Невещественное, стало быть несущественным

Я позволила себе слабость — быть в этих объятиях. Просто быть. Прижалась ближе, обвив его руками поверх пиджака. Ткань прохладная, шуршащая под пальцами. В ответ он прерывисто вдохнул — то ли от облегчения, то ли просто потому, что наконец мог дышать. Я ощущала тепло его тела, глухой, живой стук сердца, которое всё ещё било в ускоренном ритме. В нос ударил знакомый запах — лёгкий, с медовыми нотками, чуть терпкий аромат сосны, и ещё что-то… тёплое, неуловимое, почти кожей запоминающееся. Я продолжала всхлипывать, но уже не так отчаянно. Дыхание выравнивалось. Руки переставали дрожать. Я медленно собиралась по кусочкам. Возвращалась. Просто хотелось… остаться вот так. Ещё немного. В тишине. В его руках. Без слов. Но, переборов себя, я слегка отстранилась. Он, казалось, не собирался отпускать — всё так же удерживал меня в объятиях, надёжно, почти упрямо. Это уже длилось непозволительно долго. Даже для друзей. А мы ведь с ним — никто друг другу. Я убрала руки, осторожно уперлась ладонями в его грудь, чуть оттолкнув, давая понять — хватит. — Я… я уже в п-порядке, правда, — выдохнула сквозь всхлипы. Голос дрожал, как и тело. Он нехотя, почти с усилием, отпустил меня. Медленно, как будто что-то внутри сопротивлялось. Я отступила на шаг и только тогда заметила: на его белоснежной рубашке — мокрые следы. Слёзы, вперемешку с кровью. Это не отстирается, — мелькнула глупая мысль, яркая, нелепая, как спасительный якорь на фоне пережитого кошмара. Я торопливо вытерла лицо рукавом мантии, ловя взглядом разбросанные вещи. Всё было не на месте. Как и я. — Боже… как же я сейчас выгляжу, — попыталась пошутить, но в голосе всё равно дрогнуло. Слёзы подступили снова, не спрашивая разрешения. Потому что только теперь, только в этот миг, до конца дошло: мы чуть не умерли. — Ты… — начал он. Но не успел. Его слова перебил голос — сильный, уверенный. К нам подбежала та самая женщина в чёрном, с высокой шляпой, та, что первой дала отпор троллю. Лицо строгое, взгляд прицельный. Мир возвращался. Громко, резко, без права на паузу. — Как вы… Второй тролль?! — в голосе женщины прозвучал искренний шок, но… не тень удивления от отсутствия тела. Её совершенно не смутило, что от тролля не осталось даже трупа. — Вы вдвоём справились с взрослым троллем? Сами?! — В-вроде того… Если честно, всё как в тумане, — пробормотала я, запинаясь, едва справляясь с дыханием, всё ещё всхлипывая. Слова давались с трудом, рот пересох, голос дрожал. — Мерлинова борода... Вы в порядке? — женщина шагнула ближе, теперь уже явно оценивая нас не только как свидетелей, но и как выживших. Краем глаза я заметила, как Себастьян смотрел на меня. Пристально. Тихо. И в его взгляде не было обычной бравады, не было и страха. Что-то другое. Новое. Почти неловкое. И слишком внимательное. Мысли сыпались в голове, не задерживаясь. Я не могла сосредоточиться ни на чём — всё скользило, уплывало, будто я смотрела на мир сквозь воду. Нужно было что-то ответить. Как-то звучать нормально. Но... — Д-да, мы были рады помочь… — выдавила я из себя, голос прозвучал тихо, почти нелепо. — “Помочь”? — женщина фыркнула, — Слабо сказано. — На долю секунды её губы дрогнули, будто она собиралась улыбнуться, но передумала. Она оглядела разрушенную улицу и тяжело выдохнула. — Я — Рут Сингер, констебль. Рада знакомству, хоть и при… мм, весьма необычных обстоятельствах. Не знаю даже, стоит ли просить вас помочь и с уборкой после такого. — Элина Эванс, — быстро, на одном дыхании представилась я. — Рада з-знакомству. Простите, но… мы пойдём. Мне нужно привести себя в порядок. Мой… друг ранен, — я кивнула в сторону Себастьяна, не пытаясь объяснять больше. Рут только кивнула, внимательно посмотрела на нас — и без лишних слов трансгрессировала с площади, исчезнув в воздухе с сухим хлопком. Я обернулась на Себастьяна. Он, похоже, о чём-то задумался, но, заметив мой взгляд, поднял глаза. В них не было ни раздражения, ни облегчения — ничего, что можно было бы считать. Даже если бы я и попыталась прочитать его — не смогла бы. После всего… отката, магии, крови — я просто не могла. Тело подрагивало, пальцы начали неметь. Казалось, я могла рухнуть прямо здесь, на этой чёртовой площади. — Я… — начал он. В который раз за день его перебили. Себастьян раздражённо выдохнул и резко обернулся на источник шума. — Прошу вас! На минуточку! — крикнул мужчина, выбежавший из лавки неподалёку от места схватки. Встряхивая руками, он подзывал нас к себе, как заядлый торговец на базаре. Мы переглянулись с Себастьяном. Он, ничего не сказав, пошёл первым, всё так же прихрамывая, хмуро. А я… а я поплелась следом. Как обычно. Зайдя внутрь, я машинально отметила — портная лавка, и не простая. Всё выглядело вычурно, богато, для “тех, кто наверху”. Не для меня. — Ох, ну и выдался денёк! — раздалось с порога. — Август Хилл, владелец «Шапки-Невидимки». И знаете что? Я обязан вам делом своей жизни! — он драматично приложил руку к сердцу и чуть поклонился. Я скользнула взглядом на Себастьяна. Он тоже посмотрел на меня, брови слегка подняты. Мол, о чём он вообще? Я едва заметно пожала плечами. Он покачал головой, кривясь. — Не стоит скромничать! Я всё видел! — с восторгом продолжал Хилл. — Вы так благородно приняли удар на себя, чтобы спасти мою лавку! Вы же рисковали собственной жизнью! Мы снова переглянулись. Долгий взгляд. Без слов. "Это он про тот момент, когда тролль откинул Себастьяна, как тряпичную куклу?.." Угу. Видимо, это и было «благородным самопожертвованием». — Прошу, это малое, что я мог бы сделать для вас! Я так вам благодарен! Я.. я каждому из Вас предоставлю по бесплатному наряду под заказ! И пожизненную скидку! — выпалив слова благодарности, он уперся руками о стойку. Опять переглянулись с Себастьяном. — Сэр, мы не.. — Мистер Хилл, мы будем рады принять вашу любезность. Благодарим Вас от чистого сердца, — прервал меня Себастьян, положив руку на сердце, принимая незаслуженную награду, от которой я хотела уже отказаться, — Наш долг, следить за порядком в волшебном мире. Эй, ты о чем вообще? Мы чуть не умерли тут! Про какой порядок ты говоришь?! «Каков подлец» Обернувшись, он метнул в мою сторону красноречивый взгляд — с приподнятой бровью, в которой без слов читалось: ну подыграй, прошу тебя. Я выдохнула, с внутренним ощущением, что всё это абсурд, но всё же кивнула и натянула ту улыбку, на которую сейчас была способна. Хилл, кажется, воспринял это как высшую степень одобрения — засверкал глазами и снова начал сыпать благодарностями. Мы обменялись ещё одним усталым, безмолвным взглядом, и, вежливо попрощавшись, пообещали «как-нибудь заглянуть», двинулись к выходу. — Погоди, — остановил Себастьян. — Мы должны найти наши вещи. Я кидал их туда… — не дождавшись моего ответа, он уже пошёл вперёд, в сторону руин, где всё и началось. Он подошёл к завалу — обломки стен, выбитые стёкла, мусор, порванные куски ткани, следы боя. Склонился, оглядел пространство, взмахнул палочкой: — Репаро. Обрушившийся угол начал медленно восстанавливаться — камни вернулись на место, будто отмотали время. Он порылся в завале и, наконец, вытащил мои сумки. Проверил, как будто сам убедиться, что всё цело. Усталый вздох — и он развернулся ко мне. На лице — усталая, но настоящая улыбка. — Всё на месте. Целы, как и мы, — сказал он, мягко, почти с облегчением. Я вздохнула и в ответ тоже улыбнулась. Пусть это и была мелочь, но после всего случившегося она казалась почти подарком судьбы. И впервые за этот день мне захотелось просто… посидеть. Где-нибудь тихо. И не думать ни о чём. Хотя бы минуту. — У меня остался немного рябинового отвара. Ты… ранена? — спросил он, с заметной тревогой, быстро окинув взглядом моё и без того потрёпанное состояние. Я покачала головой. Нет. Только усталость. Только внутри. Он вытащил из кармана небольшой флакон с мутно-зелёной жидкостью, наполовину заполненный, и одним глотком осушил его до дна. Морщиться не стал — привык. А я… я всё ещё стояла в крови тролля, в собственной соли и слезах, будто закопчённая изнутри. Единственное, чего мне хотелось — это тёплая, глубокая ванна. С закрытыми глазами. И чтобы час никто не трогал. Пусть вода всё заберёт. И боль, и страх, и дрожь в пальцах. Но даже помечтать по-человечески не дали. Лёгкое прикосновение к моей ладони вернуло в реальность. Себастьян. — Пошли в «Три метлы». Нас и в таком виде пустят, — сказал он, с кривой полуулыбкой. — Не знаю, как ты, а я после дубинки размером с мётлу не отказался бы от пары кружек сливочного. Он всё ещё держал мою ладонь. Не крепко. Просто… держал. Не отпуская. Я кивнула. Сжала губы, отняла руку, не комментируя. Кожа покрылась мурашками — не от холода. Как же хочется просто отмыться. Мы направились в сторону «Трёх метёл». Ветер прохаживался по улице, сдувая остатки пепла и пыли. Всё казалось немного тише, будто город сам пытался отдышаться. Но когда мы проходили мимо одного из переулков, я остановилась. Фигура. Низкая. Тяжёлая. Ранрок. Холод ударил в грудь. Сердце снова пропустило удар. «Узнай, что он здесь делает.» Не говоря ни слова, я тихо схватила Себастьяна за край мантии и, не давая ему опомниться, втянула за собой в проулок. Прижалась к стене и, опускаясь на корточки, заставила и его присесть рядом. Он едва сдержал хриплый выдох — тихий, удивлённый: — Что ты… — прошептал он мне в самое ухо. Слишком близко. — Тш-ш, — я подняла палец к губам, даже не глядя на него, сосредоточившись на голосах впереди. Из тени открывался частичный обзор. Ранрок. И ещё двое. Первый — высокий, стройный, в тёмной одежде и цилиндре. Если бы не ледяной, оценивающий взгляд — можно было бы сказать, что он хорош собой. Черты лица правильные, ухоженные. Но что-то в нём — слишком выверенное. Слишком контролируемое. Второй — противоположность. Плечистый, с тяжёлой челюстью, подбородком, ушедшим в шею. Шляпа, плотная куртка с застёжками, кобура на груди. Его лицо… отталкивало. Как у мясника из подвала. Прямое, грубое, без намёков на душу. — Ты сказал, что займёшься ребёнком, как только он появится в Хогсмиде, — голос Ранрока был резким, угрожающим. — Что тебе нужно было отвлечение. Я его устроил. — Со всем этим «отвлечением» справился обычный студент, — резко парировал человек в цилиндре. Тон — колючий, вровень. Ранрок насупился, но промолчал. — Кто этот ребёнок, Ранрок? Что ты от меня скрываешь? Тишина повисла на долю секунды. — Всё, что тебе нужно знать, — процедил гоблин, — это что если ты не доставишь мне его — ты мне больше не нужен. И тут его взгляд дёрнулся. Замер. Прямо на нас. Сердце в груди оборвалось. Мы с Себастьяном сидели, разинув рты, забыв про дыхание. Вся кровь отхлынула от лица. Внутри — только одно: нас заметили. «Нужно уходить.» — Идём, — первым очнулся Себастьян. Схватил меня за ладонь и потянул прочь от переулка, от этих голосов, от взгляда, который, возможно, действительно нас заметил. — Они нас видели? — спросил он, не сбавляя шага. В голосе — сдержанная тревога, почти злость. — Не думаю… мы стояли далеко, так чт— — Какие дела могут быть у гоблина и Виктора Руквуда? — перебил он, не дав закончить. Голос был острым. Я остановилась. — Ранрок… работает с Виктором Руквудом? — повторила почти шёпотом, больше себе, чем ему. Внутри всё похолодело. Это плохо. Это очень, очень плохо. Гоблины в сговоре с волшебниками. — Вот почему он показался мне знакомым… — пробормотал Сэллоу, нахмурившись. — Про этого гоблина писали в «Ежедневном Пророке». Там было… — он осёкся, и взгляд его резко дёрнулся за моё плечо. Я только начала оборачиваться, чтобы понять, в чём дело, как он резко схватил меня за запястье. — Идём, — сказал он уже совсем другим тоном — коротко, резко. — В «Три метлы». Сейчас. И не дожидаясь, потянул меня прочь, куда-то в сторону, прочь от переулка, от взглядов, от вопросов. Мы снова шли не по главной улице, а узкими переулками — как в прошлый раз. Тише, скрытнее. Чтобы он не увидел. Было слишком опасно. Когда мы вошли в таверну, на выходе нас чуть не задел гоблин, спешащий наружу. Он задержал на мне взгляд — цепкий, заинтересованный — и тут же направился дальше по своим делам. Я машинально обернулась ему вслед, но Себастьян уже вёл меня внутрь. «Три метлы» оказались удивительно уютными. Чистое, просторное помещение с аккуратной деревянной отделкой и живым камином в центре зала. От столов доносились смех, приглушённые разговоры и тёплый аромат пива, пряностей и жареной еды. Люди расслабленно играли в карты, кто-то читал, кто-то спорил, но без злобы — заведение дышало жизнью. — Я закажу нам по пиву, — предложил Себастьян. — Потом поднимемся наверх. Тут тише. Я кивнула. Села на высокий табурет у барной стойки, разглядывая витражи на окнах. Он, как обычно, потёр шею рукой — тот самый жест. Я снова заметила это и ничего не сказала. — Ну что, что вам... — повернулась к нам женщина за стойкой, вытирая кружку, — Оу, Себастьян. Снова с девушкой? А я уж думала, ты повзрослел, — сказала она с лукавой улыбкой, окинув меня быстрым, но внимательным взглядом. Щёки вспыхнули. Меня будто обдало жаром — сердце отчаянно запрыгало, словно хотело выскочить наружу. — Мы не… — начала я, запинаясь. — Это Сирона Райан, — перебил меня Себастьян с тем же тоном, как у неё, — Хозяйка заведения и, по совместительству, лучшая женщина, которую я знаю. — Элина Эванс, — выдавила я, глядя куда угодно, только не в её глаза. — Я… недавно в Хогвартсе. — Хм. Добро пожаловать, — кивнула она, ставя кружку обратно, — Так что вам двоим? Только предупреждаю: тебе, Сэллоу, больше пяти не наливаю. Мне хватило убирать за твоими проделками в прошлый раз. Она ткнула в него пальцем, но с ухмылкой. — Да-да, я всё понял, — отмахнулся он, — Вообще-то мы зашли просто… расслабиться. Так ведь? — бросил он мне взгляд. — А?.. Ну… да. Расслабиться, — пробормотала я, улыбаясь нервно, будто боясь выдать себя. — Видишь? — ухмыльнулся он, обращаясь снова к Сироне. — Так что нам по кружке сливочного пива, и мы— Договорить ему не дала резко распахнувшаяся дверь. Она ударилась о стену с гулким стуком, будто в комнату ворвался не просто человек — угроза. Мы втроём обернулись. Внутрь шагнул Виктор Руквуд. За его спиной — тот самый мужчина в цилиндре, которого я уже видела в переулке. У обоих лица были каменными, а движения — неторопливыми, выверенными до раздражающей точности. Они осматривали таверну медленно, с ледяным, почти ленивым вниманием, как охотники, уверенные, что дичь уже в ловушке. Глаза Руквуда остановились на мне. Намеренно. Хищно. Он не просто смотрел — он врезался взглядом, прожигая изнутри. И пошёл вперёд. Медленно. С ленцой, но целенаправленно, как зверь, который точно знает, куда идти. В каждом его шаге чувствовалась хищническая грация — не громкая угроза, а та, что наползает. Тихо. Неотвратимо. Я почувствовала, как тело сжалось. Совсем чуть — едва заметно. Но достаточно, чтобы он заметил. Его губы скривились в короткой, отвратительно удовлетворённой улыбке. Он наслаждался этим. Моим страхом. Моей реакцией. Себастьян не проронил ни слова. Он смотрел на меня — и одновременно на них. Переводя взгляд, но не теряя фокус. Его челюсть была сжата, глаза горели тревогой. Правая рука — незаметно, но уверенно — легла на карман пиджака. Пальцы напряглись. Палочка. Он был готов. — Неужели отсюда только что вышел Лодгок? — начал он мирно, — Ну и посетители теперь у тебя, Сирона.. — грубо оборвал свой мирный тон волшебник. — Не беспокойся, Виктор. Как только вы вдвоем уберетесь отсюда, здесь, как и раньше, будет исключительно приличная публика, — вровень его тону, отметила хозяйка заведения. Виктор же буравил её взглядом, а его компаньон завел руку за спину, готовясь вытащить палочку. На что Сирона так же спокойно ответила. — На твоем месте, Теофил, я бы этого не делала, — указывая на насторожившихся посетителей, которые уже сжимали свои палочки. — Тише-тише, — с лёгкой усмешкой протянул Руквуд, поднимая руку в примиряющем жесте, в котором не было ни грамма примирения. — Не стоит устраивать драму. Голос его хрипел, чуть сдавленный, будто он не говорил, а пробирался сквозь слова. В уголках губ — хищная полуулыбка. И вот он указывает на меня: — Я пришёл за ней. Глаза. Алчные. Властные. Прожигающие. Сердце тут же сбивается с ритма. Удар — пропущен. Грудь сжалась. До этого я могла просто сидеть, тревожно наблюдать, вжиматься в пространство между словами. Теперь — нет. Я поднялась с места, едва не зацепив стул, нащупывая палочку в кармане мантии. Рука дрожала. Сердце колотилось, как птица, попавшая в клетку. Себастьян поднялся следом, встав чуть впереди меня, прикрывая — инстинктивно. Решительно. — Не мешай клиенту пить сливочное пиво, — предупредила его Сирона. — Я лишь хочу поговорить, — проигнорировав её предупреждение, махнув рукой, направился ко мне, стремительно сокращая расстояние между нами. От чего мои глаза расширились от ужаса, а тело непроизвольно наклонилось назад, будто увеличивая расстояние до надвигающейся опасности. Дыхание сбилось, и я сделала шумный вздох, чем раззадорила мужчину. Рука сама по себе выхватила палочку из мантии и направила на него. Но это было не моё лишь движение. Все посетители бара вскочили с своих мест, угрожающе направляя оружие на Руквуда и Теофила. Стоящий подле него мужчина выхватил палочку и направил на Райан. — Ты, наверное, меня не услышал. Я сказала, она занята, — угрожающе, в последний раз предупредила его Сирона. Виктор лишь пробежался глазами по таверне, оценивая ситуацию. Нахмурив брови, но усмехаясь. Виктор скользнул взглядом по залу — быстро, но внимательно. Сканируя. Считая. Взвешивая. Его улыбка не исчезла, но в ней что-то изменилось — она стала тоньше, жестче. Брови слегка нахмурились, но в глазах всё ещё пульсировало хищное удовольствие. — Вам что, драк сегодня не хватило? — хмыкнул он, бросив взгляд на меня. В голосе — насмешка, но за ней тень раздражённой угрозы. — Пошли, Теофил. “Три Метлы” уже не те, что раньше. Галлеоны можно потратить и в другом месте. Он сделал шаг назад, продолжая смотреть прямо в глаза — не мигая. Рука его медленно поднялась, указала на меня. — За кружкой всю жизнь не просидишь, — прошептал с маниакальной ухмылкой. Почти весело. Почти играючи. И развернулся. Пошёл к выходу той же медленной походкой, но шаги стали чуть тяжелее. И только тогда, когда он резко толкнул дверь, с такой силой, что она ударилась в стену, стало ясно — за всей его вежливостью кипела злость. Не прошла. Не остыла. Он проиграл момент — и это его бесило. Дверь хлопнула. Тишина. Моё сердце снова пропустило удар. Живот болезненно скрутило, как будто внутри что-то оборвалось. Я почувствовала это отчётливо: он не закончил. Он обязательно вернётся. И теперь — с другим намерением. С холодной, выверенной жестокостью. И это осознание начало вползать под кожу, заставляя дыхание сбиться, а ладони покрыться холодным потом. Пока я пыталась не поддаться панике, волшебники начали рассаживаться по своим местам. Кто-то отхлебнул из кружки, кто-то громко заговорил — уже обсуждали Руквуда. И меня. Шёпотом, переглядываясь. Атмосфера нервно шевелилась в воздухе. Сирона повернулась к нам. Глаза спокойные. Голос, когда она заговорила — ровный, но с тенью стали: — Серьезного врага ты себе нажила, — констатировала факт Райан, — Будьте осторожны. Руквуд и Харлоу хуже любого тролля. Мы решили всё же остаться в таверне, и посидеть часок, чтобы отдохнуть от напряжения сегодняшнего дня. Себастьян все же дозаказал нам наше пиво, и мы поднялись наверх, усаживаясь за столик, на импровизированный балкончик. — Тролли, Ранрок, а теперь ещё и Руквуд? — усмехнулся Себастьян, присаживаясь на край кресла и покачивая кружку в руке. — Что ты ещё от меня скрываешь? — голос был вроде бы лёгким, почти насмешливым… но за этой игрой читался интерес. Настоящий. Внимательный. — Я впервые вижу Руквуда, — честно сказала я, стараясь не опускать глаз и прямо встретиться с его взглядом. И он не отвёл. Его тёплые карие глаза задержались на мне дольше обычного. В них больше не было привычной дерзости — только внимание. Живое, прямое. Словно он наконец начал меня видеть. Не просто ту девчонку, с которой попал в заварушку. Что-то щёлкнуло. Я чувствовала это кожей. Он сделал глоток. Медленно. Не сводя с меня взгляда. А я… не выдержала. Щёки вспыхнули. Горячо, неловко. Уши снова запылали, как в тот день на дуэли. Да что ж такое... Прекрати уже... — мысленно прошептала я, отворачивая голову, будто это могло что-то спрятать. Но сердце — предатель — всё равно забилось чаще. Сделав глоток, я отметила про себя, насколько отличается это пиво от маггловского. Здесь не было той резкой горечи хмеля, которая обычно царапает горло. Напиток ложился мягко, будто шёлковый, и стекал вниз с нежным, почти согревающим послевкусием. Он не дурманил, а будто вплетался в кровь — тепло, уверенно. — Может, снимешь мантию? Здесь и правда жарковато, — заметил Себастьян, облокотившись локтем о стол и глядя на меня чуть исподлобья. Голос был расслабленным, но взгляд — с хитринкой, будто он проверял мою реакцию. Я резко отвела глаза, почувствовав, как вспыхивает кожа щёк. Вспомнилось — слишком резко — всё то, что я старательно задвинула глубже в себя. Холодный коридор. Прижатая спина. Эти руки. И следы на шее, о которых знала только я. И теперь он. Может быть. Я приподняла ворот мантии выше, прикрывая шею, и молча покачала головой. Не сегодня. Не сейчас. Он хмыкнул — тихо, почти незаметно. Но это «хм» будто подтвердило ему то, что он хотел узнать. "Чего ты хмыкаешь? Не тебя лапали в коридоре, как кусок мяса." И стало неуютно. — А… какая у тебя палочка? — подала я голос, стараясь перевести тему, сбросить напряжение. Румянец всё ещё жёг щеки, и я мысленно списала это на пиво. Точно от алкоголя. Себастьян склонил голову чуть набок, прищурился — словно не ожидал такого поворота. — Вообще-то… в мире волшебников это считается довольно… личным вопросом, — заметил он с театральным намёком на обиду. Но тут же усмехнулся. — Но, может быть, тебе… как-то и расскажу. Вот опять эта ухмылка. Дерзкая. Уверенная. Он точно знал, как она действует. — Странно, — фыркнула я, делая ещё один глоток, — что-то ты об этом не вспоминал, когда увлечённо наблюдал, как я выбираю свою. Он хмыкнул, не торопясь, сделал глоток — и не стал отрицать. Только посмотрел поверх кружки с тем самым выражением. — Ну я же говорил — за тобой нужно присматривать, — проговорил он легко, но с тем же взглядом, от которого внутри будто кто-то включал слабый, тёплый ток. Я пила пиво уже без спешки, но чаще. Оно приятно разливалось по телу, смягчая боль, глуша остаточный страх, отпуская мышцы. Голова чуть кружилась — не от градуса, скорее от облегчения. Даже не сразу поняла, что улыбаюсь. Просто… сидела и улыбалась. Тихо. По-настоящему. — Чего улыбаешься? — вдруг резко, почти резко бросил он. — Вспомнила кого? Его голос оборвал воздух между нами, сменив прежнюю расслабленную нотку на жёсткую, сжатую. Почти раздражённую. Как будто в один момент всё, что было тёплым — стало острым. Я удивлённо моргнула. Пауза повисла между фразой и мной. Плечи дёрнулись вверх сами по себе, как при рефлексе боли. Он заметил. Глаза его на секунду дрогнули, но он не остановился. — О... чём ты? — выдохнула я, и сама услышала, как в голосе дрожит что-то чужое. Губы подрагивали, будто тело вновь вспомнило… всё. Тот коридор. Давление. Запах. Беспомощность. Стыд. Он отвернулся. Резко. Как будто отрезал нить. — Ничего, — бросил с сердитым фырканьем и сделал длинный глоток. Затем ещё. И ещё. Словно хотел чем-то запить — или забить. Неужели… до него тоже дошли слухи?.. Молчание обдало холодом. И вдруг — вместо того чтобы замкнуться, как обычно, я подняла глаза. Пиво било в кровь, но это была не просто пьяная дерзость. Это было выжженное пережитое, оставившее внутри что-то резкое. — Ты уже начал — так договаривай, — сказала я, ровно, но с нажимом. Голос звучал чуть тише, чем хотелось. Но в нём уже не было дрожи. Только усталость. И решимость. Он не сразу повернулся. Не сразу ответил. Но я знала — услышал. — Я же сказал - ничего, — почти прорычал последнее слово. Его голос был не громким, но жёстким, будто лязг металла. Он отвернулся от меня полностью, всем корпусом, облокотившись на локоть и подперев подбородок рукой. Взгляд скользнул вниз, на зал, где волшебники вновь начали возвращаться к своим кружкам и разговорам. «Какая приятная беседа» Тишина между нами стала звенящей. Он молчал. И даже спустя время — не проронил ни слова. Один раз лишь поднялся, спустившись вниз за второй кружкой. На ходу, не глядя, коротко спросил: — Будешь? Я кивнула молча. Он исчез и вскоре вернулся, поставив кружку передо мной с тяжёлым звуком. Сел так же — не глядя, с тем же упрямым отстранением, как будто никакого разговора между нами и не было. И я не собиралась с ним говорить. После такой резкости, после этого необъяснимого взрыва — и молчаливой стены в ответ. Не заслужила. Ни словом, ни взглядом. Жар наваливался постепенно — то ли от воздуха, ставшего душным, то ли от напитка, разогревавшего изнутри. Пот начал собираться на лбу, каплями стекать по вискам. Я чувствовала, как влажнеют ладони. Мантия давила, грела, липла к коже. Решив, что хватит, я начала расстёгивать застёжки, бросая короткий взгляд на Себастьяна — но он, казалось, смотрел в сторону. Только не совсем. Краем глаза я заметила: его взгляд возвращался. Сначала едва заметно. Скользил — и снова уходил. Потом снова — чуть дольше. Его глаза искали. Выцепляли. Вчитывались в силуэты под тканью. Он не позволял себе задержаться, но я чувствовала, как он смотрит. Я продолжала — медленно, не спеша. Убедившись, что ворот рубашки по-прежнему прикрывает всё необходимое, аккуратно сняла мантию. Сложила. Положила на спинку стула. Он сделал вид, что ничего не заметил. Только в следующий глоток сделал как-то резче, чем раньше. — Почему ты сразу её не сняла? — вдруг тихо, почти неуверенно, но вполне отчётливо спросил он, нарушая нашу затянувшуюся игру в молчание. Я повернулась к нему, прищурившись: — То есть ты всё же разговариваешь со мной? Голос вышел с оттенком дерзости, почти колко. Алкоголь подбросил в кровь