хорошо.       Прайс кивнул, но не отпустил её — видимо, ждал вопросов.       — А по остальным? Рико, Крус?       — Свидетели под защитой ЦРУ. Сбежали во время зачистки, но дали показания — по Феликсу, что «сопротивлялся при захвате». Если федералы прикопаются.       — Удобно, — Элисон хмыкнула. — А… данные с флешки? Почистили?       — То, что касалось нашей связи с Эвансом и Тенями — да, — Прайс достал сигару и повертел в пальцах. — Не их забота. Федералы получат только то, что касается картеля и Сокола. Хорошо, что не все концы в огне. По крайней мере, пока.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Разговор с Прайсом о большем случился ближе к концу второй недели, когда обследования уже сворачивались. Элисон сама попросила о встрече после того, как ортопед в очередной раз поставил в карте «хроническое воспаление связок» и «рекомендуется ограничение нагрузок». Она вошла в кабинет вечером, когда за окном уже густела серая темень. Капитан сидел за столом, заваленным рапортами, и не поднял головы сразу.       — Врачи говорят, ты в норме, — бросил он, помечая что-то крестиком красным карандашом в бумагах. — Но психиатр написал, что у тебя «признаки отсроченного стресса».       Элисон остановилась напротив стола, засунув руки в карманы куртки.       — Твоё дело с Эвансом… Ты скрывал его от всей группы или только от меня?       Прайс наконец поднял взгляд. Его глаза, окружённые сеткой глубоких морщин, были для неё всё ещё непроницаемы. Он медленно отложил карандаш и выдохнул.       — В этом деле, Элис, каждый знает ровно столько, сколько ему нужно для выполнения задачи. Ты для этого пришла?       — Значит, только от меня.       Внутри неё заворочался холодный узел. Элисон молчала о своём прошлом — о тех месяцах, когда работала в логистике компании, которая на деле оказалась прачечной для денег Эванса. Искренне верила, что просто составляет графики вывоза отходов, пока не стало слишком поздно.       Знал ли об этом Прайс? Видел ли он её досье насквозь, или для него она была просто удобным инструментом, чьими руками можно было залезть в грязь? Элис решила оставить это при себе. Слишком много тайн для одного кабинета.       — Почему Хуан копал под тебя ещё до нашего прибытия? — она почувствовала, как пульсирует вена на виске.       — Мы вышли на него задолго до операции, — Прайс откинулся на спинку кресла. — Хуан был параноиком, и это помогало ему выживать. Он подстраховывался и собирал компромат на всех, кто дышал в его сторону. Пока не наткнулся на мою связь с Эвансом, а через него — на Теней. Это была его ошибка. Он узнал больше, чем мог переварить.       — И поэтому мы его отдали? Он вытащил нас, дал нам зацепки по Феликсу, отдавал своих людей и снаряжение долгое время. А мы скормили его Теням и даже не поморщились. Его убили. Ты об этом не жалеешь?       Прайс достал сигару, но зажигать её не стал, просто повертел в пальцах.       — Хуана всё равно отдали бы под суд. Его «жертва» купила нам голову Феликса и безопасность порта. В нашей работе нет места для «жалко». Есть только цена вопроса.       — Дорогая цена для нулевого результата, — Элисон выдавила слабую усмешку. — Мы избавились от Феликса, но Сокол ушла. Мы даже не прикоснулись к тем, кто заказал Луизу Гилберт. Вся эта кровь, всё, что пережили… некоторые из нас — ради чего? Чтобы Сокол просто сменила позывной?       Прайс долго смотрел на неё, пока наконец не произнёс:       — Без твоей помощи мы бы не сделали и половины того, что удалось. Это факт.       — Этого недостаточно.       Элис поняла это в ту же секунду. Вся её борьба, попытки докопаться до верхушки, жажда мести Соколу — всё это было бегом по кругу в закрытой комнате. Она никогда не доберётся до тех, кто стоит в тени.       Система сожрёт любого, кто попытается её сломать.       — Я ухожу.       Прайс не удивился, даже брови не вскинул. Он словно ждал этих слов и молча вытащил из стопки чистый бланк рапорта и пододвинул его к Элисон.       — По медицинским основаниям? — он откинулся в кресле и потёр переносицу.       — Да.       — Хорошо. Я напишу рекомендацию. Сначала пройдёшь полную комиссию. Минимум четыре-пять недель. Может, шесть. Пока идёт процесс, ты остаёшься в строю, но без полевых выходов.       — У меня нет этого времени, Джон, — Элис нахмурилась, сжала руки в карманах в кулаки. — Мне нужно выйти за ворота и не оглядываться. Сейчас, а не когда пожелтеют листья.       — Есть вариант ускоренного оформления, — он протяжно выдохнул и постучал пальцем по столу. — Но давай начистоту: ты подписываешь отказ от всех претензий к Министерству обороны и, что важнее, отказываешься от права на апелляцию по решению медсовета. Ты пропускаешь курсы переподготовки. Никакой помощи с жильём и грантов на обучение. Тебе просто выпишут чек за неиспользованный отпуск, отдадут трудовую книжку и помашут ручкой.       — Подходит.       — Не торопись, Элис. Это значит, что ты останешься один на один со своей головой и своими болячками. Без армейской страховки. Ты понимаешь, сколько стоит гражданская терапия такого уровня?       — Я найду способ. Просто дай мне бумаги.       — Если я подпишу это сейчас как твой командир подразделения, — Прайс вытащил из папки другой лист, — я могу отправить тебя в выходной отпуск перед увольнением. Формально ты будешь числиться в полку ещё три недели, пока клерки в Глазго крутят свои шестеренки, но фактически… — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Ты сдашь снаряжение и ID-карту послезавтра утром. В восемь ноль-ноль ты будешь гражданским лицом. Свободна как птица, со всеми вытекающими последствиями. «Свободна».       — Это то, чего я хочу.       — Уверена? Обратного пути не будет. После Испании ты зарекомендовала себе место здесь.       — Уверена.       Элисон быстро заполнила бланки. Ручка царапала бумагу, оставляя рваные следы.       — Хорошо, — Прайс забрал бумагу, прижал её ладонью и размашисто черкнул подпись. — Иди к каптёру, сдай железо. Оставь только личные вещи. Послезавтра на КПП тебя будет ждать конверт с временными документами.       — Никому из группы ни слова, — добавила она, забирая свою копию. — Пожалуйста. Я сама… когда-нибудь.       — Как знаешь, — Прайс кивнул и снова взял красный карандаш. — И ещё, Элис. На гражданке нет сержанта, который проверит твой боезапас перед выходом. Постарайся не тратить его на саму себя в первую же неделю. Это дружеский совет, не приказ.       — Спасибо, — Элис коротко кивнула.       — Иди уже, — буркнул он, снова утыкаясь в бумаги. — Пока я не передумал и не отправил тебя драить плац в качестве трудотерапии.       Элисон вышла из кабинета, чувствуя странную, почти пугающую лёгкость. Будто сбросила рюкзак после долгого, тяжёлого марша. Коридор штаба вдруг показался ей бесконечным, а свет ламп — слишком ярким. Сдать снаряжение. Сдать винтовку. Сдать саму себя.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Следующий день тянулся медленно, будто застывающая смола. Элис чувствовала себя призраком, который уже собрал вещи, но всё еще был вынужден бродить по коридорам живого дома. Она подписала отказ от очередного документа — не хотела курсов «как жить на гражданке». Штрафы съели часть пособия, но деньги придут на счёт — хватит на пару месяцев. — О деньгах не переживай, — Прайс кинул на стол ещё одну папку. — Твои травмы получены при исполнении. Компенсация упадёт на счёт в течение месяца. И ещё… Посмотри в конверте. Там карта ветерана и контакты твоего офицера. Они задолбают тебя звонками с предложениями пройти курсы логистики или управления персоналом. Мой совет — не блокируй их сразу. Пригодится. Управлять кучкой офисных планктонов не сложнее, чем взводом пехоты, а платят больше.       Элисон тогда только криво усмехнулась. Менеджмент. Потрясающе. Буду учить людей не опаздывать на летучки, используя методы допроса третьей степени.       Прежде чем окончательно сдать пропуск на КПП, она свернула к ангарам. Чарльз обнаружился у одного из внедорожников. Он висел над открытым капотом, почти по пояс уйдя в чрево машины, и увлеченно насвистывал незатейливый мотив песни. Элис остановилась рядом, глядя на его испачканные в мазуте локти.       — Сержант Моррисон?       Чарли дёрнулся, глухо стукнулся затылком о крышку капота и, чертыхнувшись, вынырнул наружу. Увидев Элисон, он тут же расплылся в своей широкой, невыносимо добродушной улыбке и вытер лоб тыльной стороной ладони, размазав чёрную смазку по виску.       — Офицер! — он выпрямился, отбросив ветошь на крыло джипа. — Слушай, я тут думал про то пиво…       — Я пришла извиниться.       Сержант замер, и его брови комично взлетели вверх, исчезая под короткой чёлкой.       — За что? За то, что подменила меня?       — И за это тоже. И за то, что была резкой тогда, в начале. Ты хороший парень, Чарли. Но давай проясним: мы — товарищи. Просто сослуживцы. Никаких «билетов», никаких продолжений. Хорошо?       Его улыбка чуть померкла. Он не дурак. Умеет считывать тон, даже когда слова вежливые.       Чарльз медленно кивнул, засовывая грязные пальцы за пояс брюк.       — Принято, офицер. Товарищи так товарищи. Но пиво с тебя всё равно причитается.       Элис посмотрела на его честное лицо. На парня, который даже не подозревал, что его карьера в 141-й закончилась, не начавшись, только потому, что ей нужно было место под солнцем. Или, скорее, место в тени Прайса. Если бы ты знал, что я на самом деле с тобой сделала, Чарли, ты бы не про пиво сейчас думал. Ты бы искал способ сломать мне второе колено.       — Идёт. Когда-нибудь, — она коротко кивнула ему в ответ, развернулась и пошла прочь, чувствуя на спине озадаченный взгляд.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      В женской казарме, куда их перевели ещё пару месяцев назад, было неестественно тихо. Женщин в подразделении служило пусть и немного, но почти все койки заняли приезжие по обмену, и уединиться, поспать до обеда на выходных или просто полежать в тишине было роскошью. Ева нашлась на своей койке, перебирающая содержимое походной аптечки, что-то сверяя со списком на прикроватной тумбе. Она выглядела гораздо лучше, хотя её руки всё ещё подрагивали.       — Как ты? — Элисон, тихо подойдя ближе, присела на край соседней кровати.       Ева долго молчала, рассматривая потрёпанный бинт в руках, и выдохнула, швырнув его в сумку. Она потёрла пальцами заспанные глаза и наклонилась вперёд.       — Знаешь… я всё время думаю о том, что ты чувствовала там. Когда всё только началось.       Элис вздрогнула и непроизвольно дёрнула головой, уткнувшись взглядом в приоткрытую тумбу возле кровати — внутри валялись банки энергетиков и пустые пачки из-под сигарет. Она ни разу не выкинула мусор и не постирала постельное бельё.       — Ты выжила.       — Соуп… он постоянно рядом. Такой громкий. Такой… правильный. А я чувствую себя выжженной землёй.       — Он просто ждёт. Просто… позволь ему быть, хорошо?       — Я знаю, что он… Я ничего не хочу, понимаешь? Не хочу его видеть. Вообще.       Элисон кивнула, глядя на потрёпанную аптечку, откуда торчали бинты, пластыри и пара ампул, которые Ева методично перекладывала.       — Понимаю. После… — она замолчала, не зная, как продолжить. — А что ты с собой из Испании прихватила? Мы ведь по рынку ходили, сувениры, всякая мелочь. Не выкинула?       Ева замерла на секунду, потом тихо фыркнула, не то хихикнув, не то вздохнув.       — Выкинула почти всё. Эти бусы и шарф… Только колоду оставила. Тереза подарила перед отъездом. Сказала, помогает разобраться в голове. Она мне пару раз гадала там, в кафе.       Она полезла в тумбочку и достала потрёпанную коробку — колода была старой, с яркими, почти кричащими рисунками: золотые края, фигуры в пёстрых одеждах и символы, которые казались слишком вычурными.       «Такие аляпистые, — подумала Элис. — Как будто кто-то решил, что судьбу нужно рисовать в цветах карнавала. Издевательски ярко для такой хрени».       — На рынке я видела гадалок, — продолжила Ева, вертя колоду в руках. — Сидят за столиками и раскидывают карты туристам. Я не то чтобы верю, но… гороскопы иногда читала для забавы. А теперь это… помогает. Хотя знаю, что себе гадать нельзя ведь, да?       Элисон посмотрела на карты и протянула ладонь, взяв одну наугад — «Колесницу» с фигурой воина на повозке.       — Погадать? — вдруг предложила Ева, разложив колоду веером. — Три карты. Прошлое, настоящее, будущее. Просто так.       Элисон хотела отказаться — внутри шевельнулась непонятно откуда взявшаяся злость, знакомая, как давно забытая старая рана. Как религия. Карты, знаки — чушь, чтобы не смотреть правде в глаза.       Она просто кивнула.       — Давай.       Ева перемешала колоду, и Элис вытянула три карты. Первой в её руках оказалась рушащаяся «Башня», с которой падали люди, а в чёрном небе виднелись злые всполохи молнии, следом — до нелепого яркая «Смерть» со скелетом на коне, а в конце — «Звезда».       Элисон уставилась на карты, чувствуя, как внутри заворачивается горячий комок раздражения. Тот противно всколыхнулся, подталкивая тошноту к горлу, и с каждым словом Евы, глухо звучащим в ушах, всё больше дрожал где-то в груди. Элис мотнула головой и заторможенно пробормотала:       — Интересно.       Ева медленно собрала колоду, но не убрала её — просто повертела в руках, наклонив голову, и аккуратно начала рассматривать карту за картой.       — Я и в бога никогда не верила. А теперь перед сном молюсь, — она откинулась назад на койке, опираясь на локоть, и уставилась в потолок — там, над ними, была трещина в штукатурке и паутина в углу. — Просто слова в голове. Помогает уснуть. Думаешь, странно? Как будто кто-то слушает.       Элисон рефлекторно вскинула голову, но, посмотрев на уставшее лицо Евы и замешательство в её глазах, опустила взгляд. Она долго молчала, перебирая пальцами и кусая нижнюю губу, и в конце концов выдохнула:       — Хочешь, помолимся вместе?       — Ты? — Ева вскинула брови, и мелкие морщинки на её лбу заострились. — Ты же не веришь?       — Не верю. Просто… Какой у тебя любимый отрывок? — слова странно и непривычно легли на язык.       Она не открывала Библию лет десять, но память — штука сволочная: стоит только потянуть за одну ниточку, и перед глазами всплывают пыльные лучи солнца в церковном зале и запах старого полированного дерева, от которого свербит в носу.       — У меня — Екклесиаст, — не дождавшись ответа, негромко произнесла Элис. — «Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить… время войне, и время миру». Удобно, когда всё расписано по пунктам. Как в уставе. Не надо ничего придумывать.              Ева наконец оторвала взгляд от трещины на потолке.       — А я по классике, — она шмыгнула носом и закуталась в плед, прикрыв глаза. — Двадцать второй псалом. Наверное, из-за фильмов. Там его всегда читают, когда всё совсем плохо. «Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…»       Она замялась, на мгновение запнувшись, и Элисон невольно подхватила, продолжая размеренно:       — «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня».       Ева резко открыла глаза и посмотрела на Элис так, будто у той только что выросла вторая голова. Последнее слово они произнесли почти в унисон, и Элисон, растерявшись, просто выдавила кривоватую улыбку.       — Я думала, ты из тех, кто крестится, только если вертушка падает?       — Семь лет в церковной школе, — она вновь криво усмехнулась и дёрнула плечом. — Каждое утро начиналось с этой мути. Видимо, старая карга-настоятельница вбила это мне в подкорку намертво.       Она внезапно протянула руку и накрыла ладонь Евы своей. Кожа её была ледяной, почти неживой, но Ева не отстранилась — напротив, перевернула руку, слабо переплетая их пальцы.       — Давай помолимся, — шепнула она. — Просто… просто посиди так.              Они замолчали, и Элис просто закрыла глаза, сосредоточившись на тепле собственной руки.       В казарме пахло старой пылью, какими-то медикаментами из открытой аптечки и кислым запахом застоявшегося кофе из банок на тумбочке. Где-то в коридоре хлопнула дверь, затем послышался приглушённый смех парней из соседнего блока.       Пальцы Евы перестали мелко дрожать.

