С научной точки зрения

С того момента прошел уже почти месяц. Сейчас же было 6 мая. Шла тихая и размеренная жизнь, казалось бы, как всё хорошо. Разобравшись со своими мыслями и чувствами, Достоевская и Гоголь стали ближе. Они понимали и уважали друг друга, с того дня никто из них не пытался говорить о прошлом. Настоящее лучше. Один являлся для другого именно тем человеком, которого не хватало всю жизнь. Однако, эта самая жизнь никогда не устает преподносить неожиданные «сюрпризы». Ещё в субботу всё было хорошо, они пили чай и разговаривали о последних событиях, но выходные прошли. Понедельник — день тяжёлый. Особенно тяжело просыпаться в этот день. Зачастую, случалось у Гоголя, что он всюду опаздывал в этот злосчастный «недодельник». И вот с утра он спешил на работу, правда не дошёл так как собирался. Дело было в 8 утра, он уже выбегал из квартиры, лифт в доме, как на зло, сломался. Жил он на девятом этаже. Этаж, ещё этаж вниз, ступени лестницы однообразны и бесчисленны, а обзор закрывают два пакета с порванными ручками перед глазами. Ещё и пояс плаща был длиннее с одной стороны вдвое. На него то Гоголь и наступил. Как думаете, что произошло дальше? Сначала полетели вниз его пакеты, а потом и он сам, притом крайне неудачно. Упал тот на правую руку, от неожиданности выгиная её как только придется, на боковое ребро одной из ступеней, а затем на эту же руку приземлилось всё остальное тело. Притом полетел он в самый угол лестничного пролета, там где начинаются перила между этажами, ударяясь о железные прутья головой со всей силы. Медленно поднимаясь с осознанием, что на рейс автобуса он уже опоздал, к нему пришла ещё одна мысль, сопровождаемая болью в той самой руке и голове: ничего хорошего. Одной рукой просто невозможно было нести все его эскизы. Зато получилось достать шинель, если бы не она, то дело было ещё сложнее. Бумага в пакетах полетела домой, а Гоголь, написав на работу, что задержится, кое-как отправился в больницу, большую часть пути проделав с помощью всё той же способности. На часах уже десять. Вердикт неутешительный: перелом со смещение и лёгкое сотрясение головного мозга. К полудню он всё же добрался домой. Рентген сделали, кость выправили, гипс наложили, таблетки от головы прописали. «Раз так спешил, теперь ждать будешь месяц.» — сказали у травмотолога и отпустили. Государственная больница, пациентов много, мест нет. На работу он в тот день добрался из принципа. Показал руку в гипсе и рентген. Что с этого человека взять, пришлось отправить домой. Там всё валилось из единственной левой руки, даже кофе заварить — и то, оказывается, дело большое. Окончательно заручившись со своим положением, Гоголь лег спать примерно в три часа дня. Было около семи вечера, когда его разбудило уведомление телефона. Еле ухватив смартфон, он заглянул, кто пишет. Ещё два часа назад пришло сообщение от Сигмы о планах на воскресенье. А сейчас его разбудило ответ от Достоевской на утреннее сообщение: на выходных она не против пойти за шишками для варенья. Да, разговор был об этом. Просто кто бы знал, что варенье из них такое вкусное. Теперь Гоголь хотел сделать его дома. Теперь же он из положения лёжа пытался совладать с клавиатурой. Написал, что не сможет и поведал об утреннем происшествии. И вот, было написано «печатает» уже три минуты. А потом на телефоне появилось: «Я зайду к тебе через полчаса, так будет проще, чем печатать всё, что я хочу сказать по этому поводу.» Ответив простое «ок», он вновь заснул. Только когда дверной звонок неумолимо трезвонил уже пару минут не прерываясь, Николай дошел до двери, но перед тем как открыть, он подумал больше ему достанется от соседей за громкий звонок на всю лестничную площадку или от Достоевской, за что он пока не понял, но за что-то точно она будет его ругать. Проклиная дверь, он всё пытался её открыть, так как тугой замок никак не поддавался одной руке. Ещё через несколько попыток он понял, что это не замок тугой, дверь была открыта ещё с утра. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Достоевская, заходя внутрь квартиры. И эти слова были весьма неожиданны, может это только начало? — Сонно, заторможено как ещё, не знаю. Уныло? — полувопросительным тоном ответил он. — Ставь больше будильников или мне тебе каждое утро в семь утра звонить, чтобы ты проснулся? Не то чтобы Гоголь её не слушал, просто его мысли сейчас были о другом, а именно внешний вид. Судя по всему Достоевская только с работы, ещё не была дома. Как всегда безукоризненно: белая блузка, плащ, классические брюки коричневого цвета, обувь на каблуке под цвет. Но как можно спокойно говорить, когда видишь эти потрясающие серые носки с фиолетовыми мышками на них?! Его пробрал смех. Достоевская прервала свою речь о чем-то видимо важном и смотрела на него непонимающим взглядом. «Да, уныло ему тут, ага.» — промелькнуло у нее в голове. — Всё? — Пять секунд… — и снова смех, снова и снова, пока он уже не начал задыхаться. Только тогда он остановился. — Чаю? — всё ещё сквозь улыбку просипел Гоголь. До кухни прошли молча, лишь слышались попытки унять смех, переросший в истерический. — Ты сегодня рекорды бьешь. Знаю я, что нелепо это выглядит, но я тоже спешила на автобус. Конечно я не опоздала, как всегда пришла раньше всех, но всё же, мог бы хоть немного проявить приличие, — само собой она уже знала о причине смеха. — Это твоё внутреннее отражение, — спокойно ответил Николай. — Это сделало мой день, спасибо. — Твой день сделало твоё падение. — Да ладно, ну бывает. Упал, очнулся, гипс, да, бриллиантов у меня увы нет. — Голова у тебя не болит, раз шутишь? — Болит, когда смеюсь ещё больше раскалывается, но что поделать, — сама непринуждённость. — Тебе же выписали лекарство. — Я до них не дошёл. Может само пройдет. — Я тебя в аду достану, если ты сдохнешь тут в одиночестве! — Знаю, знаю. Возьми-ка чай, с мятой, успокаивает. Ты слишком обо мне беспокоишься, больше чем я даже. — Только ты так можешь жить, — закатывая глаза, устало пробормотала Достоевская. — Ну пардон, какой есть, — посмеиваясь сказал Гоголь. — Зато мне теперь некуда опаздывать. — Неужели уволили? — впервые за весь день усмехнулась Достоевская. — Не дождетесь! Я сам ушел! Воцарила неловкая пауза. — Это, если что, я просто на больничном. — Я поняла. — Как ты тут жить собираешься? — Со мной моя способность, может выживу, — пожав плечами, он добавил, — как-нибудь. — Да, как-нибудь. Ты даже дверь не можешь закрыть. Опять будешь питаться одной готовой едой? — Неужели у меня есть выбор? — Тебе нужен дееспособный человек рядом. — Я с соседями не дружу. «Ладно, намеки — это не про нас.» — про себя отметила Достоевская. — Можешь у меня пожить, например. — Правда? Не, ну я как бы за, но у тебя так всё идеально, как-то боюсь нарушить это, — он задумался. — О, точно! Может лучше ты ко мне? — эмоционально размышлял Гоголь. — Договорились, — на самом деле она другого варианта и не ожидала, только подталкивала его к этому решению. Этот случай даже на пользу. — Завтра принесут вещи. А сегодня я тут останусь. Пойду, хоть дверь закрою, — то ли мило, то ли коварно улыбалась она. Непонятно. Спустя пару минут, первой голос подала Достоевская. — Так, а ты хотя бы завтракал? — Я опаздывал. — Аналогично. — Еды нет. — Вариант только один, идем в магазин. У тебя же есть кострюля и сковорода? — Ну конечно! Я, вообще-то, превосходно готовлю. За всё время Достоевская была у него в гостях раза два, обычно они собирались у неё или куда-то шли. Обойдя квартиру, она ещё раз убедилась почему. Творческий беспорядок. На самом деле в квартире было всё необходимое, только где