решимости, которой мне обычно не хватало. Я чувствовала, как язык становится чуть острее, движения — увереннее. Потому что без него я бы, конечно, так не сказала. Никогда. Он лишь цокнул языком. Укоризненно, с раздражением. И отвернулся, будто снова замкнулся в себе. Будто всё внимание его вдруг стало приковано к нижнему залу, к людям, которых он не замечал всё это время. Я сидела с кружкой в руках, и не понимала — с чего вдруг всё это. Почему он так срывается, почему злится. Он что-то хотел узнать — и не получил ответ? Надулся, как ребёнок? Или… всё-таки хотел убедиться? Убедиться в слухах. Эта мысль ударила резко. Как пощечина. Сердце сжалось, в груди зашевелился неприятный осадок — липкий, тянущий. По телу разошлись волны онемения. Пальцы на руках закололо, как от стресса. Мне стало обидно. До злости. До слёз, которые не показала. Мы так и просидели остаток времени в тишине. Он делал вид, что полностью переключился на кружку, на посетителей, на всё — только не на меня. Словно хотел доказать, что я ему больше не интересна. А я сидела напротив, с пустыми глазами и полными мыслями. Одной. Хотя за столом нас было двое. Когда за окном окончательно сгустились сумерки, и зал начал редеть, он допил свою третью кружку одним махом и встал из-за стола. Я не успела ничего спросить. Да и не знала — хочу ли. — Идём? — тихо спросил он, чуть хрипловато, с незначительным румянцем на щеках. Глаза — на моём пустом бокале. На мне — почти нет. Я коротко кивнула. Молча встала, начала натягивать мантию. Рука уже потянулась к сумкам, но он опередил — без слов, будто это было само собой разумеющимся. Подхватил их и направился к выходу первым. Мы вышли в ночь. И также молча пошли в сторону Хогвартса. Запёкшаяся кровь на коже начинала стягиваться, трескалась при движении — как засохший лак, оставляя после себя неприятную стянутость. Я шла, вглядываясь в темноту и фонари, стоящие слишком далеко друг от друга. Свет от них был тусклым, рассеянным, будто усталым. Он не столько освещал дорогу, сколько задавал ей направление — кусками, не обещая безопасности. Я смотрела по сторонам. Где-то в стороне, за границей света, под ветвями деревьев мерцали крохотные фигуры. Прозрачные крылья, тонкие руки, лёгкий золотистый свет. Феи. Их было много — они кружили молча, иногда зависая в воздухе, как пыль под лучом. Странно… успокаивающе. Я шла немного позади Себастьяна. Он двигался уверенно, чуть развязно, не сбавляя шага. Его спина была ровной, шаг — ритмичным. Как будто ночь его не пугала. Как будто он знал дорогу даже с закрытыми глазами. Он не оборачивался. Не оглядывался. Не говорил ни слова. И я тоже молчала. Не то чтобы мне было дело до его мнения. Но внутри что-то всё равно сжималось. «Не стоит начинать заниматься самообманом», напомнил мне мой голос. Кого я обманываю… Конечно, мне есть дело до его мнения. Это обидно — не в мелочах, не в одном взгляде. А в самом факте, что всё, что между нами происходило — те короткие моменты доверия, молчаливой поддержки, даже смеха — могло вот так закончиться. Исчезнуть. Остаться недосказанным, не начавшись. Я не чувствовала за собой вины… но теперь, глядя на его отчуждение, начала сомневаться. Может, я и правда сделала что-то не так? Мы шли до школы в молчании. Он — в своих мыслях, я — в той каше из обид, вопросов и беспомощности, что варилась в голове. Несколько раз я хотела заговорить, просто спросить — но язык словно прилип к небу. И страх, что будет слишком поздно или слишком глупо, всё время тянул назад. У входа в главный зал он остановился. Развернулся ко мне. Молча, не глядя, передал сумки. Словно выполнял долг. Не жест. — Доброй ночи, — сказал сухо, глядя куда-то мимо. И ушёл. Быстро. Не дождавшись ответа. — …Доброй ночи, — прошептала я, зная, что он не услышит. Я ещё немного постояла, вжав руки в ткань мантии, потом, будто очнувшись, пошла в сторону своей гостиной. Всё происходящее сжималось внутри тяжёлым комом, не давая дышать. Хотелось отмыться — от этой неловкости, от напряжения, от ощущений, что прилипли к коже как пыль после шторма. В спальне сбросила сумки у порога и тут же направилась в ванную. Горячая вода должна была всё смыть. Но не смыла. Я так и стояла, долго, без движения, вглядываясь в плитку, чувствуя, как внутри по кругу крутится один и тот же вопрос: что произошло? Почему он стал чужим? Когда я, наконец, вышла из воды, не спешила одеваться. Вглядывалась в себя, в отражении. Всё то же тело — тонкое, почти хрупкое, с острыми ключицами, плоским животом, рёбрами, проступающими при вдохе. И шея. Та самая. Вся в отметинах. Следы, которые всё ещё не сошли. Кожа вокруг них покрасневшая, раздражённая. Я резко мотнула головой, отгоняя воспоминания. Но тело помнило. Оно помнило страх. И тот момент, когда голос в горле так и не прорвался наружу. Паника прошлась по телу, как мороз. Нельзя одной. Держаться людей. Не отзываться. Не оборачиваться по имени. Не… Я не заметила, как снова оказалась в комнате. Как прошла коридор. Как на автомате надела чистую одежду. Очнулась только у своей кровати, где лежали сумки. Перетащила их ближе, начала разбирать покупки — по списку, по памяти, по порядку. Бумаги. Пергамент. Учебники. Всё по плану. И вдруг — рука нащупала нечто чужое. На дне лежал аккуратный свёрток. Бумажный. Лёгкий. Сладости. Те самые, что я дольше всего рассматривала у прилавка. Те, от которых взгляд не мог оторваться, но я ничего не сказала. Ни слова. Даже он тогда не спросил. А всё равно… положил. Я смотрела на них в ладони. Молча. Как на что-то, что вдруг несло в себе больше смысла, чем целый день. Не подарок — напоминание, что я всё-таки была замечена. Понята. Пусть даже без слов. Пусть после ссоры. Сердце дрогнуло. Не от боли. От чего-то другого. Тихого. Тёплого. Живого. Что-то отозвалось в сердце — тихо, тепло, будто кто-то тронул его изнутри ладонью. От неожиданности я даже улыбнулась. Полуулыбка появилась сама собой — глупая, неподконтрольная, но настоящая. И, впервые за весь день, я не захотела её скрывать. Приняв рябиновый отвар, переоделась в ночную рубашку и скользнула под одеяло. Тело, обессиленное, сразу отозвалось благодарностью, но мысли… не отступали. Только теперь — не те. Не тяжёлые. Не пугающие. Они пришли другие. И я позволила им прийти. Вспомнилось, как он дразнил меня у куста с Златоглазками. Как молча протянул ту самую баночку. Как цепко — и немного слишком внимательно — следил за тем, какую палочку я выберу. Как каждый раз находил повод прикоснуться к моей руке, приблизиться, почти коснуться, но не доходить до конца. И как он обнял меня. Крепко. Настояще. И отпустил… не сразу. Неохотно. Может быть, всё это — игра. Может, я просто забава. Лёгкое развлечение. Может, он просто хороший актёр. А я — слишком наивная. Девочка, которой так не хватало тепла, что она ловит любой намёк на него, как искру в темноте. И всё равно… Я не против. С такой же улыбкой, всё ещё на губах, и с этим тёплым ощущением под сердцем, я закрыла глаза. И медленно, бесшумно, почти незаметно для самой себя — ушла в сон. Пробуждение было далёким от приятного. Тело ломило при каждом движении — будто я всю ночь пробыла под дождём и ветром. Пульсирующая головная боль давила на виски, как тиски, с каждым ударом сердца. Вероятно, из-за выпитого накануне. Хотя пила я немного… вроде бы. Разбудил меня звук — глухой хлопок крышки чемодана. Я вздрогнула, открыв глаза. Натти. Стояла у своей тумбы, будто нарочно громко закрыла её. Поймав мой взгляд, она тут же отвернулась. Но я заметила: смотрела. И не один раз. Я приподнялась, с трудом, будто вся была ватная. Мельком взглянула на часы. Полвосьмого. До завтрака ещё полчаса. Она точно разбудила меня намеренно. — Доброе утро, — первой прервала молчание я, голос вышел хрипловатый. — Доброе, — отозвалась она сухо, не поворачивая головы. Пальцы занялись чем-то на полке, с лишней сосредоточенностью. Я сглотнула. — Я… я вчера попросила профессора Уизли отправить тебе сову. Ты её получила? — я надеялась, что причина её отсутствия была… уважительной. И что обида — надуманная. — Эм… да. Я была занята, — сказала она неуверенно, но тут же отвернулась, скрывая лицо. Занялась сумкой, как будто это стало срочнее разговора. Я не смогла разглядеть выражения. Только спину. И закрытую позу. — Понятно… — тихо выдохнула я, чувствуя, как на сердце нависает что-то тяжёлое. — Я ведь хотела пойти в Хогсмид с тобой… — Но ты пошла с Себастьяном. Ведь так? — резко, с обвинением. Глаз она так и не показала, но в голосе всё прозвучало чётко. — Мне… профессор Уизли сама поставила Себастьяна в пару, когда ты не пришла. Я… я правда хотела быть с тобой, — выдохнула я, почти оправдываясь. Почти умоляюще. Всё, что было внутри — рвануло наружу. Она молчала. И это молчание, тяжёлое, в комнате с высокими потолками казалось громче слов. Глупый разговор. "Почему ты вообще оправдываешься?" Она повернулась ко мне — медленно, будто не хотела. Взгляд — прямой, настороженный. Не враждебный, но цепкий, как у человека, который что-то ищет. Щупает, в какой момент ты врёшь. В какой — приукрашиваешь. Где чисто. А где — грязно. На сердце будто иглой кольнуло. — Я… мы с мамой проводили время вместе. Я не могла отвлечься, — проговорила Натти, и в середине фразы… запнулась. Совсем чуть. Но я услышала. Она солгала. Не хотела признаваться, что сама не захотела идти. Что поверила слухам, не спросив. И теперь боится сказать это в лицо. Откуда-то внутри, от обиды, поднялась волна — горячая, резкая. Но я её проглотила. Заставила голос остаться ровным: — Хм. Понятно. Пауза. Глубокий вдох. — Я собираюсь сегодня ещё раз сходить в Хогсмид. Составишь компанию? — стараясь, чтобы это прозвучало легко. Ненавязчиво. Не умоляюще. Она посмотрела на меня вновь. Дольше. Уже не щупая. А будто оценивая — надо ли вообще отвечать. И в этом взгляде было столько всего: усталость, колебание, сомнение, осторожность. И, кажется… обида. Но не на меня. Или не только. — Я не знаю… — тихо выдохнула она, отворачиваясь, как будто этот вопрос оказался для неё тяжёлым. Да почему же так сложно с людьми?.. Почему нельзя просто сказать, что тебя волнует? Что не устраивает? Это же легче. Проще. Быстрее. Но никто не говорит. Все боятся. Молчат. Обижаются внутри. Я опустила глаза, пытаясь сгладить ком, подступивший к горлу. Слишком знакомое чувство — когда ты вроде бы никому ничего плохого не сделала, но всё равно остаёшься виноватой. — Погоди… — голос вырвался резче, чем я ожидала, — перед тем как ты что-то ответишь, давай просто… проясним всё, ладно? Сама не верила, что осмелилась. Но уже не могла остановиться. — Во-первых… Себастьян — никто для меня. Он ничего не значит. — Внутри кольнуло, но я продолжила. — Я не знаю, какие именно слухи ходят обо мне и о нём, но всё это — ложь. Глупая, беспочвенная ложь. Натти чуть напряглась, но промолчала. — А во-вторых… я тоже была с тобой не до конца честна, — я опустила взгляд, сжав руки. — С первого же дня Марта Браун вцепилась в меня, как будто я — её личная мишень. Это не про «не поладили». Это... как будто она дышит тем, чтобы… — я запнулась. Образы ванной, коридора, запаха пота и чужих рук вспыхнули в памяти. — Она настраивает всех против меня. — голос дрогнул, и я почувствовала, как першит в носу, а в горле встаёт ком. — Я не знаю, что именно говорят. Правда. Только догадываюсь. Но обидно… до тошноты обидно, что ты поверила этим слухам. Не спросила у меня. Не посмотрела в глаза и не сказала: "Элина, это правда?" Я замолчала, выдыхая уже тише, с трудом. — Я… даже не знаю, что именно про меня говорят, — выдохнула я, и это была самая чистая правда. Я не знала. Но чувствовала всё это кожей. Всё вокруг превращалось в кольцо — слова, взгляды, шёпоты. Они не просто ранили. Они ломали. А я не могла себе позволить сломаться. Я опустила глаза, продолжая мысленно: это не просто школьные сплетни. Это травля. Системная. И если я не найду, на кого опереться — то меня рано или поздно дожмут. Мне было нужно плечо. Надёжная спина, за которой можно укрыться. Может, звучит эгоистично. Лицемерно. Но это выживание. А Натти… она идеальна для этой роли. Достаточно добрая, справедливая, умная. Мне только нужно её снова к себе вернуть. Я не хочу использовать её. Не хочу быть манипулятором. Но если в этом мире доброта — слабость, я должна выбирать себя. "Наконец-то ты приходишь к разумным заключениям", — пронеслось внутри. Онай молчала. Смутилась. Неловко переступала с ноги на ногу, сцепив руки в замок. Уголки губ были опущены, взгляд — отведён. Видимо, она и правда задумалась. Надо ли было судить меня по чужим словам. Надо ли было так легко поверить, не задав ни одного вопроса. И в этот момент я поняла: ей не всё равно. Её глаза вдруг расширились. Будто в голове неожиданно сошлись все пазлы, и вывод — ошеломил. — Извини меня! Мерлин, мне так жаль! — выдохнула Натти, с шумом хлопнув себя по лбу, — Какая же я дурёха! Я ведь действительно поверила… Я думала, что ты соврала мне про… ну, про вас с Сэллоу… Слова срывались с неё порывами, без фильтра, искренние, неловкие, лихорадочные. Она зажмурилась, как от стыда: — Эти слухи… мне так жаль! Я правда пыталась не верить, правда! Но потом начала замечать… как вы переглядываетесь, как он тебя… — она замялась, — …твои отметины… — её палец указал на мою шею, и я инстинктивно прикрыла её рукой. — Я подумала… что всё сложилось. Паззл сошёлся. И я… прости меня. Прости. Я просто… — она выдохнула, совсем потеряв нить, опуская голову. Это извинение было громким. Честным. И, если уж совсем откровенно… даже трогательным. Я злилась. Но не хотела, чтобы она терзалась до слёз. — Натти… — тихо окликнула я, подходя ближе. Но она не подняла головы. Только прикрыла лицо руками. — Натти, посмотри на меня. Я не злюсь. Да, я немного обижалась, — призналась честно. — Но я не сержусь. Мне приятно, что ты всё поняла. Что ты захотела понять. Я взяла её ладони в свои. Они были тёплые. Живые. Надёжные. Такие же, как у Сэллоу… Она медленно подняла глаза. В них стояли слёзы — не бурные, а тяжёлые, готовые сорваться в любой момент. И сожаление. Глубокое, откуда-то изнутри. — Мне всё равно стыдно… — выдохнула она. — Я ведь тебя оттолкнула. Я не должна была… А ты всё равно такая… понимающая. Ты не должна быть такой… — Натти… — я чуть сжала её ладони. — Мне было обидно, да. Я думала, что мы стали друзьями… и вдруг ты начала избегать меня. Я не понимала, почему. Это пугало. Но сейчас… я рада, что ты всё сказала. Она опустила взгляд, а я продолжила, уже чуть мягче: — Моё предложение сходить в Хогсмид всё ещё в силе. Ты пойдёшь? Натти поднесла ладони к щекам, отвела взгляд. Глаза её метались по комнате, как у пойманного с поличным. Ей было стыдно. Но она не убегала. Она оставалась. — Я свободна до вечера… — наконец выдохнула. — Потом мне нужно встретить маму с Хогвартс-экспресса. Она приехала из Лондона. То есть, она солгала в тот раз. — Отлично, тогда собираемся, — сказала я, облегчённо выдохнув. — Нужно успеть на завтрак и сразу — в Хогсмид. Я отошла к своим вещам, на ходу принимая лекарство, привычным жестом откупорив бутылочку. За спиной послышался тихий, смущённый смешок. Я повернулась и увидела, как Натти, отвернувшись, улыбается. Тонко. Но искренне. И внутри снова стало чуть легче. После завтрака, на который мы, конечно же, немного опоздали, я попросила Натти заглянуть со мной к профессору Фигу. Нужно было прояснить один вопрос, от которого внутри скреблось неприятное беспокойство: что теперь с моими деньгами? Всё, что когда-либо выделили мне родители — осталось там. В той карете. В том лесу. Подойдя к его кабинету, я обернулась к Натти: — Подожди меня здесь? — тихо попросила. Не хотелось — даже ей — рассказывать, что мне теперь буквально не на что жить. Натти кивнула, оставшись в коридоре. Я постучала и, не дождавшись ответа, толкнула открытую настежь дверь. — Доброе утро, учитель! Я вам не помешаю? — шагнула внутрь. Профессор Фиг сидел за столом, с чашкой чая и газетой, в свете тусклого окна. Он поднял взгляд и мягко улыбнулся. — Доброе, доброе. Конечно нет. Прошу, присаживайтесь, — кивнул в сторону свободного стула. Я села, чувствуя, как волнение начинает подниматься с живота к горлу. — Да… я, если честно, ненадолго. Хотела бы… кое-что обсудить, — слова давались трудно, язык спотыкался о каждый звук. Странно. Речь ведь простая. Но говорить про деньги… всегда было тяжело. — Слушаю, — внимательно посмотрел он на меня, отложив газету. — Понимаете… все мои сбережения, то, что мне дали родители… — я запнулась, и уже хотела продолжить, как он мягко поднял ладонь, останавливая меня. — Министерство уже позаботилось об этом, — сказал спокойно, вставая из-за стола. Он достал из ящика плотный свиток и протянул мне. — Это специальная грамота. Она покрывает ваши личные расходы на первое время. Хотел сам занести её после завтрака, но вы меня опередили, — усмехнулся тепло. Я аккуратно взяла документ. Пальцы ощутили тяжесть пергамента и штемпель Министерства на печати. "Да у вас действительно сходятся мысли." — Конечно, Министерство не сможет компенсировать все утраты, — продолжил он, — но по крайней мере необходимые покупки — книги, одежду, бытовые вещи — вы сможете себе позволить. Ах, да… Он начал перебирать внутренние карманы пиджака, пока, наконец, не достал небольшой предмет, завёрнутый в бархат. Раскрыв его, на ладони показался тонкий золотой перстень, украшенный удивительным камнем — он был цвета раннего утреннего неба, глубокого и почти прозрачного. Профессор протянул его мне, вкладывая в руки. Я замерла, чуть приоткрыв рот, и недоумённо моргнула, глядя то на него, то на кольцо. Что это…? Он уловил мой взгляд и с мягкой полуулыбкой добавил: — Это… принадлежало вашему отцу. Он хотел, чтобы вы его носили. Как напоминание. И как символ. Сердце пропустило удар. — Вы просили сохранить его перед обучением. Я считаю, сейчас самое время его вернуть. Я просила? Кольцо вертелось между пальцами, лёгкое, гладкое, с небесным камнем, переливающимся при каждом движении. Я не помнила его. Не помнила ни разговора о нём, ни даже, чтобы видела его раньше. Но когда надела на средний палец левой руки — показалось, будто оно было здесь всегда. Будто срослось с кожей, стало частью. Удивительно, как некоторые вещи просто узнаются телом, не разумом. — Спасибо… — выдохнула я, всё ещё глядя вверх, словно стараясь нащупать в памяти забытый силуэт отца, его голос, хотя бы один фрагмент, связанный с этим кольцом. Но — пусто. Когда я опустила взгляд, заметила, как профессор Фиг застыл. Лицо его посуровело, взгляд стал слишком внимательным. Он смотрел на меня не как наставник — как будто пытался убедиться в чём-то. В чём — не сказала бы. Но что-то в его взгляде сжимало воздух. Я встретила его глаза. Он тут же отвёл взгляд, резко, даже неловко, будто пойманный на чём-то личном. Начал суетливо раскладывать бумаги на столе, отводя всё внимание в сторону. Что это с ним? — Меня… там подруга ждёт. Если вы позволите… — осторожно нарушила я затянувшуюся паузу, стремясь выровнять воздух в комнате. — Ах, да. Конечно. Будем на связи, — он сел обратно, уже не глядя на меня, будто разговор и не случался вовсе. Я кивнула, вышла, прикрыв за собой дверь. И только тогда поняла, что вслух назвала Натти «подругой». Слово прозвучало просто, буднично. Но внутри что-то отозвалось — лёгким сомнением. Потому что, несмотря на примирение, между нами по-прежнему висела осторожность. Натянутое понимание. То, что одним неловким взглядом может снова надломиться. И ещё были взгляды. Остальные. Скользящие, цепляющие. Я чувствовала их на себе, будто щекотку между лопатками. То ли призрак травли, то ли её продолжение. Я снова начала оборачиваться, едва ли не каждые несколько шагов, и сама себе это не нравилась. Мы спустились на первый этаж. Выходили во внутренний двор, когда я случайно заметила знакомую макушку — каштановые волосы, чуть растрёпанные, узнаваемые безошибочно. Он стоял в тени арки. Не один. С ним была девушка — тёмные волосы, уверенная, слишком яркая. Я её не знала. Они стояли близко. Слишком близко. Его ладони скользнули по её спине, а она обвила его, без стеснения, будто этот жест был привычным. Она прижалась к нему, и он наклонился — так, что в этом движении было больше, чем просто флирт. Всё было ясно без слов. Я остановилась. Словно что-то обрушилось внутри — не болью, а странным давлением, как будто воздух вокруг стал густым. Не было ревности. Только… глухой толчок под рёбрами. Раздражение, вспышка непрошеного жара в груди. Что-то, что не хотелось чувствовать. Но оно — было. Я отвела взгляд. Слишком резко. И почувствовала, как пальцы сжались в кулак. Кольцо врезалось в кожу. И от этого стало ещё тяжелее дышать. Внутри скользнуло незнакомым, противным ощущением, от которого я почему-то начинала злится. Я слишком долго провожала их взглядом, от чего немного запнулась в ногах, что заметила Онай. — Ты чего? Что там такое? — спросила Натти, следя за моим взглядом. — Н-ничего, — отводя поспешно взор от целующегося Сэллоу. «Он же был так груб с тобой. Почему тебе вообще есть дело до его личной жизни?» Все ранее теплые чувства по отношению к нему внезапно испарились. Замещая собой неприязнью, но по большей части к себе, за то что легкомысленно позволила почувствовать привязанность к первому встречному парню, который немного обратил внимание на меня. Он мне никто. Как и я ему. Так отчего же.. отчего же так мерзко на душе.. Пройдя в таком смятении до внутреннего дворика, не обращая особого внимания на рассказ Онай об её переезде в Шотландию. Почувствовав себя немного виноватой перед Натти, попыталась вникнуть в её увлеченный монолог. Мы дошли до Хогсмида без происшествий. Отмечая, что после вчерашнего инцидента, всё было восстановлено. И ни единого намека на троллью атаку. Я сообщила Онай, что мне нужно пройтись по магазинам одежды. Так как менять два комплекта белья и школьную форму становилось дискомфортным. Натти посоветовала мне некоторые лавки, в которых можно было закупиться необходимым товаром. Делая акцент на том, что «в них можно найти всё, и дешево», подмигивая мне. Видимо, в её семье также есть проблемы с финансами. Мне и самой не хотелось кидаться сразу в самые дорогие бутики, скупая все с полок магазина. Я решила приобрести только то, что было утеряно. И не злоупотреблять щедростью Министерства. Обойдя примерно половину магазинов, из которых я купила по несколько пар хлопковых рубашек и атласных блузок, с разным орнаментом, но в основном белых и пастельных цветов. Юбки, строгие, но соответствующие моде. И спортивную форму, для летных уроков. Лишь когда я надевала наряды в примерочной, крутясь возле зеркала, оценивая свой вид, она кидала глубокие, неодобрительные взгляды на мою шею. Но так и не решилась спросить. Прошел «шоппинг» довольно сносно. Под конец я захотела заскочить в «Сказочные Ароматы Мс. Розали». Специфика лавки была в разных гигиенических товарах, включая крема и масла для тела. Ароматические свечи, духи и натуральную косметику, сделанную своими руками. Зайдя в магазин, нас поприветствовала хозяйка: женщина лет за пятьдесят, с высокой гулькой подколотая шпильками, и весьма вызывающем костюме с открытым декольте. Попросив позвать её, если нам понадобится консультация. И мы принялись осматриваться. Больше я делала акцент на маслах для тела. Вспоминая, как в детстве бабушка использовала наподобие таких. Даже Натти увлеченно исследовала духи разнообразных вкусов, держа что-то в руке собираясь приобрести. Скупившись и там мы вышли на улицу, отмечая, что солнце уже давно скрылось за горизонтом. — Нам стоит уже возвращаться, — первая заговорила Натти, прижав к груди свою сумку, — Мерлин милостивый, я совсем потеряла счёт времени! Матушка… ох, достанется мне, — она покачала головой, но тут же мягко, почти застенчиво добавила: — Думаю, она всё равно обрадуется, что у меня… наконец появилась подруга. Её встревоженность мгновенно сменилась на лёгкое смущение. Голос стал тише, взгляд — чуть в сторону, а руки сами собой ушли за спину. Она склонила голову, будто проверяя: а не прозвучало ли это слишком открыто? — Да… я тоже, — ответила я, стараясь улыбнуться искренне. Насколько могла. Но я знала — она всё ещё сомневается. Не в моей искренности. В том, чего не знает. Её взгляд снова скользнул к моей шее — уже не впервые. Он был коротким, почти незаметным… но в нём всё читалось. Натти пыталась собрать в голове картину. Где-то внутри у неё не сходился один-единственный кусочек паззла. Та самая «пятнышко» на коже. И скорее всего, в её мыслях этот кусок автоматически приписывался Себастьяну. Я чувствовала это. И не знала — сказать ли ей правду. Рассказать всё, что произошло в том коридоре. Сбросить с себя часть этого груза. Дать понять, что всё было иначе. Что мне было больно. Страшно. Противно. Это упростило бы наши отношения. Может, она бы даже поддержала. Но… могла ли я ей по-настоящему довериться? Она ведь когда-то так легко поверила слухам. Оттолкнулась от меня — без объяснений. Может, расскажу. Но не сейчас. Пока же она искренне улыбалась. Её лицо светилось по-детски простой радостью — будто этот день стал для неё настоящим праздником. И она не догадывалась, с каким осадком, с каким тяжёлым, вязким комом внутри я возвращаюсь обратно. Когда мы подошли к портрету, ведущему в гостиную, всё вокруг будто притихло. Войдя, мы сразу заметили группу старшекурсников, развалившихся на диване у камина. Они о чём-то оживлённо спорили — до той самой секунды, как заметили нас. Слова обрубились на полуслове. Они повернулись к нам. Не спеша. Почти синхронно. Один взгляд — лениво-скользящий. Второй — насмешливый, с полуприкрытыми глазами. Третий — без выражения, как у хищника, что выжидает. Все молчали, но в этом молчании чувствовалась оценка. Будто мы нарушили что-то личное. Или стали темой, о которой только что говорили. Я почувствовала, как ладони начали потеть. И как Натти сделала на шаг короче. Никто ничего не сказал. Просто смотрели. Смотрели слишком долго. Сердце пропускает удар. Марта, мать её, Браун. Со своими дружками. Один из которых приобнимал её, откинув руку через диван. Не зная причины, у меня начинает дико стучать сердце. И