В гримёрке, что закрыта на ключ

      У каждого утро начинается по-разному: кто-то спешит на работу, кто-то идёт на утреннюю пробежку, кто-то вовсе спит до самого обеда, пропуская такую часть дня, как утро. На часах восемь утра по местному времени, комнату заполняет настойчиво-громкий звук будильника, который благополучно забыли отключить. Томная, сладкая нега сна мягко рассеивается. Крис приоткрывает глаза, протирая их одной рукой, и ею же тянется к злополучному крестику отмены истошных криков будильника. Первое время он не может понять, почему другая его рука совершенно не поддаётся на отчаянные попытки ей пошевелить.       Ответ приходит быстро, когда Чан мимолётно оглядывает место своего сна, обнаруживая Хана, удобно лежащего на его предплечье, старший осторожно вытаскивает руку из-под спящего юноши, разминая её, чтобы вернуть чувствительность. Хан морщится, переворачиваясь на другой бок, ощущение тепла чужого тела пропадает, он приоткрывает глаза, пытаясь рассмотреть что-то в темноте комнаты. Он шумно выдыхает, когда чувствует, что боль вернулась. Хочется снова уткнуться в чужое плечо и выть. Крис тихо спрашивает у младшего, как тот себя чувствует, бросая укоризненный взгляд на него, когда тот отвечает сдавленное «нормально», ведь его ответ даже не звучит хотя бы частично похожим на правду, услышав его, никто бы даже не задался вопросом: а врёт ли он? Всё было чересчур очевидно. Бан хмурится, присаживаясь на край уже холодной кровати, смахивая со лба упавшую прядь, прикрывая глаза, успокаивая внезапно сбившееся дыхание, ему хочется слишком многое сказать, но он молчит, молчит отчаянно долго, пытаясь заткнуть мерзкий голос его сердца, не сегодня, не сейчас.       Единственное, что выдаёт присутствие Хана в комнате, это кашель, удушливый, громкий, слегка астматичный. Джисон сжимается, стараясь избежать пристального взора, направленного в его сторону. Каждый приступ отдавался болью в руке и в затылочной доле, Чан что-то проворчал про сигареты, пытаясь найти в чемодане лекарства от кашля, они точно должны были их взять, ведь первым делом, когда музыканты болеют, у них пропадает голос, а потом уж появляется и кашель. Крис испуганно возвращается к постели, когда видит в отражении зеркальной двери шкафа, что младший стремительно бледнеет, хватаясь пальцами за простыни, приоткрывая рот в болезненном изломе, это зрелище показалось старшему красивым. Крис мысленно даёт себе пощёчину, пытаясь вразумить себя, ведь чужая боль не может быть настолько прекрасной, не может приносить эстетическое удовольствие. Хан чувствует, что ему становится только хуже, о чём он невнятно и скомкано сообщает, пытаясь восстановить дыхание.       От долгого кашля пульс ощущается где-то в висках, кругом идёт голова, Джисон чувствует, как наволочка под ним намокает — у него разошлись швы. Джисон, под благой мат старшего, или всё же ему это показалось? отключается. Крис знает, что ему влетит от руководства, знает, что возможно он слишком сильно рискует, но всё же вызывает скорую помощь, дрожащими руками стирая холодный пот, выступивший на лице младшего. Ему кажется, что сейчас нет выхода наиболее правильного, он понимает, что он должен был вызвать скорую раньше, наплевав на правила. Медики приезжают быстро, они о чём-то говорят Крису, но тот никак не может сосредоточиться, всё внутри обрывается, когда ему говорят о том, что нельзя проехать в больницу вместе с пациентом.       Медик ещё раз учтиво спрашивает, кем приходится Хану Чан, Крис растерянно хлопает глазами, одними губами шепча:«Брат, друг, семья». Но его не слышат, поэтому лидер может лишь смотреть на то, как увозят младшего в пустоту гостиничных коридоров.       