это искать даже Гоголь не всегда знал. Кстати говоря, он как был в рабочей одежде, так и оставался, не мысля как теперь жить с одной рукой, хорошо хоть на улице май. *** По магазину они ходили долго, так как никак не могли сойтись во мнении, что сегодня на ужин. Всё же накупили кучу всего: и на обед, и на ужин, и даже к чаю. *** — Готовлю я, так что будешь есть полезное. Я не понимаю, как ты ещё жив таком питании. -Ну, квартира у меня запущена, но извиняться я за это не собираюсь! — Сколько месяцев этому супу, я не буду мыть кострюлю, это ужасно. Посуду всё же пришлось мыть именно ей, после Гоголь был прогнан в комнату, дабы не мешал и не возникал. Было 21:30 или около того, когда на столе стояла жареная рыба, рис и салат из овощей, а также чай черный с лимоном. — Рис? — И рыба. А завтра на обед суп почти уже доварился, так что будет нормальная пища. — Ну что ж, приятного аппетита! — ради этой улыбки стоило готовить, это даже приятно, давно никто ей этого не говорил. — А что будем делать после ужина? — Завтра вторник, мне в семь утра вставать, так что, очевидно, спать. Уже пол одиннадцатого. — Рано! Давай во что-нибудь поиграем. У меня есть карты, шахматы, домино, нарды. В общем, выбирай. — Давай попробуем нарды. Так, они сидели на кровате в комнате. На фоне работал телевизор, было по-домашнему уютно. Спустя две игры. — 1:1. Думаю, на этом хватит. Пойдем спать. — Тут такой момент, — неловко улыбнулся Гоголь, — понимаешь, у меня маленькая квартира… — И у тебя только одна твоя кровать и разве что диванчик на кухне. — Да. — Я сама сюда пришла, и ни на что не рассчитывала. Бывает, оставайся на своей кровати. Ну у тебя же есть ещё один комплекты постельного белья? — Да, у меня даже есть ещё одно одеяло, зимой бывает холодно. — Я пойду постелю себе на кухне, а ты убери этот бардак. — Одной рукой? — возмутился Гоголь. — У тебя сесть способность, принесу тебе шинель, — на ее лице промелькнула тень ухмылки. — Ну ладно. Примерно через три часа, когда на часах был третий час ночи. Достоевская спала в тишине, было очень даже хорошо, но сон у неё чуткий. Вдруг, она почувствовала кого-то рядом, точнее, очевидно кого именно. Но, чтобы не проснуться окончательно, она не стала ничего говорить, когда Николай лег рядом на самый край диванчика около стола. Безмятежность. В семь утра прозвенел будильник. В тот день ей хватило времени даже сварить кашу, хотя ела она не её. Просто спешила, как обычно. Удивительно, что Гоголь не проснулся за этот час, будто его там не было, как так можно? Так и остался спать, когда она, захватив ключи и оставив записку, ушла на работу. Ещё часа два он спал, проснувшись, с девяти до одиннадцати валялся на диване и только потом встал завтракать. Записка прекрасным почерком гласила: «Творческий беспорядок? У тебя будет целый день заняться им. А ещё выйди прогуляться, еда есть, так что не загнешься. Я буду в восемь или девять, меня не беспокоить. " Это было необходимо им обоим. Никто из них ни о ком не заботился очень и очень давно. А о них самих не вспоминал почти никто, поэтому было приятно от этих слов, даже если манера письма несколько грубая, это являлось заботой. Только к часу дня Гоголь добрëл до комнаты, было скучно. Он разложил по всему периметру ватманы и чертежи с работы: очередное не пойми какое требование богатых людей. Вовремя же он «заболел»… Линейку было держать невозможно, края вечно занимались, криво-косые линии левой рукой. Через полтора часа усилий почти ничего не поменялось. Всего-то кое-какие наброски, ужас! А к пятнице надо сдавать, хоть об стенку головой бейся. Погулять удалось выйти только на балкон, потом он пообедал, слегка разобрал завал в комнате, а в процессе увлекся, даже пыль протер. Пошел выпил чаю, потом кофе, и так провел время вплоть до девяти, когда дверь