▲▲▲▲▲▲△△▲

      Воздух в тренировочном зале был тяжёлым и застоявшимся, пропитанным запахом старой резины и магнезии. Две лампы под потолком гудели, едва разгоняя густой полумрак, и в этом скудном свете тени казались длиннее и изломаннее.       Элисон работала с грушей уже второй час. Каждый удар отдавался в костях сухим, чётким стуком; пот жёг глаза, кофта прилипала к спине, а дыхание вырывалось из лёгких рваным, свистящим хрипом, но она не останавливалась.       Элис резко замерла, не оборачиваясь, уткнувшись взглядом в покачивающуюся грушу. Она почувствовала его раньше, чем услышала. Знакомое, почти физическое жжение в затылке, присутствие чего-то неподвижного в дверном проёме.       — Ты её сейчас убьёшь.       Гоуст стоял, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. В чёрной футболке он казался ещё массивнее; свет ламп выхватывал рельеф мощных рук, исчерченных шрамами и покрытых старыми татуировками, которые Элисон раньше не видела. Она остановилась, тяжело дыша, и вытерла заливающий глаза пот краем рукава.       — Она не сопротивляется. Самый удобный противник.       Саймон подошёл ближе, но его шаги на резиновом покрытии были почти не слышны. Он остановил раскачивающуюся грушу ладонью и посмотрел на Элис.       — Врачи сказали, тебя выписывают через несколько дней. Прайс хочет видеть отчёт.       Элисон размотала пропитанные потом бинты, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Прайс ничего ему не сказал?       — Отчёт будет, — повторила она, не глядя на него. — И всё остальное тоже.       — Почему ты меня избегаешь? — Саймон шагнул в круг света, и его тень накрыла Элис. — С того самого вечера ты ведёшь себя так, будто мы случайные прохожие.       Элисон медленно выдохнула, вытирая лоб плечом.       — Нам не о чем говорить. Мы закончили работу. Гробы заколочены, отчёты сданы.       — Ты врёшь.       Саймон внезапно сократил дистанцию, метнув руку к её плечу, но Элис, взвинченная до предела, среагировала на инстинктах. Она ушла с линии атаки вниз, перехватила его запястье и навалилась всем весом, пытаясь вывернуть сустав. Саймон даже не поморщился. Он стоял неподвижно: Элисон могла виснуть на нём, бить, толкать изо всех сил, но он лишь слегка сместил центр тяжести, гася её инерцию.       В ней вспыхнула ярость — чистая и необоснованная. Элис ударила коротко, в корпус, затем попыталась подсечь его, но Саймон двигался синхронно с ней.       — Перестань, — бросил он, перехватывая её вторую руку.       Элисон чувствовала жар, исходящий от его ладоней, даже сквозь перчатки. Разница в массе была подавляющей: Саймон нависал над ней, блокируя малейшую попытку манёвра, и она почувствовала, как от него пахнет стиральным порошком, сухим табаком и разогретым металлом.       Элис знала, что грубой силой его не взять, поэтому, когда он толкает её к матам, пытаясь окончательно зафиксировать и погасить вспышку гнева, она не сопротивляется. Напротив — резко подаётся назад, используя его же инерцию. Саймон на секунду теряет идеальный баланс, и этого мгновения ей хватает. Её рука, свободная на долю секунды, скользит к его поясу, нащупывая холодную рукоять — тренировочное лезвие тускло блестит, поймав скудный свет лампы.       Одним текучим, извивающимся движением Элисон выворачивается из-под его захвата. Она скользит под его рукой — маленькая и быстрая — и, прежде чем Саймон успевает перестроиться, всем телом впечатывает его в стену. Бетон за спиной отзывается глухим ударом, а нож замирает у самого его горла, где кончик лезвия едва касается пульсирующей жилки над краем чёрной маски.       — В прошлый раз здесь был твой нож, — выдыхает Элисон. Её голос срывается на хриплый шёпот, а грудная клетка ходит ходуном, толкаясь в его грудь. — Помнишь? Ты сказал, я должна его забрать.       Саймон застывает. Элис чувствует, как напрягаются его грудные мышцы под её ладонью, чувствует его тяжёлое, размеренное дыхание. Он может переломить её запястье одним коротким рывком, может раздавить её об эту стену, но остаётся неподвижным. Позволяет ей эту хрупкую, горькую иллюзию победы.       — Ты выросла, — глухо отзывается он. — Теперь ты сама решаешь, когда наносить удар.              Саймон резко дёргается вперёд, не пытаясь вырваться, — просто идёт на лезвие, игнорируя угрозу, и этот напор заставляет Элисон отступить. Они оба, сцепившись в какой-то ломаной борьбе, теряют равновесие и падают на пол, и маты спружинивают, выбивая воздух из лёгких.       Элис оказывается сверху. Она придавливает его плечи к полу, тяжело наваливаясь всем телом, а коленями намертво блокирует бёдра. Её лицо так близко к маске, что Элисон видит каждую нитку плетения ткани и расширенные зрачки в глубине глазниц. Так, что голова кружится в помутнении. От этой невыносимой, колючей близости.       В голове пульсирует болезненная, почти безумная мысль: сорвать с него эту чёртову маску, вцепиться пальцами в его лицо, поцеловать так, чтобы в лёгких не осталось воздуха. Чтобы поставить точку. Чтобы выжечь в себе всё это калёным железом.              Завтра её здесь не будет. Завтра мир снова станет огромным и чужим.       — Уходи со мной. Брось всё это. Прайса, его игры в бога, эту систему, которая продаёт нас за копейки и списывает как бракованный инвентарь. Мы можем просто… жить.       Глаза за прорезями маски на мгновение расширяются, заставляя и без того быстро бьющееся сердце Элисон неистово колотиться о рёбра. Она чувствует, как его сердце под ладонью делает тяжёлый, неритмичный толчок.       — Я не могу. У меня долг. Перед Прайсом и группой.       — У тебя есть долг перед самим собой, чёрт… — она не выдерживает и почти бьёт его ладонями в грудь, но в последний момент пальцы просто впиваются в его футболку, сминая ткань. — Ты же понимаешь, что закончишь в безымянной могиле где-нибудь в песках? Тебя просто вычеркнут из ведомостей и забудут через неделю.       — Я с этим смирился. Это единственный путь, который я знаю.       Элис медленно отстранилась. Она почувствовала, как последнее тепло покидает её сердце, оставляя после себя выжженную корку. Разочарование казалось таким острым, что оно физически резало гортань, мешая дышать. Она восхищалась этой выдержкой, этой гранитной способностью стоять до конца, и одновременно ненавидела Саймона за неё. Потому что это то, чего не хватало ей самой. Отчаянно не хватало. Что-то, с чем она так и не смогла смириться за столько лет.       — Спасибо, — выдавила Элисон, с трудом поднимаясь на ноги. Благодарить Саймона было за что, но сказать этого вслух она не решилась.       — Ты уходишь, — он поднялся следом, поправляя одежду и переводя дыхание. — Я знал это. Ещё в Мексике, когда представлял тебя Фаре. Надеялся, что ошибаюсь. Но ты всегда смотрела на выход.       Элис замерла у двери, обернувшись.              — Ты знал?       — Теперь я знаю тебя лучше.       Элисон кивнула, развернулась и вышла, не оборачиваясь. Она знала: если обернётся — не уйдёт. Когда дверь за ней закрылась со щелчком, Саймон так и остался стоять в круге света.       

