В гримёрке, что закрыта на ключ

      Минхо знает, что ему делать, он не привык паниковать. С самого дебюта он понимал свой уровень ответственности перед группой, поэтому ему казалось, что холод и рассудительность должны стать для него универсальной моделью реакции на любые ситуации. Ли привык к тому, что многие считают его едва ли не бесчувственным куском льда, чей эмоциональный диапазон меньше, чем у камешка, в самом деле, он просто не любил демонстрировать свои чувства при незнакомых людях, однако он менялся, когда дело касалось близкий ему людей.       Вот и сейчас он выглядел спокойнее, чем океан в штиль, однако внутри Минхо сгорел от переживания. Музыкант подходит к портье, изъясняясь на ломаном английском, он спрашивает, не знает ли тот что-нибудь про ситуацию, произошедшую сегодня с постояльцем номера двести двадцать три. Портье что-то долго рассказывает, однако из всей его речи Ли понимает только «плохо себя чувствовал», «кровотечение» и «больница», Минхо мысленно уже в сотый раз распял за незнание английского языка. Но и этой информации хватило, чтобы сделать печальный вывод: Джисону хуже, поэтому теперь он лежит в больнице, название которой не помнит никто.              Минхо потирает переносицу, стуча пальцами правой руки по столу в холле отеля, в голову ему не приходит идеи лучше, чем просто позвонить Хану по телефону, в конце концов, если он не в реанимации, то личные вещи должны быть у него с собой. Руки слегка подрагивают, дышать становится тяжелее, ещё в преддебютные времена он понял, что с младшим у него особая связь. Они вместе ели, вместе делили радости и тревоги, открывались друг другу, были тактильны, старший был всегда требователен ко всем, к Джисону особенно, это было его своеобразное проявление любви, он хотел, чтобы у младшего в хореографии не было ошибок, чтобы тот был уверен в том, что все движения он делает идеально, однако больше всего Ли придирался к самому себе, его логика была понятна, как он может учить кого-то, если сам делает что-то несовершенно, однако именно в такие моменты, когда старший уже успевал разочароваться в себе, приходил Хан, успокаивал, укутывал одеялом нежности и умиротворения, ругался из-за того, что старший опять берёт на себя непосильную ношу, разговаривал, одаривал комплиментами, а иногда просто молчал, но держал за руку так крепко, что казалось, будто бы, если он её отпустит, весь мир перевернётся в один миг.       Минхо всегда казалось, что было что-то особенное в этих глазах-пуговицах, в этом извечно потерянном выражении лица. Хан мог быть сложным, Ли это прекрасно знал, однако он принимал Джисона таким, каким он представал перед ним, и было что-то трогательное даже в его сведённых друг к другу коленках. Эта не было романтическое или сексуальное влечение, нет, в этом было что-то родственное, Минхо был единственным ребёнком в семье, и Хан казался ему идеальной фигурой младшего брата. Старшему был доверен контроль за питанием Джисона, первое время ему приходилось физически впихивать в младшего еду, пока тот сопротивлялся и всячески этому мешал, а потом ещё два часа минимум сидеть с Ханом, чтобы тот не вздумал уйти в туалет и выплеснуть в унитаз всё содержимое его желудка, доходило до того, что старший ходил в уборную вместе с ним, Джисон обижался, отказывался разговаривать, потом всё стало чуть проще, он уже не сопротивлялся, позволяя кормить себя, как ребёнка, так прошло чуть более полутора лет, Минхо не жаловался, он понимал, что часть вины лежит на нём, ведь он проигнорировал изменения в пищевом поведении младшего, потом всё стало лучше, Хан стал ходить к психологу и психотерапевту, это действительно упростило задачу, он начал есть сам, первое время у него тряслись руки так, что еда падала на стол, из-за чего он потом долго извинялся, он плакал, когда заставлял себя съесть пусть и маленькую, но уже нормальную порцию калорийной еды, когда он впервые за несколько лет решил съесть мороженное, он быстро пережевал его и проглотил, чтобы не чувствовать вкуса и не понимать, что конкретно он ест.       У Ли есть одна вредная привычка: он слишком любит брать на себя за всё ответственность, обрамляя это чувством вины. Это доходило до абсурда. Временами Феликс говорил старшему: «Ты ещё на себя ответственность за глобальное потепление и пожары в Австралии возьми…» Он говорил скорее в шутку, не всерьёз, однако Минхо и правда мог бы возложить и это на свои плечи. И вот, пальцы старшего набирают знакомый номер, долгие гудки буквально вяжут из Минхо узлы, заставляя того сдавленно дышать, нервно теребя край свободной рубашки, в которую он был одет. И вот, спустя долгие (по мнению самого Минхо) тридцать секунд, раздаётся голос младшего, который может услышать, как облегчённо выдыхает Ли. Джисон долго рассказывает, что ему посоветовали врачи, как он вообще оказался в больнице, Минхо теряется, ему кажется, что голос младшего звучит слишком напуганно, загнанно, поэтому он интересуется прямо:       — Тебе страшно? — ответом служит долгое молчание и тяжёлый вздох на другом конце, — Что-то случилось? — Минхо буквально слышит, как Джисон перебирает пальцами по складкам одеяла в больничной палате, о чём-то задумавшись.       — Хён, — подаёт он голос, перед этим прочистив горло, — всё в порядке, тебе правда не нужно волноваться, это всё глупости и вообще… — младшему не дают договорить, нагло перебивая.       — Помнишь о чём тебе говорил твой психотерапевт? Не обесценивай свои чувства и научись прислушиваться к себе, — Хан на другом конце повторяет эту заученную фразу, которая не имела для него сильного значения, ведь его опыт терапии слишком мал, чтобы перекрыть перманентное непонимание своих чувств, сколько бы с этим не билась Госпожа Аён, которая была его психотерапевтом уже не первую неделю, Джисон знал, что Аён была его немного старше, и его это убивало, ведь она вся донельзя осознанная, просветлённая, словно познавшая тайны вселенной, а Хан просто терялся на её фоне, застряв где-то в фазе юношеского максимализма, извечного протеста и бунта, неприятия себя, в общем во всём самом чудесном, свойственном для подростков.       — Хён, мне страшно, — спустя какое-то время начинает младший, облизывая сухие губы, — знаешь, тут высоко и одиноко, ну, ты понял. Кстати, как там мой самый старший хён? Я ему писал, но он не ответил, — Минхо усмехается, умению Хана уходить от опасной темы иногда поражает, однако переходит он на тему ещё более опасную, только уже для самого Ли, в голосе младшего неприкрытая обида, Джисон редко так ярко демонстрирует своё искреннее недовольство, однако сейчас, даже через телефон улавливаются нотки раздражения, перемешанные с разочарованием.Он долго молчит, не решаясь вымолвить что-то настолько грубое и грязное, словно бы Джисон никогда в жизни не слышал про секс по пьяни и алкоголь.       — Хёну не очень хорошо, он плохо себя чувствует, поэтому сейчас отсыпается в номере, — почти даже не врёт Минхо, закатывая глаза, когда слышит недоверчивое мычание на другом конце трубки, — Сонни, я при всём желании не могу тебе сказать, — он представляет, как младший на другом конце надувает губы, обиженно выставляя нижнюю, когда ответом на его последнюю реплику служит молчание, — Хани, я тебе обязательно скажу, только чуть позже, хорошо? — тон Минхо ласковый, такой, какой бывает у родителей, которые объясняют, что не могут купить весь магазин игрушек, и Хан позволяет себе улыбнуться, зная, что Ли сейчас улыбается в ответ, растягивая губы в одной из тех самых тёплых улыбок, полных снисхождения.       — Тут очень одиноко. А ещё я здесь до конца тура. Я так подвёл вас всех, — последнюю фразу Джисон выдыхает так тихо, что она теряется где-то в подушках, на которые опустил голову Хан, пытаясь прогнать мысли о Крисе, — Минхо-хён, передай, пожалуйста хёну, что я в порядке и что ему не стоит за меня переживать, — просит младший, и Ли не знает, как можно отказать человеку, говорящему таким тоном, таким жалобным, умоляющим, виноватым, просящим.       Они говорят ещё минут десять, пока Хан не обнаруживает, что всё же его дико клонит в сон. Он быстро прощается, тяжело вздыхая куда-то в пустоту больничной палаты. Темно. Пусто. Глубоко. Глубоко внутри что-то разрывается, высвобождая воспоминания о детстве, заставляющие снова и снова пытать самого себя изнуряющими тренировками, которые так никуда и не ушли, недоеданием, сменившимся перееданием из-за нарушения механизма насыщения. Хан никогда не наносил себе увечья, он не может «похвастаться» шрамами от лезвий, вогнанных под кожу, не может «похвастаться» тонкими белыми полосками на оливковой коже, однако Джисону не была чужда аутоагрессия: слишком туго затянутый пояс костюма, слишком горячая вода, в которой нельзя нормально помыться, но вполне можно сварить Шабу-шабу, извечно истерзанные губы, за которые его так часто ругает менеджер, он помнит, как одна девушка на фан-встрече чуть не расплакалась, когда с кусочком кожи Джисон оторвал неплохой кусочек тканей его губы, этот случай, кажется, ему будут припоминать каждый день. Но вот самым излюбленным способом доставить себе боль были воспоминания.       Воспоминания о детстве, о всепоглощающем одиночестве, вечно следующем по пятам, словно бы пытавшемся догнать и задушить музыканта, заставить того оставить последние вдохи на алтаре уединения, социальной изоляции и всепоглощающего страданья. От мыслей становится дурно, от них тошнит, тело будто пытается отторгнуть их, словно бы они не принадлежат их обладателю, иногда Хану кажется, что он бы с радостью лёг под нож волшебного хирурга, что избавил бы от них, даже если бы ему это стоило чего-нибудь жизненно-важного, вообще чего-либо.              