замечаю смутно знакомые, пожирающие взгляды. Моё тело инстинктивно начинает съеживаться, стараясь казаться как можно меньше, чтобы спастись от этого внимания. — Эй, Эванс… — голос за спиной тянется лениво, как липкий мед. Я оборачиваюсь, сердце уже колотится. Он смотрит — и улыбается. — Ходишь с подружкой? Умно. После такого — стоит быть поосторожнее. Он чуть наклоняет голову. Улыбка никуда не исчезает. — Никогда не знаешь, кто может оказаться за углом… правда? Мои и без того расширенные глаза раскрылись ещё сильнее — от ужаса в голосе, от угрозы, брошенной словно между делом. Дыхание перехватило, сбивая такт. На глаза хлынули невидимые слёзы — они возвращали меня туда. В тот день. В тот момент. На его фразу, студенты вокруг кинули мерзкие смешки, ещё с большим удовольствием замечая изменения во мне. Губы начали дрожать, а мозг отказывался анализировать ситуацию вокруг. Но им и этого не хватило. Видимо, их забавляла моя охваченная страхом реакция, на что тот, кто меня позвал, резко встал с дивана, отпуская Марту из своих объятий. И начал медленно двигаться ко мне. Я узнала его голос.. это он держал меня там.. это он.. это он.. Слёзы подступили сами собой. Паника захлестнула, как волна — холодная, липкая, почти рвущая дыхание. Я отшатнулась, наткнулась на что-то сзади, замерла. Внутри всё сжалось в клубок. Руки дрожали. Тело не слушалось. Нет… прочь… не надо… только не снова. — Эй! Это что ещё за поведение?! — Натсай встала между мной и Аланом, громко, срываясь на крик. — Алан — назад. Немедленно! Она не знала, что произошло. Но видела мою реакцию. И этого оказалось достаточно. Алан остался стоять на месте — спокойно, с той же мерзкой, довольной улыбкой. Даже не ответил. Только заглянул за плечо Натти, словно я была витриной, а он — всё ещё выбирал, на что посмотреть. Натти не стала ждать. Хватив меня за руку, резко потянула в сторону комнаты. Я пошла за ней. Молча. Без сил, без мыслей. Просто — подальше. Она захлопнула дверь, навалившись спиной на неё, будто боясь, что кто-то сможет проникнуть к нам. Я дойдя до своей кровати, уселась на неё, пусто уставившись взглядом на пол. Истерика, которая вырывалась из меня, дала волю. Рыдания пришли вполне во время, и так оттягивая до безопасного места. Я закрыв лицо ладонями, начала всхлипывать. От всхлипов, перешло на полноценный плач. Слезы стекали с глаз, ненадолго задерживаясь на преграде – моих ладонях, продолжая градом бесконтрольно течь по всему лицу. Мне было так страшно.. так обидно.. так.. омерзительно, что всё это происходит со мной.. Внезапно, я ощутила мягкие, обволакивающие, теплые объятия, от которых вздрогнула, пытаясь обнять себя руками в утешении. — Тш-ш, ты в безопасности.. уже всё хорошо.. — это была Натти, которая тоже пребывала в состоянии шока, и явно потрухивала телом. Возможно, она сама не ожидала от себя такого отважного жеста, заслоняя собой меня. Она ведь даже не знала ситуации.. все равно.. бросилась на защиту меня.. — Ты.. ты можешь рассказать, что произошло..? — спросила она меня своим мягким голосом. Даже если бы я хотела, я.. не могла.. У меня бы не нашлось слов, с чего начать мой рассказ. Плюс ко всему, не смогла бы ещё по одной причине – у меня была истерика. Я не могла вымолвить и членораздельного звука, изо рта постоянно вырывались всхлипы, которые я пыталась подавить, зажав рот рукой. Не получалось. Я помотала головой. Натти лишь вздохнула, притягивая к себе ещё ближе, показывая свою прямую поддержку. Даже сквозь свой раненый разум, я осознала одну вещь. Может в этот раз их и остановила Онай, но даже при ней они не стеснялись в своих высказываниях и действиях. Он был с факультета Гриффиндор. Он буквально живет в считаных метрах от меня. От осознания, что в следующий раз, он не посмотрит ни на что - желудок свернулся узлом, вызывая тянущее, болезненное ощущение. Так мы и провели значительное время. Натти молча обнимала меня, поглаживая по голове, а я всхлипывая, пытаясь успокоиться. Через время, я немного отстранилась от неё, давая понять, что уже прихожу в себя. Может до этого у меня и были сомнения по поводу неё, но сейчас.. я была точно уверена, что этот человек – на моей стороне. — Боже.. к-какой ужас.. — со всхлипами только произнесла я. — Я.. не знаю, что сказать.. — наконец отстранилась от меня Натти, вставая, отходя к своей кровати. — Они… они что-то сделали с тобой?.. — голос Натти стал тише, напряжённее. Она развернулась ко мне, всматриваясь, пытаясь прочесть на моём лице ответ. Я опустила голову, спряталась в тени волос. Дрожь пробежала по позвоночнику. Горло сжалось, как от удавки. Слёзы снова подступили к глазам — тяжёлые, горячие, и такие ненужные. Но они были там. Уже почти вышли. "Нужно сказать. Нужно. Говори." — О-они… в коридоре… — слова вырвались, будто выдавленные изнутри. — Их руки… Губы задрожали. Я зажмурилась, сжав веки так сильно, будто хотела выдавить всё изнутри наружу. Только не видеть. Не вспоминать. Не чувствовать этот взгляд — его. Алан. Его лицо. Улыбка. Его тяжёлое дыхание возле моего уха… Натти резко вскинулась. В голосе — гнев, в движениях — ярость. — О Мерлин… какие же… сукины дети, — прошипела она сквозь зубы, не подбирая слов, — Мы должны… мы должны рассказать— — Н-нет! — перебила я её, срываясь на испуганный полушёпот, — Я… я просто хочу забыть… Натти, пожалуйста… не рассказывай никому… я не могу… не хочу, чтобы об этом знали… не хочу… — дрожащими руками вцепилась в край пледа, словно это могло вернуть мне контроль. Она замерла. А потом — тихо, мягко: — Всё… хорошо. Я не буду. Обещаю. — Натти присела рядом, осторожно положила руку мне на бедро, тёпло, спокойно, поглаживая, — Тише… ты в безопасности. Здесь никто не тронет тебя. Никто. Я кивнула, не в силах сказать ни слова. Где-то внутри утихал страх. Тихо. Медленно. Я просто хотела, чтобы кто-то пожалел. Чтобы сказал: это не ты виновата. Это они — гады. А ты… просто ребёнок, который не заслужил всего этого. Но эти мысли… они опасны. Мягкие. Соблазнительные. Нельзя позволить им засосать меня в роль жертвы. Нельзя сдаться. Я должна выбраться. Должна быть сильной. Для себя. Для Натти. Чтобы… никто больше не смел даже смотреть на меня так. Никто. «Тебя не должны жалеть. Жалеть себя — удел слабых». Но как же… как же хочется, чтобы кто-то пожалел. Я всхлипнула — коротко, срываясь на дыхании, будто уже без сил прятать слабость. Меня качнуло, и я рухнула на кровать, даже не пытаясь снять с себя одежду. Одежда липла к телу, пахла страхом и потом, но я не могла шевельнуться. Натти всё ещё была рядом. Я слышала её шаги, видела боковым зрением её силуэт — тревожный, настороженный. Она стояла у стены, как будто сторож. Не спрашивала больше ничего. Только иногда… поглядывала. А мне хотелось исчезнуть. Как же стыдно. Как же я жалкая. Как же гадко всё это. Я сжалась в комок, сжимая подушку, будто она могла защитить. Не от Алана. Не от воспоминаний. А от самой себя. Сознание плавно начинало отрываться от тела. Мягко. Без предупреждения. Я не боролась. Наоборот — тонула в этом вязком, покачивающем состоянии, как в теплой воде. Мысли шептали: Ты забыла принять лекарство… Плевать. Пробуждение было внезапным. Кто-то подергал меня за плечо, будя. Это была Натти, смотря на меня с.. жалостью? Не смотри на меня так.. Сегодня день учебы. Первым по расписанию был Летный урок, позже лекция по Травологии. Завершив все свои гигиенические процедуры, не забыв с утра выпить лекарство. я вернулась в комнату к Онай. Она меня встретила с легкой, но немного скованной улыбкой. И я её понимала. Вчера она сделала для меня большее, чем я могла бы понадеяться. Она была готова подставить себя под удар, чтобы.. вытащить меня из той.. патовой ситуации.. Взяв меня под руку, она направилась к Большому Залу на завтрак. Мы вошли в него вместе. Под руку. Я чувствовала рядом с ней такую поддержку.. такое ощущение.. спокойствия.. но все эти взгляды.. Боже.. отвернитесь уже... Позавтракав, Натти попрощалась за мной, сказав, что у неё другое расписание. От чего я немного почувствовала себя потерянной и уязвимой.. Но собравшись, я открыла своё руководство и проследовала за ним. Оказавшись на летной площадке, я осмотрела вновь своих одноклассников. Отмечая новые и уже знакомые лица. Леандер Пруэтт, вечно приосаненный, стоял как на показ, скрестив руки. Поппи Свитинг — с сияющей улыбкой, будто даже утро ей говорило «привет» ласково. Её взгляд коротко встретился с моим, и она дружелюбно кивнула. Я попыталась отзеркалить, но губы дрогнули — не до конца получилось. И… Себастьян. Я увидела его сразу — даже если бы не хотела, всё равно бы заметила. Он стоял немного в стороне от основной группы, как будто даже не старался влиться. Но и одиночеством это не выглядело. Скорее — как уверенное я сам по себе. И с ним — она. Та самая тёмноволосая студентка. Волосы чёрные, как чернила, блестящие. Вся такая — ухоженная, гладкая, будто с глянца. Она стояла близко. Слишком близко. Он сказал ей что-то, едва склонившись к уху. Я не слышала слов, но видела, как уголок его губ чуть дёрнулся в той самой полузнакомой усмешке. Она фыркнула, наклонилась к нему — и положила ладонь ему на плечо. Легко, будто невесомо. Но я видела, как её пальцы сжались, как она медленно провела ими вдоль шва. Почти погладила. Он не отстранился. Он даже чуть склонился к ней, словно её прикосновение было ему приятно. Будто привычно. Их взгляды встретились. Он смотрел не спеша. Внимательно. Как умел. Так, как когда-то смотрел на меня. Может, даже с той же полуулыбкой. Может, и нет. Я не могла понять — кровь стучала в висках. Стоп, почему ты так зациклилась на этом? Да не знаю я! А вдруг… это та самая Имельда?.. Мысли сами потянули взгляд в её сторону. Краем глаза — сначала. Несмело. А потом всё смелее. Словно мозг сам требовал подтвердить — да, она лучше. Намного. Девушка действительно была красива. В ней не было резких черт — всё казалось выверенным до мелочей: точёный подбородок, ровный, утончённый нос, мягкий изгиб скул. Идеальная кожа — ни одного изъяна. Будто фарфор. Волосы цвета смолы — густые, блестящие, и при этом живые. Солнечный свет скользил по ним, словно любуясь, подчеркивая холодную роскошь цвета. Такая, как она — не остаётся незамеченной. Я невольно опустила взгляд вниз, на себя. Мой ворот, всё ещё поднятый, прячет синяки. Моя кожа — не безупречная. Мои руки дрожат, хоть я и стараюсь не показывать. Я даже не знаю, как выгляжу со стороны — только чувствую тяжесть в плечах. Невидимую, но такую настоящую. Профессор Когава, как всегда, была чётка и собрана. Её голос звучал громко, без капли сомнения — сразу ясно: шутить она не станет. — За любое нарушение — минус очки. А если кто-то решит блеснуть безрассудством — не ждите мягкости, — отчеканила она, делая акцент на каждом слове. Правила были просты: встать слева от метлы, скомандовать «вверх», и если метла отозвалась — сесть, оттолкнуться от земли, немного повисеть в воздухе и аккуратно приземлиться. Ничего сверхъестественного. Теоретически. Но что-то внутри всё равно подсказывало: лучше не торопиться. Сначала посмотреть. Понять. Почувствовать. Я осталась в стороне, наблюдая за одноклассниками. Всё происходило почти как на обычных уроках: кто-то срывался с места с лёгкостью, как будто рождён летать, кто-то мучился, скомандовав пять или шесть раз — безуспешно. Один слизеринец вовсе сорвался, выругавшись, когда метла даже не дрогнула, и, конечно же, принялся жаловаться на «дешёвые школьные дрова». Где-то на дальнем краю тренировочного круга метались два чётких силуэта. Имельда — скорее всего, та самая. И Себастьян. Они слаженно вырисовывали дуги в воздухе, будто тренировались вдвоём заранее. Их фигуры скользили рядом — почти синхронно, и в этом было что-то… хищное. Он выглядел сосредоточенным. Сильным. И, почему-то, совершенно отстранённым. Я отвела взгляд. Моё время. Становясь у метлы, на секунду задумалась, какой рукой командовать. Правая — всё ещё ноет. Стоит начать напрягать — отдаёт болью под плечо. Нет. Сегодня — левая. Вытянула ладонь. Метла лежала на земле — обычная, потертая, ничем не примечательная. И в то же время — она казалась чем-то живым, как будто чувствовала колебания моей уверенности. Я сделала вдох. — Вверх! Голос вышел чётким. Ни дрожи. Ни срыва. Метла отозвалась сразу — мягко, послушно. Поднялась в воздух и легла в мою ладонь, как будто давно этого ждала. Я едва заметно улыбнулась. Кажется, мы поняли друг друга. Взобравшись на метлу, я тут же почувствовала, как тело само приняло знакомую посадку — точно такую же, как когда-то на спине лошади. Колени по бокам, ладони обнимают черенок. Только теперь — не тёплая кожа животного, а гладкая, наполненная живой магией древесина. От неё словно шли невидимые токи — тонкие, вибрирующие, почти щекочущие кожу, перетекающие в пучок небрежно скомканных прутьев на хвосте. Он казался живым. На лице появилась непроизвольная улыбка. Вспомнился отец. Его голос, его руки, ставящие меня в седло впервые, его терпение. Его гордость. Эта радость — оттуда. Я крепче сжала пальцы, пытаясь подавить лёгкий тремор в