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Дорога в Лондон казалась бесконечной лентой, сматывающейся обратно в клубок. Элис сидела у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и наблюдала, как знакомые холмы сменяются однообразными пригородами.       Тот же маршрут, те же стыковки. Даже проводник, проверявший билеты, оказался тем же — невысокий парень с усталым взглядом и привычкой поправлять форменную фуражку. Когда он подошёл к Элисон, то на секунду замер, вглядываясь в её лицо.       — Прошу прощения, мэм, — он чуть склонил голову. — Я вас помню. Вы ехали этим же рейсом несколько месяцев назад. Как прошёл отпуск?       Элис почувствовала лёгкий укол тревоги. Раньше её память была безупречной: она запоминала номера машин, детали одежды и случайные лица. Теперь же этот парень казался ей размытым пятном, деталью, которую мозг посчитал лишней. Но я помню того парня в очках, с которым столкнулась в коридоре здесь же. Интересно, он тоже где-то тут?       — Отпуск закончился быстрее, чем хотелось бы, — сухо ответила она, протягивая билет.       Ей пришлось заплатить немало, чтобы разорвать контракт так быстро. Формально её увольнение прошло по статье «несоответствие по медицинским показаниям» — Прайс приложил к рапорту заключение о «нестабильном состоянии колена и ПТСР». Поспешность стоила Элисон расширенного пакета реабилитации и нескольких месяцев полной зарплаты, которую она могла бы получать, просто числясь в списках полка. Она фактически подарила министерству свои неиспользованные отгулы и право на бесплатное лечение, но это была самая дешёвая цена за свободу, которую ей когда-либо приходилось платить.       Внутри была лёгкость, но какая-то неправильная. Слишком тяжелая. Точно так же она чувствовала себя после похорон весной — когда всё закончилось, но земля под ногами так и не стала твёрдой.       Элис, глядя в окно, вспомнила оставленную на тумбочке записку для Евы. Рядом лежала сумка Сандры с сухими травами. Она знала, что этот подарок из Испании найдёт у Евы лучший дом, чем в её пыльной квартире. «Рада была помолиться с тобой», — фраза в записке казалась слишком сентиментальной, но Элисон не стала её перечеркивать.       Мысли о Саймоне она отсекала на корню, как только они пытались прорасти. Его силуэт в зале был последним, что она забрала с собой из базы. Больше ей ничего не принадлежало.              Квартира встретила её запахом застоявшегося воздуха и тишины. Элисон щёлкнула выключателем, и тусклый свет залил совмещённую с гостиной кухню. Всё было на своих местах: прихожая с узким коридором, где остались размытые следы грязи от чужих ботинок, холодная ванная справа, где Элис забыла закрыть ящик, и пустой холодильник.       На стеклянном столе в гостиной, прямо в центре, по-прежнему темнела тонкая, как волосок, трещина. Элис провела по ней пальцем. След её последнего срыва в тот вечер, когда Саймон ждал здесь рассвета, пока его машину ремонтировали на соседней заправке. Тогда ей казалось, что мир рушится, а теперь…       Теперь он просто рассыпался в пыль.       Первым делом Элисон начала убираться. Механическое, почти маниакальное действие — способ вернуть контроль над пространством. Она вымыла полы, протёрла пустые полки и выкинула старую почту, даже не распечатывая пыльные конверты. Затем — душ. Элис стояла под обжигающими струями, натирая кожу до тех пор, пока та не стала ярко-красной, почти воспалённой. Ей казалось, что на порах осела дорожная пыль, запах пороха и чужих рук.       В какой-то момент, когда ванная наполнилась густым паром, Элисон взглянула в зеркало — отражение было искажённым и плывущим. Ей показалось, что за плечом в тумане скользнула тёмная тень.       Элис резко обернулась, едва не поскользнувшись. Никого. «Устала, — подумала она, прижимая ладони к лицу. — Просто ёбаный стресс».       Следующие две недели слились в одно мутное пятно. Дни начинались с первой затяжки и заканчивались дном бутылки виски. Элисон не выходила из дома, почти не ела, наблюдая, как пепельница на кухонном столе заполняется окурками.       Однажды вечером, когда сумерки начали вязнуть в углах комнаты, её взгляд упал на книжный шкаф. Книга лежала на нижней полке, там, где Элис бросила её еще в прошлый раз. Она подняла её, перелистывая страницы, исчерканные собственными язвительными вопросами и пометками.       — «К чему такая спешка? Куда ты бежишь, чего ищешь? Брось!» — тихо и заторможенно процитировала она вслух.       Элисон помедлила и с силой швырнула книгу в угол. Та раскрылась, зашуршав страницами, будто пытаясь что-то возразить. Тишина снова сомкнулась, прерываемая только ритмичным стуком дождя по окну.       «Пора», — подумала Элис, переводя взгляд на коробку, стоящую на подоконнике, что ей вручили ещё на похоронах. — «Иначе я просто сгнию здесь раньше, чем узнаю, что там».

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Стены узкого переулка сжимаются, превращаясь в две бетонные плиты, которые вот-вот раздавят рёбра. Под ногами Элисон хлюпает ледяная жижа, в которой плавает мусор и отражаются мутные блики жёлтых фонарей. Она бежит, и каждый вдох отдаётся в лёгких колючим холодом, будто она глотает битое стекло. Сзади, совсем близко, раздаётся тяжёлый, мерный шаг армейских ботинок. Железо о железо. Ритм, от которого не скрыться.       — Думала, можно просто сдать жетоны и перестать быть собой?       Элис влетает в тупик. Тусклая лампа над железной дверью мигает, выхватывая из темноты массивную фигуру в камуфляже. Сердце делает болезненный кульбит, горло перехватывает спазмом, и она хочет крикнуть его имя, спросить, почему он здесь, но ноги сами несут её вперёд. Он стоит к ней спиной, и она видит его широкие плечи, обтянутые потёртой кордурой разгрузки.              Элисон протягивает руку и касается чужого плеча, чувствует жёсткую и влажную от тумана ткань. Фигура медленно, с механическим скрипом снаряжения, разворачивается.       Элис замирает.       Из-под глубокого капюшона на неё смотрят её собственные глаза. На ней полная экипировка, лицо испачкано в саже и мазуте, а на губах застыла презрительная усмешка.       Тень делает шаг вперёд, и Элисон чувствует запах пороховой гари, исходящий от её кожи. Чужие руки хватают её за ворот куртки, встряхивая так, что зубы лязгают друг о друга.       — Посмотри на себя. Жалкая, сломленная девчонка. Ты бросила своих товарищей. Ты предала Чарли, сбежала от Прайса, оставила Саймона там. Ты мерзкий солдатишка. Ты — дезертир, который хочет прятаться в пустой квартире с бутылкой, лишь бы не признавать, что ты просто струсила. Ты бежишь от своего страха.       Элис пытается оттолкнуть её, но пальцы проходят сквозь холодный камуфляж, как через дым. Тень наклоняется к самому её уху, обжигая холодным дыханием:       — Ты никогда не выйдешь из этого переулка. Ты подохнешь здесь, в этой грязи, потому что ты сдалась раньше, чем тебя убили.       Земля под ногами внезапно разжижается, превращаясь в чёрную, густую жижу. Элисон вскрикивает, когда почва уходит из-под ног, и её рывком затягивает вниз.       Вода.       Мутная, тёмная, пахнущая ржавчиной и тиной. Она мгновенно забивается в рот и нос, вытесняя остатки кислорода. Её закручивает в мощный водоворот, утягивая на глубину, где нет ни света, ни дна. Удушье сдавливает грудную клетку железным обручем. Элис бьётся, пытаясь выплыть, но тяжесть собственного тела тянет вниз, как свинцовое грузило.       Тьма становится абсолютной.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Элисон подбросило на матрасе. Она судорожно ловила ртом воздух, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот, а футболка липнет к коже, словно та самая мутная вода.       В комнате было тихо. Только тиканье дешёвых часов на тумбочке и далёкий гул города за окном. Элис ещё несколько секунд сидела неподвижно, вцепившись пальцами в простыни, пока реальность не начала медленно проступать сквозь остатки кошмара.       Это была её квартира. Никаких переулков, никаких чужих рук.       Она потянулась к тумбочке и нащупала стакан с остатками воды — настоящей, безвкусной — и выпила его залпом. На языке всё ещё ощущался фантомный привкус ржавого металла.       Элисон опустила ноги на холодный пол. Колено тут же отозвалось тупой, привычной болью. Она встала, дошла до окна и отодвинула тяжёлую штору. Улица была пуста. Фонари заливали асфальт тем же жёлтым светом, но сейчас это был просто переулок.