начала открываться. — Ты как? — сонно спросила Достоевская, как только вошла. — Нормально я, в целом, хорошо провел время, но скучно. — Я тоже. Как твоя рука, устал? — Ну, есть трудности. Я же работать не могу, нормально рисовать эскизы, а об остальном я молчу. — Пойдем ужинать. За ужином они поняли, что действительно устали сегодня. Да, от части потому, что надо было лечь пораньше, но разве жизнь чему-то учит? — А ты случайно не умеешь рисовать? — Я нигде не училась, но тебе для работы могу помочь. — Это было бы здорово, хотя бы немного, а то в пятницу сдавать. А потом сразу спать, ты какая-то разбитая! — Хорошо, ладно. Так, в принципе, и случилось. Со дня всё оставалось также разложено на полу и кровати. — Да уж, много тут всего. Я тебе всё только испорчу с этим. — Хуже не будет, я уверен. — Ты слишком сильно веришь в мои способности. Дальнейшие часа два прошли в чертежах, так как надо было нарисовать фасон, подписать мерки и так далее. Название того, что надо рисовать, Достоевская не знала, а пока объяснишь… В общем, что-то да и получилось. Завтра Гоголь пойдет на работу, чтобы напрячь чертить выкройки своих коллег, у них всё же лучше выйдет. Зато теперь ему точно заплатят. — Давай спать ложится уже снова пол двенадцатого. — Давай. — Если тебе так удобнее, приходи спать ко мне на диван, — она понимала, что ни разу так не удобнее. Но тут другой случай, так было удобнее душе. — Так и сделаю. — А ещё я хотела спросить у тебя, никак времени подходящего не найду. Повисло секундное молчание. — Я хотела бы о тебе знать чуть больше. У любой загадки должно быть начало, так ведь? Знай только, я не настаиваю. — Что ты хочешь знать? — Не сегодня, просто подумай над этим, о том, как ты раньше жил, когда мы не были знакомы. Всё это очень интересно. После этого она выключила свет и всё погрузилось в сон. Но только Гоголь не мог уснуть, думал в полудрёме до рассвета. В ту ночь он был один. Так, он стал вспоминать, что же было раньше. В целом-то — ничего особенного. Родился в селе, рос в селе, учился-учился, потом уехал, опять учился, кое-как устроился в жизни, и на этом спасибо. О многочисленных родственниках и не вспоминает, давно никого не видел. Не звонят никто, никуда не приглашают, забыли скорее всего. Впрочем, Гоголь так и думал, что если забыли, оно и к лучшему. Хотя там, откуда он родом, никто и сейчас не пользуется интернетом. Всё, кто могли, давно уехали в города, а остальные доживают свой век. Он стал вспоминать, есть ли что-то хорошее рассказать. Ну да, мало там что хорошего. Семь детей в семье, он предпоследний. Старшие уже уехали, когда он только родился. С детства с роднёй на огороде, в полях, в коровнике. И ломал себе часто всё что можно, и лазил везде, как только не помер там. Падал и вставал. Там же закончил начальную школу, потом за старшими в школу-интернат отправили. Помнит только, что скучно было, вечно холодно да тяжко, а учеба как-то прошла мимо. После девяти классов устраивался как мог, сразу на работу — трактористом в родном селе. Потом приехала старшая сестра, предложила ехать с ней в город, работать днём, учиться в колледже. Там он поступил на учебу на закройщика, а работал подмастерьем столяра. И такое бывает. К рисованию и черчению у него был талант, так что после окончания учебы с отличием его определили на работу в местное ателье, потом его изделия всё чаще стали замечать. О нём даже говорили, рекомендовали, те, у кого были деньги на ателье. Так, благодаря таланту и умению располагать к себе людей, он стал зарабатывать больше. Часто менял место работы на более выгодное, пока не остановился на том, где сейчас работает. Сначала снимал квартиру, потом, благодаря многолетнему труду, накопил на свою, правда в ипотеку. Это было два года назад. А как летит время! Где-то после этого он