груди. Не страх — нет. Больше... волнение. Из-за себя. Из-за взгляда со стороны. Что, если упаду? Что, если выглядеть буду глупо? Но нет. Я уже сижу. Я здесь. Сделав глубокий вдох, оттолкнулась от земли. Осторожно. Почти несмело. И — метла пошла. Поднялась. Удержалась. Ветер мягко коснулся щёк, прохладный и живой. Волосы шелестнули у висков. Земля — чуть дальше под ногами. Но не страшно. Наоборот — легко. Чувство будто паришь в сне. Без падения. Без боли. Только воздух, только ты и он. Мои губы расползлись в улыбке. Настоящей. По-детски восторженной. Я даже не заметила, что приоткрыла рот — от изумления, от счастья, от того, как просто это оказалось. Как будто метла… приняла меня. Как будто она давно ждала, когда я рискну довериться. Плавно наклонив черенок вперёд и вниз, я пошла на снижение. Никаких рывков. Никакой паники. Просто уверенность. Земля встретила меня мягко — как будто не хотела портить этот момент. Я соскользнула с метлы. Сердце колотилось — но не от страха. От восторга. Детского. Я сделала это. Я действительно это сделала. Я стояла, глядя на метлу, будто не веря — и одновременно гордилась собой. — Это было потрясающе! — прозвучал живой, тёплый голос сбоку. Я обернулась — и встретилась взглядом с девушкой из Пуффендуя. Та самая — солнечная, открытая, с яркими глазами и доброй, сияющей улыбкой. Она смотрела на меня с неподдельным восхищением, чуть приоткрыв рот, как будто сама удивлялась — и радовалась за меня. Я тоже улыбнулась. По-настоящему. — Я видела! У тебя получилось с первого раза! Вот бы и мне так... — раздался сзади взволнованный голос. Я обернулась — и вновь встретилась с той самой солнечной улыбкой. Барбара, как оказалось, стояла чуть поодаль, зажав метлу между локтем и боком, и смотрела на меня с откровенным восхищением, будто только что увидела, как я сотворила чудо. — Да я и сама не поняла, как это случилось, — выдохнула я, всё ещё ощущая дрожь в коленях и лёгкую эйфорию. — Обычно у меня всё выходит... ну, не так легко. — Глупости! — она отмахнулась с мягким укором. — Ты же та самая новенькая, правда? Не представляю, каково это — влететь сразу в пятый курс. Ах, прости! — хлопнула себя по лбу, — Я Барбара Вудс! — протянула руку, вся открытая, живая, теплая. Я перекинула метлу на левое плечо, и, несмотря на боль, протянула правую — не хотелось упускать этот миг нормального, доброжелательного знакомства. — Элина Эванс. Очень рада, — проговорила я, сжимая её ладонь. Её рукопожатие было тёплым, беззаботным. В нём не было настороженности, сдержанности — только лёгкость. От неё вообще веяло чем-то таким… честным. Жизнерадостным. Будто солнечный луч, прорвавшийся сквозь мутное окно. — И я рада! — весело откликнулась она. — Знаешь, я хотела подойти к тебе ещё на Защите от Тёмных Искусств. Но всё как-то не получалось: то задание, то дуэль, то ты там с Себастьяном... нежничаешь, — последние слова она выдохнула шёпотом, наклоняясь чуть ближе, приподняв брови и заговорщически заглянув мне в глаза. Я застыла, как будто меня окатили прохладной водой. Щёки тут же вспыхнули — не от гнева, а от смущения. Губы дёрнулись в странной гримасе, между попыткой улыбнуться и ужасом быть неправильно понятым. — Я... мы... — попыталась что-то ответить, но Барбара уже отмахнулась, смеясь мягко, будто бабочка крылом махнула. — Да не паникуй ты, — усмехнулась она, махнув рукой, будто отгоняя лишние мысли. — Я же просто сказала, что видно — между вами что-то есть. Даже если вы сами ещё не поняли. — Не.. понимаю, о чём ты, — пробормотала я, крепче прижимая к себе метлу, будто она могла стать хоть какой-то опорой в этом хаосе. Как якорь. Как защита. Барбара закатила глаза с улыбкой, склонив голову набок: — Ой да ла-адно. Ты думаешь, никто ничего не замечает? Вон, у старшей тройки из Когтеврана уже свои теории, — она хмыкнула, будто это вообще не важно, но взгляд выжидающий. — Что... они говорят? — всё внутри сжалось, и голос дрогнул. Но мне нужно было знать. Хоть что-то. Понять, где меня уже распяли, чтобы хотя бы попробовать выстроить защиту. Барбара будто ждала этого вопроса. Её глаза заблестели, и она понизила голос, сделав его почти интимным: — Ну-у… Поговаривают, Сэллоу то ли запутался, то ли развлекается — то с Имельдой, то с какой-то новенькой с пятого. — На этих словах она прищурилась. — И что вы, между прочим, тоже как-то уж слишком часто попадаетесь вместе. Прямо на грани приличий. Меня словно окатило. Холодом — прямо в солнечное сплетение. — Это не так! Между нами… ничего нет! — сорвалось слишком резко, слишком громко. Голос взвился — и тут же предательски дрогнул. Барбара рассмеялась — не злорадно, но так, как будто она уже слышала это сто раз. — А что же ты тогда так прячешь на шее? — вкрадчиво, почти мурлыча, проговорила она, взглядом легко соскальзывая вниз. Я вздрогнула, рефлекторно поднимая ворот рубашки повыше, чувствуя, как кровь бросается в лицо. Оно горело. Барбара кивнула, будто подтверждая собственные мысли: — Хотя, если подумать... — Барбара повела плечом, глядя куда-то мимо, будто вспоминая. — У него вообще талант к… внезапной симпатии. Особенно взаимной. Она усмехнулась, выдыхая через нос, и снова посмотрела на меня — чуть прищурившись: — Знаешь, наверное, и я бы не устояла. Он ведь умеет быть таким… непростительно обаятельным. Внутри всё сжалось в узел. Стыд. Гнев. Обида. И — странное, затаённое... разочарование. В себе. В нём. Во всём. — Д-да о чём ты говоришь?! — слова сорвались с такой резкостью, что я сама вздрогнула от своего голоса, — Между нами ничего нет и не будет! Он… он даже не интересуется мной! — всё внутри вскипало, как в чайнике, сорванном с плиты. — Какой же это вздор! Откуда вообще берутся эти слухи?! Барбара чуть приподняла брови, не отрывая от меня взгляда, и медленно, с неприкрытым сомнением, прищурилась: — Правда?.. — протянула с лёгкой усмешкой. — А чего ж тогда Сэллоу с тебя глаз не сводит? — едва заметным кивком указала куда-то мне за спину. Я резко обернулась — будто меня кто-то за волосы дёрнул — и взгляд тут же пересёкся с его. Себастьян. Он смотрел прямо на меня. И, будто пойманный с поличным, резко отвёл глаза, будто хотел спрятаться в любой из сторон, только бы не встретиться со мной снова. Он стоял уже на земле, рядом с другими учениками. С ней. Имельдой. Но его взгляд был — на мне. Что за... Я резко вернулась к Барбаре, голос сорвался на язвительное: — Можешь у него и спросить. Её брови удивлённо поползли вверх. Я тут же спохватилась — выдохнула, сбавила тон, провела ладонью по волосам, чтобы унять дрожь пальцев. — Извини. Я просто... устала. От слухов. От сплетен. От того, что мне приписывают то, чего нет. Себастьян — мне никто. Так что, пожалуйста... хотя бы ты не поддавайся на всю эту чушь. Ладно? Барбара сразу потупилась, губы её скривились в виноватую улыбку. — Ох... прости. Я не думала, что это тебя заденет. Думала, ты в курсе. Серьёзно. Я иногда... ляпаю, не подумав, — она провела рукой по затылку, неловко отводя глаза. — Просто... вы, правда, со стороны... ну, вы бы хорошо смотрелись вместе, — добавила она почти шёпотом, а потом, увидев мой взгляд, моментально подняла ладони в примирительном жесте. — Ладно-ладно! Сдаюсь! Без шипов. Только не убивай меня взглядом, Эванс. Я выдохнула, криво улыбнулась. Напряжение немного отступило. Больше тему Себастьяна она не поднимала — и слава Мерлину. Мы словно по негласному соглашению перешли на лёгкие девичьи разговоры: про платья, про вкусы на сладости, про преподавателей, которые особенно бесят. Болтовня с Барбарой текла легко, будто с ней можно было ненадолго сбросить с плеч весь тот липкий груз, что налипал за последние дни. Она оказалась именно такой, какой казалась на первый взгляд — простая, добрая, чуть взбалмошная, но настоящая. Барбара Вудс. Я почти уверена — мы с ней подружимся. Или хотя бы постараемся. Но чем ближе подходил конец урока, тем ощутимее становилось странное чувство в спине — будто кто-то сверлил меня взглядом. Я знала, кто. Не оборачивалась. Не хотела. Но ощущение было слишком явным, как ледяная капля, скатившаяся под ворот рубашки. Слова Барбары не выходили из головы. Слухи, шепотки за спиной, переглядки. Но главное — воспоминания. Его глаза, те редкие полувзгляды. Те моменты, когда он будто тянулся ко мне, искал шаг навстречу. А потом — резко, грубо, будто опалял. Равнодушием. Отстранённостью. Бросал, как горячий уголь. Что ты вообще от меня хочешь, Себастьян Сэллоу? Я не могла найти объяснения его поведению в таверне. Ни одному его слову. Ни тому, как обернулся спиной. Ни как избегал глаз. Ни как потом — всё равно смотрел. Смотрит. Сейчас. Мы с Барбарой дошли до Большого Зала, болтая о пустяках. И всё было просто — тепло, по-девичьи. Расстались у входа, обменявшись обещанием встретиться на Травологии. У неё, как оказалось, тот же курс. Перед тем как свернуть к своему факультетскому столу, она поделилась со мной вещами, о которых никто до этого так открыто не говорил. О жесткой системе классов в волшебном мире. Чистокровные, полукровки, маглорожденные — и последнее слово она произнесла почти шёпотом. А потом добавила другое — жёсткое, режущее слух: грязнокровки. Теперь всё стало на свои места. Молчаливое презрение, взгляды, намёки — они не от глупости. Они — от отвращения. Точнее, от той горделивой, надменной уверенности в своей крови. От ощущения, что я здесь — ошибка. Изгоя просто терпят. Пока. И то — не все. Я села за стол Гриффиндора. Еда была, как всегда, вкусной — особенно десерты. Но радость от них была мимолётной. Стоило только на секунду задуматься — и из подсознания всплыла та сцена в общей комнате. Алан. Его голос. Его лицо. То, как он смотрел. Я вздрогнула, будто кто-то прошёл по позвоночнику пальцем. Как ему не противно было ко мне прикасаться, если я — грязнокровка? Он ведь явно один из этих — чистокровных. Тех, кто так любит повторять о «чистоте рода». И всё же... Он это сделал. Осознанно. При других. Его мерзкое «грязнокровка моя» до сих пор звучало в ушах, как яд, шипящий на коже. Двуличие. Или… ещё хуже? Я заставила себя выпрямиться, взять столовые приборы с уверенностью, которую не чувствовала. По залу разносились перешёптывания, кто-то слишком громко хихикнул, кто-то кивнул в мою сторону. Я всё это видела. Но впервые — не опустила голову. Я пообещала себе не быть слабой. Не трястись, не вздрагивать при каждом упоминании моего имени. И, как ни странно, у меня получилось. Почти. Всего пару раз сердце пропустило удар. После обеда Барбара ждала меня у дверей зала. И, как по договору, мы отправились к теплицам. Я всё больше убеждалась — она была удивительной. Никакой показной доброты, никакой жалости — просто легкость, с которой рядом становилось дышать чуть легче. Мы говорили обо всём и ни о чём, и она аккуратно обходила тему Себастьяна. За что я была ей благодарна. Я устала. Устала от всех «он», «она», «они» и «ты с ним?». Хватит. Хватит, Сэллоу. Но стоило нам зайти в класс Травологии, как взгляд сам — без моего согласия — скользнул по ученикам. По знакомым лицам. По... взъерошенным волосам цвета тёмного кофе. Себастьян. Сердце сжалось, точно угадывая то, чего я сама пока не хотела признавать. Макушка, такая знакомая, мелькнула среди учеников — и будто иглой под кожу. Я не знала, что чувствую. Всё смешалось. Он стоял у профессора Чесноук, неторопливо беря беруши из аккуратной корзинки. Мирабель передала кому-то ещё сочный фрукт — оранжевый, похожий на миниатюрную тыкву с плотной кожурой. Его она дала со словами, полными заботы. И тут она заметила меня. — Ох, приветствую! — воскликнула Мирабель, сияя, как всегда, мягким светом, — Класс, поприветствуйте нашу новую розочку в саду! — театрально развела руками, привлекая к себе всё внимание. Гул голосов, в основном доброжелательных, прокатился по теплице. Я шагнула с лестницы и поймала взгляд. Его взгляд. Себастьян стоял чуть в стороне, сцепив руки в замок перед собой, большие пальцы нервно касались друг друга. А глаза… смотрели. Пристально, как будто выискивая новую деталь во мне, как будто я изменилась — и он хотел это уловить. Он не отвёл глаз. Даже когда понял, что я тоже смотрю. Я его не понимала. И это злило. — Что ж, — спокойно проговорила профессор, — теперь будем расти вместе, — и пригласила жестом к свободному месту. Я сдержанно улыбнулась, стараясь казаться спокойной, хотя внутри всё горело. Пройдя вдоль рядов, заметила, что единственный свободный горшок — рядом с ним. Конечно. Куда же без этого? Я уже почти села, как нависшее над столом растение резко клацнуло зубастой пастью прямо у моего лица. Рефлекс сработал быстрее сознания — я отшатнулась, и тут же чья-то рука уверенно схватила меня за локоть и оттянула в сторону. Я даже вскрикнуть не успела. Он. Себастьян стоял близко, почти вплотную. В его движении не было сомнений — как будто он ждал этого. Как будто знал, что я вот-вот окажусь в опасности. Наши взгляды встретились снова, и я не могла понять, что у него в глазах — злорадство? забота? игра? — Ты вообще смотришь, куда идёшь? — тихо, почти шепотом, с каким-то хрипотцой в голосе, произнёс