Крис один. Впервые за долгое время он находится в полном одиночестве. Работать не хочется, есть и спать тоже, поэтому лидер не знает, как себя занять. В глаза бросается джинсовая куртка Джисона, из кармана которой торчит нетронутая пачка сигарет. Бан вздыхает, он помнит, как впервые поймал младшего курящим на лестнице, он был настолько удивлён, что не смог вымолвить и слова, Хан выглядел слишком правильным, никто никогда бы не сказал, что он будет курить прямо на лестничной площадке в здании агентства. Крис тогда провёл долгую, но бесполезную беседу о вреде курения, бесплодии, импотенции и раке, о том, чем ещё пугают детей, чтобы те не выдумали даже вдыхать сигаретный дым. Хан лишь посмеялся, щёлкнул зажигалкой с нечитаемыми инициалами, обведёнными в кривое сердечко, на ней, вырезанными художественным скальпелем или канцелярским ножом.       Хан был особенным. Он мог целый день провести в зале, а потом выкурить три-четыре сигареты за раз, заглушая горечь дыма сладостью кофейного ликёра или терпкостью чересчур крепкого айс-американо. Старший первое время слишком раздражён, ему кажется, что он уже видит Хана в больничной палате с капельницами для химиотерапии. Крис долго пытается прятать сигареты от Джисона, он вовлёк в это Минхо, который просто отвешивал сильный подзатыльник или ощутимый удар по плечу младшему, загонял обратно в здание.       Лидер прикрывает глаза, устало потирая руками лицо, слишком много всего навалилось, хочется расслабиться. Чан выходит из номера, прихватывая с собой электронный пропуск и пару помятых купюр, направляясь в бар, пара бокалов вина подарят ему приятное опьянение, позволят на пару секунд расслабиться и вдохнуть полной грудью тяжёлый воздух мегаполиса. Бар встречает его россыпью неоновых красок, ненавязчивой музыкой и парой хостес, которые настойчиво предлагают свою компанию. Лидер проходит в отдельную комнату, где его уже ждёт бармен, юноша хитро стреляет глазами, улыбаясь своим мыслям, будь Чан не таким уставшим, он бы заметил это, почувствовал что-то неладное и выбрал бы другое место, но сейчас ему надо было расслабиться.       Пара бокалов кроваво-красного дорогого вина, пара сладких коктейлей, пара шотов текилы… так к середине дня Чан успел перебрать всё меню бара, еле удерживая себя в сознании. Ему вдруг вспомнилось, как Феликс однажды пытался дотащить его до их дома, всё время сетуя на то, что Крис слишком много ест, и ему не мешало бы похудеть, это воспоминание веселит Чана настолько, что тот заходится истеричным смехом, распластываясь в кресле VIP-зоны какого-то бара.       В комнату заходит какой-то юноша, на котором из одежды есть только халат, он вливает в Криса недопитый виски, усаживаясь к нему на колени. Чан плохо помнит то, что происходило дальше. Он слишком разбит и пьян, ему вдруг кажется, что перед ним Хан, лидер нервно сглатывает, впиваясь в чужие губы, чужое тело льнёт к нему, прижимаясь сильнее, с тела соскальзывает халат, обнажая кожу. Чана ведёт, он утыкается носом в чьи-то ключицы, пока с него стягивают брюки, он закрывает глаза, и искренне уверяет себя в том, что это Джисон так громко стонет на нём. В глубине погасшего сознание мелькает мысль: «Тебе не кажется странным то, что ты трахаешь кого-то в неизвестном баре, представляя своего лучшего друга?..» Крис пропадает где-то в приватной комнате бара, погружаясь в пелену алкогольного опьянения и разврата.       Хану дурно. В нос первым делом бьёт запах лекарств, а глаза режет слишком яркий свет, отражающийся от белых стен. Джисон ненавидел больницы с самого детства, он боялся уколов, капельниц, ненавидел смотреть на то, как кто-то тихо плачет ночью, сетуя на судьбу. А ещё он боялся, что остался один, когда у него не было соседей. Его размышления прерывает врач, незаметно вошедший в палату, он долго рассказывает что-то, но единственным, что Хан запомнил, оказываются сведения о том, что торчать ему в больнице три-четыре дня, а дома отлёживаться десять.        