заснул, отметив, что именно из этого можно подробнее рассказать Достоевской. Среда. На этот раз вставали с утра вместе. Рано, но хотя бы уже не зима, светло и тепло. Так получилось, что разговор не состоялся. Точнее, он был отложен на вечер. В 7:30 утра они сидели за столом. — С утра есть надо, каша отличная, а ты кофе да кофе, — Гоголь и сам с утра не ел обычно, так как лень было что-то готовить, да и предпочитал откладывать будильник до последнего. Но сейчас, когда на столе уже готовая еда, это другое дело. — С утра у меня редко бывает аппетит. Я и кофе почти не пью, заварю, а потом весь день стоит. — Думаешь, это не проблема, что две ложки каши съесть не можешь? — А какая разница, я оставляю это на самотёк. — Не в твоём стиле. — Не тот случай. Ладно, я пойду, вечером поговорим. — Умеешь утешить. Неутешительная улыбка Достоевской. *** До работы он добрался довольно быстро. Специально держал в руке ватман, чтобы все уступали место и пропускали их чувства жалости. Коварный план! Пользуясь своим положением, на работе раздал указания и далее ничего не делал, только изредка проверял как другие делают его же заказ. День пролетел быстро. Дома он был в восемь вечера практически с чистой совестью, если таковая вообще имелась. Через полчаса пришла Достоевская. — Как день прошел? — спросил Гоголь, когда они пили вечерний чай. — Безмерно устала, готова лечь и отключиться. Товар, который я представляла на конференции, поступил в продажу, закончились бесконечные проверки. Кто-то потерял отчётность за проверку побочного эффекта в виде головокружения, и всё чуть не накрылось. Сейчас ищу этого товарища. — А что вы выпустили-то? — Претопицин. Это при туберкулёзе антибиотик. — А… ну ладно. — С двадцатого июня у меня отпуск. — Наконец ты отдыхать будешь — А ты не можешь в это время? — Если я не буду так долго работать, меня взглядом прибьют. Судя по настроению начальства, отпуск у меня будет только в феврале. — Так ты работай, не забывай, что ты дееспособный человек, потом просто коллегам по работе будешь должен. А то они тебе вечно, я смотрю, помогают. — Да уж, никому не нравится, что я ими командую, хотя по праву: у меня выше квалификация, я же не только шью! — Да-да, ты вообще герой… Спать пойдем, я устала. Поговорим на выходных. Не забудь, тебе в пятницу к врачу. — Да, помню всё. Пойдем спать. Так прошла рабочая часть недели, а потом и выходные. Они так и не поговорили, а в итоге Достоевская вообще забыла о своем вопросе, выкинув его из головы. Но эта темы была ещё не закончена, ведь Гоголь все это время думал и составлял план рассказа. 20 мая. Суббота, вечер. Дома было спокойно, за окном стояла теплая погода. Они полчаса назад вернулись с прогулки, когда уже стало совсем темно. Теперь же, в спальне был включен телевизор, там же стояли две чашки чая и только что вскипевший чайник на полу. — Слышишь, как соловьи поют? Единственный плюс жить на краю города, рядом с лесом. — Да, экология что надо. Чаю? — С удовольствием. Я… кстати, хотел продолжить разговор, начатый кучу времени назад. Да, не смотри на меня так, я решился. Это же серьезная тема! Я даже события моей жизни разместил по таблице, кратко описав, чтобы не забыть, что хотел сказать! — с неким волнением смотрел Гоголь на собеседницу. — О, Боже мой! Ну ты серьезно, я же просто спросила! — развела руками в воздухе Достоевская. — Так ты же почему-то спросила это? Вот я ну, …эм…решил… -Я спросила, потому что хочу это знать от тебя, а не лезть при надобности в полицейский архив. Вот и всё. — Что? — жуткое удивление. — То. Помнишь, происшествие на моей работе, где я тебя потом выгораживала? Так вот, сработала система охраны, когда я приехала туда и описала «ложный вызов», там уже разбиралась полиция. По камерам посмотрели и обнаружили кое-что, а именно, твою способность, узнал там один работяга. Посмотрели базу данных, и надо же, это был ты! Пришлось буквально откупаться, чтобы они ушли, дело возбуждать хотели, может не первое? — Да, прошлое.