он. Я хотела что-то ответить. Колко. Отвернуться. Но всё, что смогла — это моргнуть, как будто возвращая себе контроль. И медленно освободить руку из его ладони. — Я очень рада, что мы все снова собрались тут вместе! В этом году, вас ожидают новые чары и потрясения, но самое главное, что мы будем выращивать на Травологии – это знания, — с этими словами профессор прошла к растению, что опасно возвышалось над всеми и до этого пыталось меня цапнуть и бросила что-то из рук ему в пасть. — Итак, начнем! Сегодня, мы познакомимся с громко-кричащим плодом, известным как Корень Мандрагоры, — с этими словами она призвала горшок с одного из столов, с помощью Акцио, — Давайте поможем нашим вредным подопечным переселиться в горшки поудобнее! Но сперва - защитим наши уши. С этими словами, она достала беруши, что раздавала до этого в начале урока всем, и аккуратно заткнула им свои уши. Все в классе последовали её примеру, некоторые с опаской посматривали на горшки перед ними. Как впрочем и я. Сэллоу лишь усмехнулся на мою реакцию, так же закрывая свои уши защитой. — Теперь, каждый возьмите свою мандрагору за листья и резко вытащите наружу, — её голос звучал намного приглушеннее от берушей. Все из класса схватились за указанное место у растения, но никто не решался на следующий шаг. Чего они боятся? — Повторяем за мной! Крепко ухватываемся за листву, — все в классе напряглись, даже Сэллоу, я повторила их движение и настрой, — И вырываем! С этими словами Мирабель, и все остальные ученики, меня включая вырвали из горшков растение. Которое, в свою очередь, начало нещадно орать во всю глотку, на нарушителей их покоя, пытаясь взорвать наши головы. Когда же я вырвала из земли свою мандрагору, за момент до ора, я отметила, что она подозрительно велика. Если сравнивать с размерами мандрагор моих одноклассников. Она начала неистово верещать своим скрипучим, высоким тембром голоса, если его можно так назвать. От её оглушительных, звуковых волн потрескались стекла в теплице, а студенты начали зажимать уши, в поиске дополнительной защиты. Себастьян последовал их примеру, находясь в непосредственной близости к радиусу поражения, скривился от боли в ушах, все ещё держа свою мандрагору в руках, дезориентированный в пространстве. Что уже говорить про меня? Настолько опешив от проникновенного, звукового удара, что мне показалось, у меня в мозгу что-то шевельнулось. Резко оглушив меня, я немного пошатнулась и уже ничего не слышала вокруг себя. Пронзительные звуковые волны били мои бедные барабанные перепонки нещадной атакой. В ушах стоял болезненный гул, который то и дело накатывал при каждой новой, выброшенной волне. Я уже не слышала профессора, и не обращала внимание на происходящее вокруг. Может мне что и пытались крикнуть, подсказать. Я не слышала ничего. Ничего. Так, спокойно. Профессор говорила, что их нужно пересадить? Тогда живее закопай эту тварь под грудами земли! Скорее! Начав слушаться свой внутренний, не раз спасавший меня голос. Я сунула растение в свободный горшок, который оказался рядом, растерянно посмотрев на все вокруг. Чего ждешь?! Засыпь эту тварь землей! Дура нерасторопная! Я всё ещё ощущая невыносимую боль где-то внутри головы, которая с звоном отдавала в уши, начала лихорадочно присыпать орущее исчадие ада землей, даже не смотря с какой аккуратностью, и куда сыпется земля. Главное приглушить мандрагору. Наконец доделав свой усиленный труд, превозмогая боль в голове, которая странным образом расползалась по остальным частям тела. Больше всего концентрируясь на бедных ушах. Волнами прокатывавшее чувство иногда достигало зрения, темными пятнами застилая его. Даже не заметив, как ко мне подошел он. Как тронул за плечо, оборачивая и что-то спрашивая. Я не слышала. Затем он подозвал профессора, с тревогой на лице указывая на что-то на моём теле. Я не слышала. Профессор ласково приподняла мой подбородок, что-то спрашивая. Я не слышала. Она высунула беруши из моих ушей, с беспокойством глядя на них, а я, отмечая, что они окрасились в багровый оттенок. Что-то скомандовав классу, на что они начали увлеченно заниматься, она отправилась куда-то в глубину кабинета. Лишь трое людей стояли неподвижно. Барбара, Себастьян и тот-самый-слепой-парень, уставились на меня, ожидая моей дальнейшей реакции. Итак, что мы имеем. Скорее всего – я оглохла. Скорее всего – это не навсегда. Скорее всего Мирабель ушла за лекарством. Но видя их обеспокоенные взгляды, даже несмотря на боль, захотелось их приободрить. — Всё в порядке! — пыталась уверить их я, на что они ещё больше уставились обеспокоенным взглядом, я подумала, что они не поняли мою речь, поэтому повторила. — Я говорю - всё в порядке. Не переживайте! Они переглянулись между собой. Тот-самый-слепой-слизеринец что-то сказал Сэллоу, на что он ответил и помахал головой. Я подумала, что нужно вновь повторить, на что открыла рот, но меня остановил Себастьян указывая пальцем на свои губы, приказывая быть тише. Вот же черт То есть я всё это время орала на весь класс? Боже... как же стыдно. Я лишь сжалась на этот жест, прикрыв рот рукой, потупив взгляд. У меня пошел тремор по телу, в ответ на смущающие обстоятельства. Ко мне сзади подошла профессор Чесноук, держа несколько бутылей с неизвестным мне содержимым. Она что-то сказала моей компашки знакомых, на что они послушно вернулись на свои места. Она протянула мне одну из бутылей, жестом показывая выпить это. Как только я это сделала, она нежно наклонила мою голову влево, закапав что-то в ухо. Наклоны моей шеи грозились рассекретить постыдные отметины, так что я хоть и послушно закидывала её, но не так сильно. Всё ещё стараясь скрыть. Сделав ту же процедуру в другое ухо. Она мне обнадеживающе улыбнулась, закрутив все бутыльки, вновь уходя куда-то. Если до этого всего меня разрывала ужасающая боль. То на её место пришло онемение, прохладное, затмевающее боль. Мне было нечего делать, лишь ждать, пока эффект исцеления подействует до конца. Встретив несколько обеспокоенных взглядов, которые поспешно были отвёрнуты, я встретила его взгляд. Который помимо беспокойства выражал ещё что-то. Вот и что это за взгляд такой? Что он выражает? — Что? — этот вопрос вырвался из меня, честно, неподконтрольно, — Что такое? Он лишь покачал головой с улыбкой, и вернулся с своему горшку, в котором уже было всё сделано. Скорее всего, я опять подала голос на весь класс, хоть и старалась сделать это как можно тише. Мирабель вернулась немного позже, сразу подойдя ко мне, и наколдовав заклинание, направленное на меня. Лишь стиснув приободряющим жестом моё плечо, она отправилась к другим ученикам. Себастьян так и стоял рядом со мной. Да, его горшок был рядом с моим столом. Но.. мне показалось, что он все равно сокращает расстояние незаметно под разными предлогами: то его горшку понадобилась дополнительная почва, на что он начинает рыскать возле моего стола в поиске её, или его лопатка пропала, на что он немо спрашивает меня, можно ли одолжить мою. Конечно я киваю в согласии. Постепенно ко мне начинает возвращаться слух. Не так, как раньше, приглушенно, но я могу улавливать звуки издаваемые студентами. Профессор вновь подлетела ко мне, спрашивая как моё самочувствие. И я честно ответила, возможно, излишне громко. На что она кивнула, подозвав знакомого мне студента – Леандера Пруэтта, попросив его показать мне ещё одну теплицу с «Китайскими Жующими Капустами». Я послушно последовала за ним, замечая провожающий нас взгляд Себастьяна. Явно недовольный. Пруэтт провожая, что-то рассказывал мне, на что я пыталась изо всех сил прислушаться. — Кстати, ты.. отала.. в кл.. на защите от.. кусств.. — обрывками слышала я его фразы, пытая сопоставить всё в единое предложение. Я что-то сделала в классе по защите от тёмных искусств? — Что, прости? — переспросила я, стараясь сильнее сконцентрироваться на его речи. Он повернулся ко мне лицом, останавливаясь. Может мне постараться почитать по губам? Вдруг получиться, переместив свой взгляд на его губы я приняла расшифровывать его слова. — Я про тво.. дуэль с Себас.. Он непл.. боец... — слова выходило всё четче понимать, благодаря моему остроумному решению сверяться с его губами, — ...много о себе ду..ает. Но тебе уда..ось разби.. его в пух и прах. Под конец я уже могла нормально различать его слова. Видимо, пока не придут в норму мои уши – это будет моим способом общения. Читать по устам. Кажется он заметил мой внимательный взгляд на его губы, от чего он стеснительно отвел взгляд, поджимая их. О нет, только не думай.. — Я плохо слышу, — прикладывая ладони к ушам, попыталась оправдаться я, — Мандрагора оглушила меня.. — А.. оу.. — он ещё больше расширил свои и без того большие глаза, — Н-нам с-сюда, — даже сквозь пелену в слухе я могла услышать его запинающуюся речь и учащенное дыхание. Что его так смутило? Мы прошли в открытую теплицу, и он продолжил что-то объяснять мне, выкручивая пальцы от волнения и избегая моего взгляда. После предложил натравить саму капусту на манекен стоящий возле стены. Передав мне её в руки, сказав придерживать её сверху и снизу, потому как она может вырваться и цапнуть. Зачем-то он начал показывать, как её держать, накрывая своими ладонями мои, немного меняя положение рук на более правильное. На что по моему телу пробежал рой мурашек. — Всё в порядке. Я поняла, как это делать, — я отстранилась от него подальше, став на изготовку выпустить кочан. Только почувствовав свободу от захвата, капуста устремилась вперед, громко клацая зубами и чавкая ртом. Вцепившись в манекен, она начала нещадно грызть, отрывать куски дерева, громко причмокивая. Забрав её от чучела, мы заперли её в одном из закрытых горшков, прикрыв сверху плотной паллетой. — Мелкие, но какие опасные, правда? Вот такие растения мне по душе, а не какие-то там бубонтюберы или прыгучая луковица. Такие даже в бою тебя поддержат, — с восхищением поделился он. — И ты собираешься просто затравить противника капустой? — спросила я со смешком. Голос ещё немного приглушённый, но теперь я чётко слышала происходящее. — Именно! В следующий раз Сэллоу не будет готов к моему коварному плану. Пронесу с десяток кочанов и выпущу на него, — подхватил Леандер, не сбавляя ходу, — Представляешь его лицо? Вот это будет зрелище. Я рассмеялась. По-настоящему. Живо. Честно. Представила Себастьяна, уклоняющегося от летящей капусты — и не смогла сдержать хохота. Леандер, будто окрылённый моей реакцией, продолжал в том же духе, не останавливаясь. И мы дошли до класса, на ходу выдумывая всё более абсурдные и нелепые стратегии для «разгрома» Сэллоу. И чем нелепее становились идеи, тем громче мы смеялись. Когда мы вошли в класс в приподнятом настроении, многие обернулись, но быстро потеряли к нам интерес. Кроме одного. Себастьян. Он не сводил с нас глаз. Его взгляд прыгал — от меня, смеющейся, до Леандера, всё ещё пытающегося сдержать ухмылку. В этих коротких, колючих взглядах читалось всё. Он не просто смотрел — он прожигал. Я прошла к своему горшку, где мандрагора мирно спала, утонув в земле. Леандер остался рядом, словно никуда не спешил. Я это заметила. И Себастьян — тоже. Ноздри у него раздувались всё шире. Лицо — напряжённое, словно в любой момент готово сорваться в реплику. Или в заклинание. Я неловко прокашлялась, не зная, как реагировать. Что он себе вообще думает? Он же встречается с Имельдой. Встречается. Так ведь? Даже если он что-то там себе надумал… тогда пусть уже определится. И если… если я ему действительно нравлюсь… тогда пусть… тогда… Мои размышления вновь прерывает профессор Чесноук, пролетев будто пушишка мимо столов ко мне. — Ох, дорогая, как твои уши? Слух вернулся? — Мирабель встала спиной к Сэллоу, огораживая его от нас, — Мистер Пруэтт, благодарю Вас, что показали нашей пострадавшей розочке теплицу с капустами. Можете занять своё место. Жестом руки отпуская Леандера, профессор указала ему на место. Он подчинился — с неохотой, почти по инерции — и направился к своему горшку, но, отступая, не сводил с меня взгляда. Даже через плечо продолжал поглядывать. Я отвела глаза, делая вид, что ничего не замечаю, и сосредоточилась на разговоре с преподавателем. — Ну… он вернулся, — начала я, тихо, — но я всё ещё слышу очень приглушённо. Иногда накатывает что-то вроде пелены в ушах. Тогда звуки будто полностью исчезают. Полная тишина. Профессор с сочувствием приложила ладонь к груди, случайно задев свои длинные рыжие косы, спадающие до самых бёдер. Её глаза округлились, и лицо вытянулось от тревоги. — Мне так жаль! Видимо, тебе попалась почти взрослая мандрагора… Мерлин, и как она только вымахала за две недели?.. — последние слова она пробормотала себе под нос, нахмурившись, как будто задавая этот вопрос самой себе. — Ничего, — ответила я, пытаясь улыбнуться, — мне уже не впервой попадать в… подобные ситуации. И пусть это прозвучало спокойно — внутри всё ещё звенело. Не только в ушах. Она протянула мне несколько бутылочек, приказав ещё несколько дней закапывать уши, пока не вернется прежний слух. Предложив мне посадить семена бадьяна в уже