В гримёрке, что закрыта на ключ

***

      Глаза Хана расширяются, ужас пронизывает всё тело, он хочет кричать, но вместо крика вырывается лишь хрип, тонущий в стенах больницы, так и не находящий своего слушателя. Чужие руки смыкаются на его горле, опутывая смертельным объятием, Хан пытается оттолкнуть их, но ему не хватает сил, он чувствует, как медленно сознание утекает вместе с его жизнью, в последнем порыве он находит под подушкой свой телефон, отработанным движением набирая экстренный номер, он сам понимает, что даже если позвонит в полицию, никто не приедет на вызов, в который просто что-то прохрипят, а Чан приедет, и он в это верит, ему остаётся только надеяться, что тот сделает что-то до того, как последний хрип вырвется из горла; ему бы покричать, позвать на помощь, но он может только хрипеть и хвататься за чьи-то плечи в попытках оттолкнуть. Никто не придёт, следующий обход только через полчаса, никто ничего не увидит и не услышит. Хан закрывает глаза, когда сознание окончательно покидает его тело.

***

      Минхо чувствует что-то неладное, когда Хан звонит Чану посреди ночи, вызывая старшего из беспокойного сна. Ли отвечает на вызов, однако в ответ слышит только шуршание подушки и хрип. Громкий хрип, Минхо его знает, так звучит удушье. И это заставляет его подняться с кровати, и быстрым шагом отправиться в коридор, чтобы предпринять хоть что-то. Он быстро звонит в полицию, бросая что-то неопределённое, но достаточно убедительное, чтобы те поехали по адресу, который продиктовал Хан накануне вечером, и Минхо даже не хотел думать, что происходит.       Он врывается обратно в номер, расталкивая Чана, спящего на кровати. Когда он понимает, почему же Ли его разбудил, он резко трезвеет, сонливость, спутанность разума и речи уходят, оставляя место бушующему беспокойству, растекающемуся в груди чёрным липким месивом. Мужчины быстро берут машину из каршеринга, они тоже едут на место, пока Чан вбивает в навигатор адрес больницы, Минхо садится за руль, трясущимися руками проворачивая ключ зажигания.       Дорога занимает пятнадцать минут, и в эти мгновения мужчины совсем не знают, куда себя деть. Чан молча смотрит в окно, пытаясь не уйти в себя окончательно. Его терзает слишком много вопросов. Что происходит? Почему Джисон позвонил ему, а не в полицию? Жив ли он вообще? Когда они подъезжают к высокому зданию; «Пресвитерианская больница мемориала Хоага» — гласит надпись на торце здания. Минхо поджимает губы, когда видит свет полицейских машин. «Надеюсь, они не расследуют убийство» — проносится в голове Чана, когда тот почти выпрыгивает из машины, ударяясь лбом об её верхнюю часть; скорее всего останется синяк, однако ему сейчас наплевать, ему даже не больно, словно бы всё стало совсем безразличным, пустым зрелищем.       Они подходят к одному из полицейских, который просто выполняет свою работу, поэтому просит их покинуть место преступления, однако сейчас Чану плевать на чью-то работу, на то, что этого человека могут уволить с работы; он цепляется за плечи служителя закона, сиплым голосом спрашивая: «Что тут вообще произошло?» Но он не слышит ответа, мужчина перед ним стоит, мягко стряхивая с себя цепкие пальцы Криса. Крис хмурится, он что-то пытается сказать, но его назад утаскивает Минхо. Ему тоже страшно, его руки мелко дрожат, отчего увести лидера прочь сложно. Но всё благоразумие заканчивается, когда он видит мужчину в наручниках, которого ведут в машину.       Ли бросается в его сторону, ноги слегка заплетаются, офицеры перехватывают его, удерживая за торс. «Что ты с ним сделал? Чёрт тебя дери, что ты с ним сделал?» И Минхо готов расплакаться прямо здесь, на глазах у толпы, которая чудом не успела достать телефоны, чтобы снять происходящее. И Ли тянет блевать от них всех, в них нет сострадания. Они не люди. А сейчас самый человечный из людей, которых Минхо знал, быть может уже взят могилой на её могучие руки и унесён ею в её вечный покой. Ли не может держать уже себя на ногах, ему кажется, что земля уходит из-под ног.       Чан звонит руководству, чтобы доложить о сложившейся ситуации, он долго выслушивает поток отборной ругани в свой адрес, и ему кажется, что он сделал все не так, совсем не так, он не справился. Это его вина. Он должен был подумать об этом, он должен был сделать хоть что-нибудь, он должен был взять трубку, а не Минхо. Его плечи содрогаются в немом плаче, из глаз медленно выплывают корабли слёз, пока шквальный ветер сушит их на щеках.       Этот ветер обжигает, острым клинком проходится по коже, заставляя искать себе пристанище. И Крис повинуется ему, он заходит в какое-то кафе, находящееся рядом. Он опускает своё тело на диванчик в самом конце зала. Он пишет: «Ребята, Хана с нами больше нет. Наверное. Я уже ничего не знаю.» Через пять минут его телефон разрывается, заходясь неприятной трелью, оседающей где-то в ушах, раздражающе бьющей по раздражённому сознанию. И среди них один единственный звонок, на который он отвечает. На экране телефона высвечивается имя контакта — «Honey squirrel». И Чан дрожащей рукой нажимает на кнопку принятия вызова. Сердце пропускает несколько ударов, аккомпанементом ему служит незнакомый голос:       — Меня зовут Нейт Стивенс. Я следователь по делу, по которому проходит потерпевшим Хан Джи-сунг, нет, Джесонг, — с лёгким раздражением тянет полицейский, явно откатываясь назад от стола в своём кресле.       — Джисон? — тихо уточняет Бан сорвавшимся голосом.       — Да. Он умолял позвонить Вам, — в голове Бана проносится миллиард мыслей в одну секунду, он истерично смеётся, привлекая внимание посетителей кафе, кто-то даже, кажется, подходит к нему, спрашивая, в порядке ли он.       — Живой… Живой, чёрт возьми, живой!.. — одними губами шепчет лидер, сбивчиво выдыхая, и засохшие слёзы снова скатываются по уже пройденному пути, его кадык мелко дрожит, а ком в горле не позволяет говорить громче.       — Прошу прощения, однако всё же мне надо получить ответы на мои вопросы.       Крис долго что-то рассказывает полицейскому что-то, параллельно отправляя сообщения мемберам о том, что Хан жив, по словам врачей сейчас ему ничего не угрожает, восстановление после травмы будет проходить в запланированном режиме. И он готов расцеловать этого служителя правопорядка за предоставленную информацию.        Он мечется от ненависти и жажды мести до бесконечной любви к этому миру. Кажется, он точно пойдёт к психотерапевту после окончания этого тура.