Ты просто струсила.

             Элис прислонилась лбом к прохладному стеклу. Она постояла так минут пять, пока дыхание окончательно не выровнялось.       — Пошла ты, — негромко бросила она пустой комнате.       Элисон вернулась к кровати, но ложиться не стала. Она знала: если закроет глаза сейчас, вода вернётся. А тонуть дважды за одну ночь было выше её сил.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Вечер очередного дня добровольного заточения ничем не отличался от предыдущих. В квартире стоял сизый, тяжёлый туман от сигаретного дыма, а на кухне мерно капал кран, отсчитывая секунды. Элисон сидела на диване, подтянув колени к подбородку, и смотрела, как уличный фонарь за окном подмигивает сквозь пелену дождя.              Резкая, надрывная мелодия звонка вспорола тишину квартиры. Элис крупно вздрогнула, едва не выронив стакан с остатками виски. Она потянулась к телефону, лежащему на кофейном столике рядом с пепельницей, новому, купленному второпях перед самой отправкой в Испанию. Номер знали единицы. Прайс, пара человек из группы, администрация базы…       На экране светился незнакомый номер. Элисон помедлила, прежде чем нажать на кнопку приёма и помолчать несколько секунд.       — Элис? Слава богу, я дозвонилась.       Она выпрямилась, чувствуя, как внутри всё напряглось. Этот голос Элис узнала бы из тысячи — мягкий и спокойный, но сейчас, кажется, вибрирующий от напряжения.       — Джулс? — она нахмурилась, прижимая трубку к уху. — Откуда у тебя этот номер?       — Мне его передали… из твоей части, — Харрингтон замялась на секунду. — Сказали, это срочно. Кое-кто постарался, чтобы я смогла тебя найти.       Элис сжала зубы. Эванс. Старый лис не просто знал, где она, — он контролировал каждый её шаг, даже находясь в тени. Вытрясти из базы новый номер для человека с его связями было делом пяти минут.       — Зачем ты звонишь? Уже поздно.       — Я звоню, потому что ты не отвечала на письма, Элис. Я отправила три конверта на твой адрес за последние две недели.       Элисон медленно опустила руку с телефоном. Тишина в квартире стала невыносимой. Её взгляд снова переместился на мусорное ведро. Она отчётливо помнила те конверты — плотная бумага и штамп медицинского центра, — что приняла за очередные уведомления о страховке или счета за лечение, которые продолжали приходить из частной клиники Коллинза.       Элис поднялась с дивана, чувствуя, как затекли мышцы. В голове неприятно пульсировало, а взгляд снова упал на коробку в углу.       — Элис? Ты ещё здесь?       — Я всё выкинула. Говори, что случилось. Что за спешка? Коллинзу не терпится выставить мне очередной счёт за консультации?       — Эванс в госпитале Святой Марии, Элис. Терминальное отделение. Он на ИВЛ.       Элисон замерла с зажигалкой в руке, едва ступив на балкон. Огонёк лизнул кончик сигареты, но она не затянулась. Очень в его стиле — доживать последние часы в самом статусном месте, прикрываясь святыми именами.       — Что с ним? — сухо спросила она, наконец делая затяжку.       — Лёгкие. Коллинз говорит, что это был вопрос времени, но Эванс до последнего сидел на стимуляторах, чтобы никто не заметил. А неделю назад он просто не встал.       Элисон опустила взгляд на коробку. Значит, старый лис всё-таки не железный. Всё это время, пока я топила себя в виски, старик угасал в стерильной палате.              — Зачем ты звонишь мне, Джулс? Чтобы я приехала за «наследством?»       — Он звал тебя. И он просил… — Джулс запнулась, и Элис услышала звук зажигаемой спички. — Он звал тебя, Элис. Кажется, он хочет что-то сказать, пока ещё может.       Элисон молча нажала отбой. В квартире всё ещё пахло дымом и пылью.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Тишина в квартире после звонка не просто давила — она вибрировала, отдаваясь в зубах металлическим привкусом. Элисон сидела на полу, втиснувшись спиной в угол между подоконником и ледяной батареей, держа в руках стакан, где на дне плескались остатки виски, и зажигалку, которой она щёлкала, высекая искры в полумраке. Нераспечатанная коробка стояла прямо перед ней. Если я сейчас это открою, я просто сдохну. Прямо здесь, на пыльном полу.       Она потянулась к бутылке, намереваясь сделать глоток прямо из горлышка, но в этот момент телефон на полу снова завибрировал.       Номер был скрыт. Зашифрованный канал. Элис нахмурилась.       — Слушаю.       — Ты всё ещё пьёшь или уже начала соображать?       Голос в трубке был словно удар наотмашь, с лёгким металлическим отзвуком из-за шифрования, сухой и абсолютно лишённый всякой радости.       Элис прикрыла глаза, чувствуя, как сердце под ребрами делает тяжёлый, косой кувырок.       — Откуда у тебя… Тупой вопрос, да?       — Ты ушла, не оставив номера, Элисон. Это непрофессионально. И глупо.       — Если ты звонишь, чтобы позвать меня обратно в пески, то зря тратишь спутниковую связь, — она попыталась усмехнуться, но вышел лишь сухой кашель. — Я официально «непригодна», помнишь? Прайс постарался.       — Мне плевать на твои рапорты. Я звоню, потому что имя твоего «куратора» всплыло в деле Шепарда. Эванс — это ходячий архив, Элис. Был им.       Она выпрямилась, отмечая, как алкогольный туман в голове начинает понемногу рассеиваться.       — Мне только что звонили. Он в Паддингтоне.       — Значит, у тебя мало времени. За ним уже выехали. Не наши, министерские. Они зачистят всё, до чего дотянутся, и если у него есть что-то на тебя, это станет их собственностью.       — Мне больше нечего терять.       — Ты хотела свободы. Но ты не получишь её, пока он жив и держит тебя за поводок, даже будучи одной ногой в могиле.       — Почему тебе не всё равно? — тихо спросила она, глядя на коробку. — Ты сам — один сплошной призрак. Что тебе до моих?       — Потому что я не хочу видеть тебя в безымянной могиле раньше времени. Это нерационально.       — Трогательно. Только ты опоздал. Я никуда не пойду. У меня тут виски и отличная компания из пылевых клещей.       — Тогда открой дверь, Элисон. И скажи мне это в лицо.       Элис замерла — сердце тут же пропустило удар и порывисто зачастило — и медленно повернула голову в сторону прихожей.       — Я на лестничной клетке. Открывай.       Связь вмиг оборвалась. Элис ещё несколько секунд слушала гудки, прежде чем подняться на ноги. В коридоре было темно, горела лишь тусклая аварийная лампа, но чужой силуэт перекрывал собой всё пространство.       Она повернула массивный замок.       