освободившийся горшок, она направилась к другим ученикам, ведя параллельно лекцию. Я увлеченно начала заниматься этим занятием, но когда мне понадобилась лопатка для земли, вспомнила, что одолжила её Себастьяну. И обратив на него внимание, решалась, как её попросить обратно. Может она ещё ему нужна? На что он поднял глаза от своего горшка и вопросительно уставился на меня. — Можно.. мне.. лопатку обратно? — тихо спросила я, кивком головы указав на неё. Он, будто очнувшись от собственных мыслей, перевёл взгляд в указанное направление. Заприметив инструмент, медленно поднял его, протягивая в мою сторону. Я потянулась за ним — и, конечно, он резко отвёл руку назад, закидывая лопатку себе за плечо. Как тогда, с баночкой Златоглазок. Я нахмурилась, в упор глядя на него. В его глазах плясали знакомые искорки — игривость, намеренное дразнение. Улыбка всё ещё пряталась в уголке губ, но явно не собиралась исчезать. Мне бы продолжить злиться, удержаться в хмуром выражении… но где-то внутри что-то странное толкало уголки губ вверх. Я почувствовала, как лицо предательски начинает выдавать эмоции. Он это заметил сразу. Его взгляд стал ещё более задорным, чуть дерзким. В ответ я почти машинально подавила улыбку, быстро отвела взгляд и сделала ещё одну попытку ухватить лопатку — но он вновь поднял её повыше, как будто играя в детскую дразнилку. — Я не собираюсь с тобой игры водить, — справившись с новым ощущением внизу живота, отвернулась к своему столу от него с тяжелым вздохом. А лопатка то была нужна. — Ты уже водишь, — сказал он с лёгким намёком, голос стал ниже, серьёзнее. Но ухмылка никуда не делась. Она только изменилась — стала менее игривой, больше… значащей. Как будто за словами было нечто ещё. — Я всё ещё жду волшебное слово, — добавил, глядя прямо, не отводя глаз. Я сжала губы. Мои брови инстинктивно сдвинулись, губы скривились в раздражённой гримасе. Всё внутри вспыхнуло. Сначала от злости. Потом — от понимания. — Я тебе больше ничего не дам. Можешь оставить себе, — отрезала я резко, не повышая голоса, но в каждом слове звенело напряжение. Я не дала ему ни тени реакции, которую он, возможно, ждал. Ведь я поняла его намёк. Точнее, он убедился, что я его поняла. И именно это — бесило больше всего. С этими словами я окончательно отвернулась от Себастьяна, делая всё, чтобы не встречаться с ним взглядом. Не видеть. Не чувствовать. Глянув в сторону, заприметила лопатку — лежала на соседнем столе, возле того самого слепого слизеринца. Он просто сидел, почти не шевелясь, опершись щекой на ладонь. На вид — скучал. Безразличный, отрешённый, будто этот урок вообще не касался его жизни. Я сразу вспомнила его резкий комментарий после моей дуэли с Себастьяном. Тогда в животе что-то неприятно сжалось. И сейчас, при одной только мысли подойти к нему, внутри всё снова ёкнуло. Но выбора у меня почти не было. До конца урока оставалось совсем немного, а я не собиралась без толку терять это время. Себастьян? Или — блондин со змеиным холодом? Блондин. Не иначе. Подошла к его столу. Неловко замерла, не зная, как начать. Переминалась с ноги на ногу. Не дышала. Он выглядел… неподвижным. Почти спящим. Что делать — представиться? Постучать по столу? Кашлянуть? Пока я в панике прокручивала возможные варианты, он открыл глаза. Без предупреждения. Медленно. Уставился на меня пустым, тяжёлым взглядом, будто сквозь. Лицо — мрамор. Губы поджаты. Брови сведены. В нём не было ни искры любопытства, ни намёка на участие. — Что? — спросил он хрипло, хмуро, с каким-то тяжёлым раздражением. — Эм-м… — я запнулась, потеряв все заранее придуманные фразы. — М-можно взять твою лопатку? Слова прозвучали почти жалобно. Я сразу захотела отмотать всё назад и просто… уйти. Его присутствие давило. Аура — холодная, могильная. В ней не было места ошибке. Только отчётливое: ты здесь лишняя. Он не ответил сразу. Медленно, будто ленясь, выпрямился чуть сильнее, поднял подбородок и посмотрел прямо в глаза — с той самой слизеринской смесью высокомерия и снисходительности. — Все предметы были в списке для покупок, которые студенты в обязательном порядке должны были приобрести, — произнёс он чётко, размеренно, словно наизусть. В голосе — нота нравоучения, обёрнутая в шелест презрения. И всё же — сдвинул лопатку ближе ко мне. — Бери. Удивленно открыв рот от такой манеры общения. Я схватила злосчастную лопатку, не забыв пропищать «спасибо», быстро вернулась на своё место. Пытаясь унять накатившую дрожь и неровное дыхание. Он же ничего и не сказал обидного, даже одолжил свою вещь. Но его аура.. его настрой по отношению ко мне.. всё кричало, чтобы я держалась от него подальше. Всё же начав садить семена, ловила некоторые взгляды обращенные на меня. Себастьян, который уже не скрывая наблюдал за моими движениями. Леандер, который смотрел на меня через весь класс. И Барбара, которая сверкала своими светлыми глазами то на меня, то на Сэллоу, улыбаясь своим мыслям. Кажется, я ещё наслышусь от неё. Когда урок подошёл к концу, ко мне подошла профессор Чесноук. Улыбаясь, она похвалила за старание и за то, как я справилась с мандрагорой. Я едва кивнула, до сих пор ощущая лёгкий звон в ушах. Всё ещё звенело — будто внутри. Оставалось только вернуть одолженную лопатку тому самому слизеринцу. Он не спешил уходить. Всё так же сидел на своём месте, склонив голову, будто время шло мимо него. Его поза была спокойной, почти царственной. Раздражение на лице исчезло, уступив месту привычному — холодному, невозмутимому безразличию. Я подошла к нему несмело и положила лопатку прямо на стол. Он не повернул головы, но чуть повёл бровью — как отметку о принятом предмете. — Считаю, профессор Чесноук должна быть осторожнее с мандрагорами. При такой беспечности это может закончиться… мм… плачевно, — произнёс он спокойно, глухо, будто комментируя не урок, а какую-то далёкую ошибку из прошлого. Это он сейчас обругал преподавателя?.. — Да… полностью согласна, — выдохнула я, чувствуя, как в ушах всё ещё гудит. — Я вот… ещё раз спасибо. Ты выручил. Он слегка повернул голову в мою сторону, словно прислушиваясь к словам. На долю секунды уголки его рта дрогнули. Едва заметно. Почти привиделось. Я улыбнулась. Вряд ли он увидел, но улыбнулась — и почти сразу развернулась, быстрым шагом покидая класс. Хотелось поскорее в поток студентов. Ходить одной — страшно. И... в последнее время стало опасно. Выйдя в коридор, я быстро огляделась, пытаясь найти хоть кого-то знакомого. Знакомую прическу. Мантию. Хоть кого-нибудь. И вдруг — Чья-то рука провела по моей спине. Легко. Почти ласково. Я вздрогнула, как от удара, и резко обернулась, вскрикнув. Себастьян — Н-нельзя же так пугать! — выдохнула я, прижав ладонь к груди, где сердце стучало, как барабан. Пыталась выровнять дыхание, но каждая попытка казалась поверхностной, срывающейся на дрожь. — Кого-то ждала? — спросил он, сузив глаза. Голос мягкий, но с явным нажимом. — Пруэтт ушёл сразу после окончания урока. Глаза расширились сами собой. Он… он думает, что я ждала Леандера? Боже правый… Даже если бы ждала — что за детский сад, Сэллоу? Ты буквально вчера обнимался со своей девушкой. Целовался. Смотрел влюблённо. А теперь — лезешь ко мне? — При чём здесь Пруэтт? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы так мило ворковали в классе… — нарочито медленно протянул он, каждое слово звучало как упрёк, завёрнутый в насмешку. — Многое можно было подумать. Сердце, до сих пор не пришедшее в себя, будто сбилось с ритма. Он знает, куда давить. Знает, как это делать — тонко, почти изящно. Мне не нравилось, куда он клонит. Но пасовать — нельзя. — Д-даже если и так… тебе-то какое до этого дело? — выпалила я, и сразу почувствовала, как губа дрогнула. Чтобы скрыть предательскую слабость, прикусила её. Слегка. Больно. Его взгляд скользнул вниз — к моим губам. Он едва заметно приоткрыл рот, шумно сглотнув. Затем снова встретился со мной глазами. И замер. Внимание в нём стало другим — сосредоточенным, внимательным, будто он искал что-то между ресницами, в глубине. Секунду спустя он начал рассматривать моё лицо — медленно, с лёгким наклоном головы, как будто видел его впервые. Всё это длилось всего пару мгновений, но внутри время потекло иначе. Растянулось, стало вязким. Воздух между нами словно сгустился. Я невольно поджала плечи. Он всё молчал. Ни слова, ни выражения на лице — только эта пристальность, от которой хотелось то шагнуть назад, то остаться, затаив дыхание. И тогда он протянул руку. Я замерла, не в силах пошевелиться, ни на шаг. Его пальцы мягко коснулись моих волос, скользнули по ним, будто проверяя текстуру. Он взял один локон, перебирая медленно, почти машинально. Как будто ощущение этих прядей на пальцах значило для него больше, чем всё, что мог бы сейчас сказать. Сердце билось вразнобой, неровно, как будто теряя такт. От каждого прикосновения по телу пробегали тёплые мурашки. Кожа будто вспоминала, как это — чувствовать. Я задержала дыхание, потом шумно выдохнула, прикрыв глаза. Это не я. Это тело. Оно само. Он приблизился. Почти вплотную. Наклонился к волосам, вдохнул их запах — неторопливо, глубоко. И в ту же секунду на его лице появилась тень улыбки. Тихой. Скрытой. Неуверенной, но по-настоящему живой. Как будто что-то внутри него решилось. Или, наоборот, окончательно спуталось. "Ну всё. Это уже переходит все границы. Очнись, наконец." — Т-ты чего творишь?.. — прошептала я, голос срывался, почти писк. Я чуть отстранилась, но взгляд оставался прикованным к нему. К Себастьяну. Он смотрел на меня странно — не просто внимательно, а будто пытаясь понять, что именно происходит между нами. Или внутри него. Или внутри меня. Глаза не отводил. И не отвечал. — Действительно… какое мне до этого дело, — пробормотал он, но голос звучал глуше. Почти к себе. Он снова перевёл взгляд на мои губы. Неуверенно, но явно. На секунду задержался, потом — будто осознал, что делает — вздрогнул, отвёл глаза. Резко моргнул. Посмотрел вокруг, как будто проверяя, видит ли нас кто-нибудь. Или спасаясь от собственных мыслей. Неловкость повисла между нами, плотная, как туман. Я не стала ждать объяснений. Не стала вглядываться, надеясь на реакцию, на слово, на ответ. Просто проскользнула мимо — быстро, почти сбежала — и направилась в сторону Большого Зала. По спине всё ещё бегали мурашки. Щёки горели. А в груди… в груди было странное ощущение. Будто я слишком глубоко вдохнула ледяной воздух. Ну вот и как теперь это всё это понимать?! — истерил внутренний голос. Но страшно было не из-за Себастьяна. Не из-за его взгляда. Не из-за того, что он подошёл так близко. Страшно было от собственной реакции. От того, как сильно я этого хотела — или не остановила. Как позволила себе почувствовать. Я наслаждалась его прикосновениями. И именно эта мысль обожгла хуже любого заклинания. Щёки пылали, уши — тоже, и тело бросало то в жар, то в холод. Я не помню, как добралась до Зала. Просто шла — как во сне. Заметив Онай, я сразу же направилась к ней и с глухим вздохом рухнула напротив. — Что с тобой? — обеспокоенно спросила Натти, вглядываясь в моё лицо. Я подняла глаза, полные растерянности и ужаса. — Неужели они… — начала она, но я перебила слишком резко: — Нет! Нет, всё в порядке. Просто… — что сказать? — Эм, инцидент на Травологии. Мандрагора оглушила. Вот и всё. Голос дрожал. Неуверенность вылезала в каждом слове. Я чувствовала, как выдала себя полностью. — Мерлин! Ты в порядке?! — громко воскликнула она, уже привлекая лишнее внимание. — Да… профессор Чесноук дала мне лекарство, — соврала я с попыткой улыбнуться. Сердце всё ещё било с силой, будто за свободу. — Жуть какая! У нас вот сегодня… — начала Натти, но я почти ничего не слышала. Мои глаза метались по залу. И он появился. Как ни в чём не бывало. Спокойный. Собранный. Себастьян Сэллоу. Он вошёл в зал, огляделся бегло — и наткнулся на меня. Его взгляд задержался. Губы чуть дрогнули, он сглотнул, резко отвёл глаза и направился к столу слизеринцев. Сел рядом с тем самым слепым блондином. Тот тут же что-то спросил у него — с недовольной гримасой, даже не поворачивая головы. Себастьян промолчал. Лицо было закрытое, ничего не выражающее. Он просто сидел. Молча. Как будто ничего не случилось. Ужин прошёл… напряжённо. Я всё время ловила себя на том, что снова и снова смотрю в его сторону. Рефлекторно. Как будто внутреннее притяжение не давало удержать внимание на чём-то другом. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались, я ощущала, как кровь приливает к лицу. Он не всегда отводил глаза сразу. Иногда — смотрел в ответ. Долго. Прямо. Слишком. «Ну и что за вздор? Неужели он тебе нравится?!» — орал внутренний голос, как отдельная, рассерженная личность. После ужина мы с Онай направились в гостиную. Я будто отключилась. Всё остальное делалось автоматически: ванная, лекарство, письмо родителям. Слова шли машинально. Их ответы в последнее время тоже стали такими — сухими. Без тепла. Завтра — Зельеварение. Потом — Прорицание. По расписанию. Привычно. А в голове — беспорядок. Что это было, Сэллоу?.. Что ты делаешь со мной?..