Ведь эта пустота разъедала всё живое, превращая редкие оазисы в пески бескрайней пустыни, разнося их по всей душе удушливым ветром, обжигающим всё, пытающееся пробиться, вырвать из цепких зубов тоски право на существование. От собственного бессилия перед своими мыслями становится мерзко, люди так-то и не в таких ситуациях находят силы верить в лучшее, силы бороться и идти дальше с поднятой головой.       «Понимаешь, ты можешь кричать, можешь плакать, можешь молча смеяться, но только не закрывайся, позволь себе чувствовать. У всех разные жизненные обстоятельства, вот, представь, ты сломал палец, тебе больно, ты приходишь к врачу и видишь человека, который лишился ног. Да, действительно, боль от перелома пальца несоизмерима с болью от потери конечностей, но это ведь не значит, что тебе не больно. Будь добрее к себе, позволь себе быть настоящим, твоя истинная сила откроется тогда, когда ты наладишь контакт с самим собой, примешь себя со всеми своими достоинствами и недостатками, твои эмоции не делают тебя слабым, они лишь говорят о том, что ты жив. Будь честен с собой, да, это сложно. неприятно. Честность — это деликатес, который нужно распробовать, ощутить всё многообразие вкуса. Пойми, ты делаешь все, что в твоих силах! И нет ничего неправильного в том, что тебе необходимо время, чтобы справиться с некоторыми проблемами. Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но не забывай о времени для себя, начни заботиться о себе, прояви уважение к своему телу, оно у тебя одно и другого не будет, ты должен начать заботиться о себе. Понимаешь? Твоя жизнь очень важна, о какой пользе может идти речь, ты не обязан её приносить, люди — не вещи, ими не должны пользоваться. Сегодня подумай обо всем, что у тебя есть, а не о том, чего у тебя нет, сожалеть о былом можно очень долго, мы часто многое не успеваем сказать тем, кому должны были, мы часто можем сомневаться в правильности принятых решений, сомневаться в тех дорогах, по которым мы идём. Ты можешь продолжать долгое время после того, как думаешь, что больше не можешь, понимаешь, у людей тоже есть своего рода батарейка, ты же не ругаешься на свой телефон, если он долго работал и в конце концов разрядился? Тогда почему ты считаешь, что твой временный упадок сил — что-то действительно ужасное, что делает тебя каким-то не таким? Люди устают, и это нормально, люди чувствуют, люди сомневаются, люди теряют былые пути — это всё часть нашего мира.» — сказала когда-то Хану Аён, выпивая очередную кружку кофе, распластавшись по креслу в кабинете, девушка мягко улыбнулась, когда встретилась с непониманием на лице своего собеседника, всё же убеждения, проросшие настолько глубоко, тщательно удабриваемые личным опытом, психотравмами, общественным мнением, крайне редко пропадали в короткие сроки.        Джисон смотрел на Аён, сидящую напротив в этой короткой юбке и странном свитере с мишками, от неё пахло духами с вишней и персиком, и она словно была человеческим олицетворением весны. Всегда лёгкая, воздушная, в мини-юбках, открывающих её длинные худые ноги, в странных худи, не скрывающих остроту её плеч, всегда с неизменной мягкой улыбкой, растянутой губами с вишнёвым тинтом. Джисон искренне ей завидовал, ведь он, скорее, человек-осень. Нельзя было сказать, что всё тёплое в нём уже ушло, однако оно ощутимо гасло и тухло, холодело. Он был весь, как осенний день, осенний дождь, полностью наполнен разными красками, и он видел в Аён что-то утопическое, недостижимый идеал, к которому ему ещё идти и идти семимильными шагами.       Ещё один человек-весна в жизни Хана сейчас спал своим пьяным сном где-то в отеле. И Джисону искренне казалось, что тот уже не просто весна, он уже лето, ведь его тепла было достаточно, чтобы согреть его даже в самую холодную зимнюю стужу. С этими мыслями Хан проваливается в беспокойный сон.       Хан не помнит, как это произошло, но они с Чаном ссорятся. Из-за какой-то мелочи, прямо на студии, абсолютно не стесняясь того, что Чанбин откровенно и непрозрачно намекает на то, что надо отставить все препирания в сторону. Но они не могут, поэтому кричат, кричат так громко, что явно не смогут записываться дальше. На пол летит дорогое оборудование, вместе с ним переворачивается стол и несчастное кресло, которое вообще ни в чём не провинилось, а просто стояло рядом и невовремя попалось под руку. Крис цедит сквозь зубы что-то оскорбительное, впиваясь в чужой затылок ногтями, оставляя на коже неглубокие кровавые полумесяцы.       Со что-то говорит про соседей и про то, сколько денег стоило всё испорченное оборудование, но эти двое его не слышат, они слишком заняты тем, что обмениваются чем-то настолько едким и жалящим, что даже на языках, кажется, чувствуется привкус яда, брызжущего из уст. Джисон замолкает только тогда, когда руки Чана смыкаются на его горле, стремительно лишая воздуха.       Хан выныривает из продукта воспалённого сознания, отчаянно пытаясь отдышаться, хватая ртом воздух. Это был сон, дурацкий сон, и Хан в это искренне верит ровно до того момента, пока из темноты не показываются чьи-то руки, тянущиеся к шее Джисона…