Квартира, которая несколько недель казалась Элисон безразмерной пустотой, вдруг сузилась до размеров спичечного коробка, как только Саймон переступил порог. Он принёс с собой запах сырости и тяжёлую, давящую тишину. Элис не видела его лица, но чувствовала, как он сканирует комнату: горку пустых бутылок на столе, переполненную окурками пепельницу, пыль, толстым слоем осевшую на подоконнике.       — Две недели. Ты оперативно превратила это место в склеп.       — Так и есть. Праздную выход на пенсию, — она прислонилась к стене, глядя на него снизу вверх. — Зачем ты приехал?       — Судя по запаху, ты решила открыть здесь спиртовой завод.       — Зашёл проверить графики поставок? — Элисон попыталась усмехнуться, но губы пересохли и только болезненно натянулись. Она потянулась к стакану, стоявшему на краю комода, но пальцы предательски дрогнули, и стекло со звоном ударилось о дерево. — Я в отставке. Мой рапорт подписан. Можешь вычеркнуть мой номер из списка.       Саймон не ответил, только сделал шаг вперёд, и Элис почувствовала, как от его куртки веет сырым холодом улицы с примесью дождя. Он остановился так близко, что она увидела ворс на его тактическом капюшоне, мелкие капли влаги, которые осели на ткани и теперь поблёскивали в свете лампы.       Запах его одежды был знаком — смесь табака, оружейной смазки и той лёгкой горечи, что всегда витала вокруг него после долгой дороги, — и он заполнил всю квартиру, вытесняя застоявшийся дым сигарет и перегар.       Элисон стояла неподвижно, чувствуя, как собственное дыхание учащается, а сердце стучит где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Она не отступила, хотя колено уже начинало ныть от напряжения. Саймон смотрел вниз, на неё, и в прорезях маски его глаза казались ещё темнее, чем обычно, — без блеска, просто два тёмных провала, в которых отражалась её собственная фигура.       — Старуха с косой уже у двери Эванса. Министерство готовит бумаги, чтобы прибрать к рукам всё, что он нажил. Если в его сейфах есть хоть одна папка с твоим именем, завтра она окажется на столе у людей, которых ты в жизни не захочешь видеть.       — Пусть забирают, — Элис упрямо вскинула подбородок. — Мне нечего скрывать.       — Ты врёшь, — Саймон наклонился ниже, почти касаясь своим лбом её лба. — И боишься. Но пока он жив, ты на привязи. Иди туда и забери свою жизнь назад. Сама.       Элисон почувствовала, как её пальцы сами собой сжимаются в кулаки и ногти впиваются в ладони, оставляя следы, но это помогло — отвлекло от того, как внутри всё сворачивалось в узел. Он не уйдёт, пока не добьёт меня окончательно.       Элис медленно поднимает руку и касается края его маски пальцами — ткань грубая, чуть влажная, и под ней угадывается твёрдая линия челюсти. Саймон не отстраняется, только его дыхание становится чуть глубже, обжигая кожу.              Она чувствует, как выстроенная за недели стена безразличия начинает идти трещинами, смотрит на тёмные круги вокруг его глаз, на то, как мерно вздымается его грудная клетка. Алкоголь в крови больше не даёт тепла — только противную, липкую слабость. Элисон подаётся вперёд почти неосознанно и утыкается лбом в жёсткую ткань куртки, пока пальцы сами собой вцепляются в его рукава.       — Хватит. Пожалуйста.       Саймон замирает, и его плечи напрягаются под её ладонями. Тишина в квартире становится другой: теперь в ней слышится только далёкий гул города за окном и чужое дыхание.       Его ладонь в перчатке ложится на её шею, тяжёлая и горячая, большой палец давит на пульсирующую вену под челюстью. Элис вздрагивает — по телу пробегает жар, от которого заломило внизу живота, и волны мурашек. На секунду её охватывает паника — пальцы Саймона перекрыли сонную артерию. Он мгновенно ослабляет хватку, не убирает руку, но сдвигает ладонь так, чтобы не давить слишком сильно.       — Дыши, — хрипло бросил он. — Ты здесь. Смотри на меня.        Она поднимает голову, глядя в темные провалы маски, видит лишь блеск его глаз и то, как натягивается ткань на скулах при вдохе. Её взгляд опускается ниже и замирает на нижнем крае маски, там, где ткань плотно прилегает к челюсти. Элисон медленно, почти не дыша, касается её кончиками пальцев.       Саймон с полминуты не двигается, давая возможность отступить. Он тянет Элис на себя, заставляя её встать на цыпочки. Она слышит, как он делает вдох — глубокий, контролируемый, но с лёгким сбоем в конце. Элисон тянется выше, и их губы соприкасаются через ткань. Странное, почти сюрреалистичное ощущение, барьер, который одновременно разделяет и делает близость ещё острее. Хватка на затылке усиливается, пальцы вплетаются в её волосы, лишая возможности отстраниться.       Элис отвечает тем же, вцепляясь в его плечи, пытаясь вытравить из памяти запах больничных коридоров и вкус дешёвого виски. Только грубая ткань под пальцами, запах порохового дыма и сбивающийся ритм сердца.       Дыхание вмиг становится прерывистым, когда его другая рука скользит по спине, сжимая талию — сильно, почти до боли, но эта боль была нужна, она вытесняет пустоту внутри, заполняя её чем-то реальным. Квартира вокруг исчезает — остаётся только скрип половиц под его ботинками, когда Саймон делает шаг ближе, прижимая её к стене прихожей, и лёгкий шорох одежды, когда Элис тянет за молнию его куртки.       Саймон подхватывает её под бёдра, легко, как будто она ничего не весит, рывком усаживая на край кухонной столешницы. Посуда со звоном сдвигается, какая-то пустая бутылка катится по дереву и глухо ударяется о пол, но никто из них не оборачивается.       — Здесь? — выдыхает Элисон ему в плечо, судорожно нащупывая пальцами пряжки его разгрузки.       — Нет.       Он не отпускает её, только прижимает к себе сильнее, впиваясь ладонями в кожу. Саймон делает шаг назад, потом ещё один, и Элис слышит, как его нога задевает ножку стула, отчего тот с тихим скрежетом отъезжает в сторону. Дверной косяк слегка задевает его плечо, когда они входят в спальню — Элисон чувствует толчок через его тело, лёгкую вибрацию, но Саймон не останавливается.       В комнате темно, воздух застоявшийся, с привкусом пыли, и только тусклый свет уличного фонаря через щель в шторах чертит на полу тонкую, как лезвие, линию, но этого недостаточно, чтобы разглядеть детали — только силуэты. Элис падает на смятые простыни, матрас под ней проседает с тихим скрипом пружин, и холодная ткань липнет к разгорячённой коже спины.       