Это не то, что хотел я обсуждать, не тот момент. Вздохнув, она продолжила: — Ты пойми, лучше я узнаю здесь и сейчас, чем рано или поздно где-то ещё. — Ага, все так говорят. Ладно, надеюсь ты поймёшь. И он начал свою историю, рассказав, как жилось в селе, о своей семье, которой стало достаточно рано всё равно на его жизнь. Пришлось рассказать и первый случай. Тогда ему было шестнадцать. В это время, окончив школу, он уже пахал на поле, помогая семье и живя в отчем доме. Тогда же он мечтал рисовать, но лишних денег не было совсем. От безысходности своего положения, он решил пойти на кражу. Сельский магазин, самые простые краски, бумага и кисточки, один момент, и благодаря способности это всё в его руках. Правда он тогда не учел, что он один с таким даром, а продавщица узнала его руки. Как только дома узнали, сразу выгнали с позором, ничего не спрашивая. Он на всю жизнь запомнил крик матери: «Чтоб домой больше не возвращался, никчемное отродье! Позор, что у меня такой сын, мало я тебя воспитывала!» Отец же просто не хотел в этом участвовать. Следующие два летних месяца он жил в гараже для трактора, на кушетке. Когда на улице с кем-то пересекался взглядами, все сразу отварачивались или ругались, или качали головой, смотря крайне укоризненно. В то лето он рисовал на зло всем, всё, что хотел. Там были и простые пейзажи, и стадо коров, а иногда даже люди. Ранние работы были простые и нескладные, но следующие годы опыта и постоянных тренировок исполнили его мечту. В сентябре в село приехала сестра из города, ей было двадцать. Только она из всех, посмотрев на его работы сказала: «Тебе бы в город, да учиться! Вон какой потенциал, тут житья нет, так что я тебя там устрою!» Тогда жизнь и началась по настоящему. События постоянно менялись. Сначала подработки, с которых его быстро выгоняли, а потом опять ручной труд столяра. С детства научили, а в том «домашнем бизнесе» очень требовались работники. С утра колледж, а потом сразу бегом на работу, только после, если ещё остались силы, домашнее задание. Денег все равно не хватало, все уходило на элементарные потребности, сначала жил с сестрой и ее женихом, потом в общежитии. К тому же, нужны были деньги на материалы, а как же это дорого! Когда была возможность — покупал, а как совсем туго и воровал, старался аккуратно, там, где нет камер. Были приводы в полицию пару раз, ставили на учет. После колледжа лучше не стало, в общежитии было жить нельзя, родственники к себе не звали. Съемка квартиры выходила чуть больше чем половина зарплаты. Только потом, после очередного тяжкого труда без выходных, через много лет смог жить без долгов, без краж, нормально. А с того момента прошло 11 лет! — Однако, ты и в правду оказался не простым человеком! — с улыбкой в стиле «я же говорила» улыбнулась Достоевская. — Да, выходит так. Теперь я о тебе знаю кое что, а ты обо мне. — Ты всё ещё не жалеешь, что мы встретились? — спокойно, подперев голову рукой, спросила Достоевская. — Ты наоборот кажешься почему-то мне самой нормальной на фоне всего, что я видел. — Тогда ты для меня самый настоящий и искренний из всего, что я видела. — Однажды надо найти способ решить все наши проблемы и уехать куда-нибудь навсегда, — как бы невзначай добавила она. — Я бы хотел посетить Японию, — забыв уже о тяжёлой теме разговора ответил Гоголь. — Значит так и будет. — Правда?! Это моя мечта! — смотрел он на нее горящим взглядом, полный энтузиазма. — Да. А теперь давай спокойно пить чай, насладись его вкусом, теперь он достаточно заварился. — Но ты мне обещала! На это она лишь снисходительно улыбнулась, разливая чай по кружкам.