Хан по привычке, что очень восторженно первым заметил Минхо, недовольно пыхтит, пытаясь посчитать, успеет ли он хотя бы из больницы выписаться к концу тура. Врач говорит какую-то хуйню (по мнению самого Джисона) про отдых, постельный режим, правильное питание и здоровый сон. Таким обычно страдают миловидные женщины за пятьдесят, зачастую для демонстрации своей правоты обхватывая тонкие запястья юноши. Но Джисон не был бы Джисоном, если бы не игнорировал подобные высказывания в свой адрес.       Когда агентство попросило его сбросить вес, наивно надеясь, что его щёки, казавшиеся им тогда недостатком, уйдут, Хан был рад, он теперь на законном основании мог не есть, когда ему не хочется, блевать, когда его желудку вздумается, учитывая, что в эти дни его уже тошнило от усталости, а из желаний было только желание поспать, музыкант быстро перешёл на одноразовое питание, состоящее из кружки крепкого кофе и какого-нибудь фрукта, который часто уже был близок к тому, чтобы начать разлагаться, природа Джисона чувством голода (но судя по всему, ещё и инстинктом самосохранения) не наделила, поэтому он с особым рвением решил начать ходить в зал.       Первым странности в пищевом поведении младшего заметил Минхо, с которым тот постоянно обедал и ужинал, он решил, что это связано с их недавней ссорой, и Хан, как «обиженная принцесса» (по мнению эксперта в области обиженных принцесс Минхо), просто ел в гордом одиночестве. Следом заметил перемены Феликс, он просто молча стал приносить Хану какой-то еды, приготовленной им, зная, что тот не сможет ему отказать, и съест всё, что тот ему принёс. Однако это не помогло, Хан продолжал стремительно терять вес, и, кажется, останавливаться не собирался, он уходил в другие помещения, когда необходимо было переодеться, чтобы его хёны не видели перемен в его телосложении, и ему казалось, что те действительно ничего не замечают, чем он особенно сильно гордился.       И вот, оставшись одним вечером в студии вместе с Чаном и Чанбином, он обнаружил, что оба хёна буквально прожигают его взглядами, не предвещающими ничего хорошего.       Младший уже мысленно составил завещание, где просил Хёнджина досмотреть за него дораму, в которой главные герои уже почти поцеловались за триллион серий, и пару фильмов, где была крепкая мужская дружба, однако он смотрел их только для расширения кругозора (нет), просил Феликса беречь муравья Пауля, что живёт под кроватью, ведь он, между прочим, многодетный отец (или мать, ибо Хан особо в муравьях не разбирался), почему он назвал муравья Паулем история умалчивает; однако первая их встреча — что-то невероятное: ребята только переехали в дом побольше, раскладывали вещи, осматривали комнаты, Джисон зашёл в свою комнату и обнаружил на кровати Пауля, он сразу ему понравился настолько сильно, что Хан кричал так, словно бы от этого зависела его жизнь, умоляя сжечь весь дом к чертям собачьим, однако, со временем, Хан привык к своему соседу, правда, учитывая, что ребята провели в доме антимуравьиную политику, против которой яро выступал Хан, каждый вечер устраивая дебаты, Джисон был не совсем уверен, что перед ним был тот самый Пауль. Первым разговор начал Чанбин:       — Ну и долго ты блять, долбаёб малолетний, хуйнёй страдать будешь? — почти рычал старший, пока в голове Джисона появился заголовок из ютуба «Топ десять самых грустных смертей в аниме».       — Я не согласен с формулировкой, но с содержанием вполне, — сказал Чан, с силой приземляя руки на худые плечи младшего, отчего тот ойкнул. Младший весь сжался, становясь ещё меньше в глазах хёнов.       — Я не понимаю, о чём вы говорите, — пролепетал Джисон, заглядывая Чану в глаза так, словно бы он был последним островком спасения.       — Ты думаешь мы слепые или тупые, а может всё сразу? Думаешь, так сложно заметить, что вся твоя одежда теперь для тебя оверсайз, что у тебя, идиот, уже даже щиколотку можно рукой обхватить одной? Ты, малой, совсем страх потерял? — Чанбин говорил тихо, однако от его вкрадчивого голоса становилось жутко, Хан, по обыкновению, искал поддержки в Чане, но тот лишь молчал, сверля в нём взглядом пару лишних отверстий.       — Либо ты сейчас же прекращаешь свою «диету», — Чан изобразил пальцами кавычки, — либо я тебя прикую к батарее в студии и буду кормить тебя до тех пор, пока ты не наберёшь весь свой прежний вес, — Хану вполне понравилась часть про «приковать к батарее», но окончание этой фразы его не обрадовала, к тому же и в агентстве ему уже сказали, что сбросил он уж чересчур много.       В общем, Джисон всегда умудрялся игнорировать все здравые смыслы, находить приключения на свою пусть уже и не настолько, но всё ещё тощую задницу. Поэтому перспектива лежать в больнице до окончания тура его не радовала. Хану становиться скучно, когда и врач покидает его, оставляя в гордом одиночестве, и он не придумывает ничего лучше, кроме как попробовать встать и подойти к окну. На удивление самого Джисона, у него это получается довольно легко.       Однако вся его радость из-за своей маленькой победы быстро пропадает, когда он понимает, на каком он этаже. Хан никогда не понимал любви людей к многоэтажкам, которые как черви пронизывали мякоть городов. Эти безумные высокие глыбы не вызывали ничего, кроме желания уехать от них подальше. Хан поёжился, стараясь не смотреть вниз, пусть это и был всего пятый этаж, но в отличие от его любимого первого, он ощутимо выше, чем Джисону хотелось бы. Он вцепился руками в подоконник, стараясь найти в нём некое подобие опоры, ему вдруг показалось, что если бы был тут Чан, то он сто процентов обнял, успокаивающе поглаживая по голове. Было в этом что-то принадлежащее именно им, страх высоты Джисона был чем-то интимным для них обоих, Минхо тоже боялся высоты, однако он предпочитал просто крепко сжимать чью-то руку.       Вывалившись в тесноту шумного города, Чан в полурасстёгнутой рубашке, придерживая рукой штаны, направился обратно в отель. Ожидаемо все деньги, которые были у него с собой пропали, независимо от того, что заказывал он алкоголя на сумму гораздо меньшую. Мир заворачивается в спирали, язык прилип к нёбу, а ноги так и норовят привести куда-то не туда. Лидер заваливается в отель, он долго ищет ключ-карту для открытия номера, когда он её всё же находит, мысленно коря себя за то, что сложил такую важную вещь просто в задний карман брюк, он чувствует чужой взгляд.        Знакомый прищур, слегка искривившиеся от недовольства губы заставляют Чана удивлённо раскрыть рот, чтобы что-то сказать, но, кажется, весь организм Криса сейчас состоит из ста процентов алкоголя и нуля процентов мозга.       — Я не зря волновался, — процедил Минхо, выхватывая злополучную карточку у Чана из рук, самостоятельно открывая дверь в номер, — не затруднишься объяснить мне, почему ты в таком состоянии и где, чёрт тебя дери, доверенный тебе Джисон? — Минхо впервые видел своего единственного хёна настолько пьяным, изначально он приехал, чтобы передать Джисону подарки, которые мемберы купили для него в разных городах, чтобы тому было не так грустно, но теперь он понимал, что, кажется, он тут задержится на более продолжительный срок. Бан Чан молчит, словно бы кто-то украл все слова и навык говорить, — Ты ещё и с кем-то трахался, — недовольно фыркнул Минхо, закатывая глаза, — и судя по запаху, это не был Сонни, — Чан удивлённо смотрит, слыша фразу мужчины, он хочет спросить, к чему это, но его прерывают, — Потом, или никогда, да, лучше никогда, тебя это не касается. Пошли уже, — Ли подталкивает старшего в номер, понимая, что от него он никакой информации не добьётся, с досадой обнаруживает, что Хана тут нет, укладывает старшего спать и уходит на ресепшн.       Там он узнает у портье краткий пересказ того, как Джисона увозила скорая. Ли хмурится, ему дико не нравится сложившаяся ситуация, нет, он не винит Криса в том, что тот напился, в конце концов, на него слишком много повесили в последнее время, и ему просто надо было отдохнуть и забыться, однако лёгкая тень переживания осела на его лице.