Она тянется к нему, скользит пальцами по водолазке, цепляется за воротник, и Саймон нависает сильнее, опираясь на локти, чтобы не придавить её своим весом. Его дыхание горячее, обдаёт лицо, и Элисон слышит тихий, едва различимый шорох ткани — маска соскальзывает вниз, падает куда-то в сторону, на пол, с мягким стуком. В темноте, где зрение становится бесполезным, звуки обретают пугающую чёткость: его прерывистое дыхание, скрип кожаных вставок на экипировке, когда он двигается, стук собственного сердца, который отдаётся в ушах.       — Саймон?       Вместо ответа она чувствует прикосновение — его дыхание прямо на губах, горячее, с лёгким привкусом табака и металла, который всегда витает вокруг. Саймон близко, так близко, что Элисон ощущает тепло его кожи, щетину на подбородке, которая колется, когда он наклоняется ниже.       Она протягивает руку, желая коснуться его лица, и уже касается щеки — шершавой, с едва заметным шрамом под глазом, — но он перехватывает её запястье горячей и сухой ладонью, прижимает руку к подушке, не сильно, но твёрдо, и она просто не может пошевелиться.       — Не надо.       — Я ничего не вижу. Здесь темно, Саймон. Совсем темно.       Элис вдруг оцепенела. Она замерла, глядя в потолок остекленевшими глазами.       — Элис.       — Я… Просто не держи руки. Пожалуйста.       Он тут же отпустил её запястья, переплетая их пальцы, большим пальцем медленно поглаживая тыльную сторону ладони.       — Хорошо.       Его голос обрывается на полуслове, когда Элисон понимает, что тени в углах перестают сгущаться. Саймон сдвигается, упирая локти в матрас по бокам от её головы, и простыни под ними шуршат и сминаются. Она вновь тянется к нему, скользит кончиками дрожащих пальцев по шее, находит ворот футболки и тянет вверх — ткань цепляется, но поддаётся, и воздух в комнате становится тяжелее.       — Продолжай, — шепчет она, притягивая его за затылок. — Не останавливайся.       Его руки осторожны — скользят по её коже, находят знакомые места, где синяки ещё не сошли, задерживаются там, оставляя только это — жар, который разливается по венам, как огонь по сухой траве. Он знает, где болит.       Её дыхание сбивается, становится рваным — раз за разом Элис кусает губы, чтобы не закричать, чувствуя, как внутри всё напрягается, а потом разряжается волнами, которые оставляют после себя дрожь в мышцах и пустоту в голове.       Саймон только выдыхает сквозь зубы, когда она впивается ногтями в его спину, чувствуя под пальцами старые, неровные шрамы, и это заостряет все ощущения ещё сильнее, делает всё осязаемым, не просто вспышкой в темноте. Элисон слышит, как скрипит кровать под их весом, как собственное дыхание становится громче, как сердце колотится о рёбра, отдаваясь в ушах. Его ритм ровный, но с лёгкими сбоями — Саймон на миг замирает, когда она выгибается под ним, и это отзывается в ней странным теплом, смешанным с горечью, потому что…       Завтра этого не будет.              Не будет жёстких ладоней, сжимающих её бёдра так, что наверняка останутся синяки; не будет сбивчивого ритма, обрывающего дыхание; пульсации в висках, от которой хочется зажмуриться до пятен в глазах; не будет солоноватого запаха кожи с примесью пота и табака, заглушающего её собственный.       Ничего этого не будет.       И эта мысль бьёт под дых, заставляя вцепиться сильнее, прижаться ближе с каждым рваным толчком.       — Блядь, — выдыхает Саймон почти сорвавшимся голосом, когда она кусает его плечо.       Ей кажется, что она снова падает в глубокую чёрную воду.       — Ты… здесь?       — Здесь, — его голос совсем рядом, над самым ухом. — Слышишь?       Ритм становится быстрее и резче, и Элисон слышит, как он выдыхает её имя — тихо, почти неслышно, но это бьёт зарядом тока по нервам, заставляя глаза жечь от непролитых слёз.       Саймон не отстраняется сразу — просто ложится рядом, хрипло дыша, и его тяжёлая рука опускается на её талию, не давая отодвинуться. Элис поворачивает голову, пытаясь разглядеть его в темноте, но видит лишь тёмный силуэт — контур плеча, шеи, короткие волосы, которые она нащупывает пальцами, проводит по ним, чувствуя, как они колются под ладонью. Только тепло тела рядом, которое постепенно остывает. Она закрывает глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки, но не даёт им скатиться — просто сглатывает ком в горле и утыкается носом в его плечо, вдыхая знакомый запах, который скоро исчезнет.       — Ты уйдёшь утром? — спрашивает она через какое-то время, когда дыхание выравнивается, а сердце наконец-то перестаёт колотиться о рёбра.       Саймон несколько секунд смотрит в потолок, где пляшут размытые тени.       — Да.       — И Прайс не узнает?       — Ему незачем знать.       Элисон кивает в темноту. Она знает: если скажет ещё хоть слово, это будет конец, потому молчит, пока сон не накрывает её тяжёлой волной.       Для него всё это — часть миссии. И эта ночь тоже. Он пришёл, чтобы собрать её по частям, как сломанную винтовку, и заставить снова функционировать. И самое паршивое, что у него это почти получилось.       Утром она просыпается оттого, что его рука соскальзывает с талии — Саймон встаёт тихо, собирает вещи в полумраке, где свет через шторы едва пробивается, рисуя бледные полосы на полу. Элис не открывает глаза, просто слушает шорох одежды, лёгкий лязг пряжек и скрип половиц под ботинками. Дверь закрывается с тихим щелчком, и квартира снова звенит пустой.       Элисон повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, где ещё остался его запах, и расплакалась.

▲▲▲▲▲▲▲△▲

      Нож-бабочка привычно скользнул в ладонь, взятый со стеклянного столика. Элис опустилась на пол, игнорируя то, как заныло колено. Короткий щелчок — и лезвие вспороло старый скотч. Запахло старой бумагой, сыростью и чем-то неуловимым, запахом чужих духов и церковного ладана, который Элисон ненавидела каждой клеткой своего тела.       Внутри лежал хлам: пожелтевшие счета, пара её школьных грамот, которые зачем-то сохранили, и старый молитвослов с загнутыми страницами. Элис брезгливо отшвырнула его в сторону.       На самом дне, под слоем каких-то детских вещей, лежал грязноватый конверт.       Элисон вытянула его, чувствуя, как сердце начинает разгоняться, ударяясь о рёбра. Внутри был старый снимок с заломанными углами. На нём двое мужчин в военной форме стояли на фоне какого-то армейского грузовика. Один из них — молодой и плечистый, с жёстким взглядом, который Элис узнала сразу, — широко улыбался.

      

      На обратной стороне фотографии, где её отец и Эванс стоят плечом к плечу, размашистым, корявым почерком было выведено:

      «С моим братом по оружию. В вечном долгу перед тобой. 1992».

▲▲▲▲▲▲▲▲▲

      Госпиталь встретил мертвенно-бледным, почти хирургическим светом люминесцентных ламп, от которых на линолеуме расплывались тошнотворные блики. Элисон шла по коридору, и каждый её шаг отдавался в колене тупой, пульсирующей болью, словно в сустав засыпали битое стекло. Она чувствовала себя выпотрошенной, будто не спала неделю: веки налились свинцом, в горле пересохло от третьей за час сигареты, а в груди зияла та самая стерильная пустота, которую всё-таки не удалось залить никаким виски.       В терминальном крыле было пугающе тихо. Джулс ждала у палаты, сжимая в руках бумажный стаканчик — судя по запаху, там был какой-то дешёвый травяной чай. На фоне белых стен её лицо казалось серым, а под глазами залегли такие глубокие тени, что она сама походила на пациентку. Она лишь коротко кивнула на дверь в конце коридора.       — Ты пришла. Он в 402, — прошептала она. — Коллинз говорит, лёгкие почти не работают. Если бы не аппарат…       — Я поняла, Джулс. Иди выпей кофе. Проветрись. Я побуду с ним.       Элис дождалась, пока Харрингтон отойдёт к лифтам, и только тогда толкнула дверь. Запах ударил в нос мгновенно — сладковатый, тяжелый, липкий запах распада, перемешанный с хлоркой и озоном от работающих приборов. Запах смерти.       В палате царил полумрак, разбавляемый лишь синеватым свечением мониторов. Аппарат ИВЛ работал с мерным, пугающе ровным шипением: вдох — выдох, вдох — выдох. Слишком механически для живого существа.       Элисон пришлось заставить себя подойти ближе, чтобы узнать в этом обтянутом желтоватой кожей скелете, лежащем на высоких подушках, Эванса. Его дыхание было прерывистым, с хрипом, который аппарат ИВЛ пытался сгладить своим ритмом.       Она села на жёсткий стул, который противно скрипнул в тишине. Достав из кармана фотографию, Элис положила её на тумбочку, прямо поверх блистеров с таблетками.       — Я здесь.       Кривая на мониторе резко подпрыгнула, учащая свой бег. Эванс не открыл глаз сразу — он судорожно сжал пальцы на простыне, а потом его веки медленно взлетели вверх. Он глухо простонал, борясь с трубкой во рту. Элисон смотрела на его лицо и вдруг поймала себя на мысли, которую раньше гнала прочь.       У Эванса были тёмно-зелёные глаза — цвета болотной воды и хвойного леса в густые сумерки.       — Смотри на меня, Эванс. Смотри.       Внутри неё всё стянулось в тугой, вибрирующий узел. Гнев, который она методично топила в бутылках последние две недели, наконец-то начал выходить наружу.       Эванс сфокусировал мутный взгляд на снимке. Грудная клетка дёрнулась в жалкой попытке вдоха, но аппарат тут же перебил её ритм, вгоняя кислород насильно.              — Ты знал его. Рассказывай про «долг». Почему этот человек на фото называл тебя братом? Ты знал, что этот святоша делал со мной. Ты знал, почему я сбежала. Ты всё это время вёл меня за руку, как грёбаный кукловод.       Эванс попытался что-то сказать, но из-за маски вырвался только влажный хрип. Его рука, вся в синяках от катетеров, судорожно дёрнулась. Он с мучительным усилием снова приоткрыл веки — взгляд его был мутным, подёрнутым плёнкой наркотического забытья, но когда он сфокусировался на фото, то судорожно сжал пальцы на простыне.       — Хорошее было время… — прохрипел он. — Мы верили, что мир принадлежит нам.       — Верили, — Элис медленно встала и наклонилась поближе, так, что её дыхание коснулось его впалой щеки. — Я долго смотрела на него. На твои глаза. И знаешь, что я заметила? Когда я смотрю на тебя… Я вижу этот чёртов взгляд в зеркале каждое утро.       Эванс замер, и хрип в его груди на мгновение затих. Механический вдох аппарата показался Элисон бесконечным. Он медленно повернул голову, и в его глазах промелькнуло нечто, чего Элис никогда не видела раньше — горькое, ядовитое одобрение, такое, которого он никогда ей не дарил даже после самых удачных миссий.       — Ты всегда была… слишком умной, Элисон, — он выдавил подобие улыбки, обнажая желтоватые зубы. — Твой… отец… Он был святым человеком. Но скучным. Он любил правила. А твоя мать… Она любила тех, кто эти правила нарушает.       Элис наклонилась ещё ближе, вмиг почувствовала, как по спине пробежал холод, и с силой вдохнула этот запах увядания.       — Значит, я права. Ты оставил меня ему. Зная, что он за человек.       — Он хотел семью, — Эванс закрыл глаза, жадно глотая воздух из маски. — А мне нужно было, чтобы ты была в безопасности. Подальше от грязи. Он воспитывал тебя в строгости. Я думал, это пойдёт тебе на пользу. Сделает тебя… такой, какая ты сейчас.       — На пользу? — она издала короткий, сухой смешок. — Он выбивал из меня бесов до потери сознания. Заставлял молиться на коленях часами, пока суставы не начинали крошиться. И всё это время ты смотрел со стороны?       — Я следил… — прошелестел он. — Карьера… армия. Я давал тебе возможности, которых у других не было. Я строил твою жизнь.       — Ты давал мне возможность подчищать за тобой грязь. Ты использовал меня, как всех остальных.       Элисон вытащила из кармана блокнот и ручку, с силой вложив их в его дрожащие пальцы.       — Ты сейчас напишешь Коллинзу. Мне плевать как — продиктуешь, нацарапаешь. Ты заставишь его вернуть лицензию вот этому человеку, — она выудила из кармана куртки потрёпанный блокнот и открыла первую страницу, где были данные об Анне. — Это цена твоего спокойного ухода.       Эванс дёрнулся, издав подобие сухого смешка, который перешёл в кашель.       — Я не знаю… кто подставил твою подружку, Элис. Мне плевать на грызню в регистратуре…       — Мне всё равно, что ты знаешь о жалобе. Ты дашь мне то, что заставит Коллинза сделать это. Сейчас. Это единственное, что ты сделаешь полезного за всю свою никчёмную жизнь.       — А если нет? Что ты сделаешь? Добьёшь умирающего?       — Нет, — Элис придвинулась к аппарату ИВЛ. — Я просто отключу подачу морфина. И ты будешь чувствовать, как крошатся твои кости каждую секунду до самого конца. Ты будешь чувствовать, как твои лёгкие схлопываются, в полном сознании. Ты очистишь её имя, иначе я позабочусь о том, чтобы твоё полоскали во всех новостях ещё месяц после похорон.       Эванс долго смотрел на неё, а затем, с мучительным стоном, взял ручку.       — Ты… Такая же колючая. Такая же…       Его рука ходила ходуном, но он вывел на листке нужные данные, свою подпись и короткую фразу: «Архив «Ахиллес», папка 12. Грег, это твой приговор. Верни долг девчонке, или мои ребята отправят это в налоговую. Э.»       Он медленно, рваными буквами закончил писать. Элисон пронаблюдала за каждым движением ручки и забрала листок. Теперь у неё был поводок, за который она могла дёрнуть Коллинза в любой момент.       — Почему ты не убил меня тогда? — спросила она тише, аккуратно сложив лист во внутренний карман пальто. — В той подставной компании. Зачем спас?       Эванс бессильно выронил ручку и прикрыл глаза. Его дыхание стало тяжёлым, а аппарат тревожно пискнул. Он не ответил, но Элис и так знала.              — Кстати. Твоя подопечная… Гилберт. Её упекли в психушку после Испании. Официально — нервный срыв. Неофициально — слишком много вопросов к снабжению.       Элисон сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Твоих рук дело?       — Теперь это неважно. Мир полон таких, как я. Слышала о генерале Шепарде, Элис? Тот идиот в Штатах… Продавал списанное барахло союзникам, чтобы строить свою империю и набивать карманы. Сейчас он в бегах, Интерпол роет землю. Я хотя бы умираю в тепле.       — Это не делает тебя лучше. Ты продавал списанное оружие через те же каналы. Ты учился у него, да? Делать деньги на войне, которую сами же и разжигали. Время новой войне, Эванс. И время умирать. Ты задержался.       Элисон посмотрела на панель управления. Она знала эту модель — такие стояли в полевых госпиталях. Пальцы привычно легли на кнопки — короткое нажатие, подтверждение. Гул аппарата сменился тихим шипением выпускаемого воздуха. У неё было не больше минуты, прежде чем система поймёт, что пациент не делает самостоятельных вдохов, и врубит тревогу на весь этаж.       — Знаешь, что самое смешное, Эванс? Я не буду скучать. И молиться за тебя — тоже.       Эванс широко открыл глаза и впился пальцами в простыню в последнем, животном порыве вдохнуть, но лёгкие уже не слушались.       Элис не стала ждать. Она развернулась, не оборачиваясь на хрипы за спиной, подхватила снимок с тумбы и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Харрингтон в коридоре вскинула голову, но Элисон прошла мимо, бросив на ходу:              — Ему больше не нужен кислород. Зови врачей, Джулс.