***

      Хан открывает глаза, от яркого света они наполняются слезами. Он не может понять, мёртв он или жив, и только когда горло вдруг отзывается ужасной саднящей болью, он понимает, что он жив. И он готов поклясться, что врач рядом с ним бледнее, чем простыня, и что он уже точно видел его портрет на стенах. Ему что-то говорят, но он ничего не слышит. Бан Чана среди них нет. Он не пришёл… И Хан думает, что лучше бы он умер, если его хён не пришёл, зная, что тот на грани смерти. Вокруг него стоит человек десять, среди которых выделяется один в полицейской форме.       В любое другое время Хан бы отпустил какую-нибудь дурацкую шутку про наручники, аресты и вжимания людей в разные поверхности. Но не сейчас. Сейчас он только хрипло прошептал: «Позвоните по экстренному номеру в моём телефоне, пожалуйста…» И он выглядел настолько надломленным, усталым и чертовски печальным, что Стивенс не мог ему отказать. Юношу увезли куда-то врачи, аргументируя тем, что тот в шоке и ему нужна помощь.       Минхо стоял на улице, переваривая всё произошедшее, через несколько минут к нему подъехало такси. Из него один за другим стали выходить мемберы. Хёнджин держал дрожащего Феликса за руку, Сынмин и Чонин шли, утирая слёзы рукавами длинных свитеров, то ли хватаясь за Чанбина, то ли пытаясь того удержать. Со приблизился быстро, выпутываясь из рук младших, втягивая Ли в долгие объятия, не позволяя тому сделать и шаг назад, и Минхо опустил голову на плечо друга, пытаясь найти в нём опору, он сжимал своими пальцами края кофты, цепляясь за неё, словно бы, если он её отпустит, весь мир перестанет существовать. Феликс смотрит на Хёнджина, переплетая с ним пальцы, он готов был покляться, что ещё чуть-чуть, и его сердце уже точно не выдержит.       Мужчины долго стоят молча, вскоре из кафе выходит Крис, и тогда Чанбин наконец позволяет себе отпустить усталого Минхо. У них у всех слишком мало времени и сил. Однако всем понятно то, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Воцарившаяся тишина давит, сжимает всё внутри, им кажется, что и ночь молчит, боясь потревожить хрупкое равновесие, что установилось сейчас. Все также в тишине разъезжаются по нужным местам, и только Чан едет обратно в злополучный отель, который стал для него подобным темнице. И только одно в нём прекрасно: здесь всё чертовски приятно пахнет Джисоном, как будто он только ушёл, словно он был незримо здесь всё это время. Он заказывает в номер что-то на ужин, после чего ложится спать, он слишком устал, ему надо пережить этот день, просто смыть с себя, как душ смывает всю грязь дня каждым вечером.       С той ночи прошло более, чем трое суток. Всё это время тянулось бесконечно долго и пресно. Они напоминали жевательную резинку, такие же бесконечные и теряющие свой вкус. Бан Чан их не помнит, помнит только вечные походы в полицейский участок, блуждающий взгляд Феликса, когда он с ним созванивался, и какой-то слишком тяжёлый, укоризненный взгляд Минхо. А ещё Хан ему не писал, хотя другие мемберы уже успели получить от него по сотням сообщений, некоторым он даже скидывал мемы, которые никто не понимал, но они все всё равно продолжали смеяться. А Чану он не написал и строчки. Это пугало, серьёзно пугало. Особенно, когда человек, который обычно делится с тобой каждой мелочью, каждой идеей и мыслью, его молчание становится приговором. Или прямой фразой в лицо, мол, я тебе не доверяю больше.       И Крис знает, что заслужил, знает, что ему надо извиниться. Но почему-то молчит. Никто из мемберов не беспокоил лидера, поэтому он всё чаще сидел на балконе какого-то проклятого номера, иначе он никак не мог объяснить всё произошедшее. Нет, он мог объяснить младшему всё, мог молить на коленях о прощении, плакать у его постели. Но что-то его останавливало, быть может, чувство вины. Он знал, что это из-за него Хан вышел на сцену, из-за него Хан получил травму, из-за него Хан попал в больницу, из-за него Хан чуть не умер от рук сасэн-фаната.       Джисон сидел на кровати, сложив ноги каким-то одному ему ведомым способом, завороженно рассматривая следы от чужих рук на своей шее, они словно фантомно ощущались при каждом судорожном вдохе. Страшно. Хану страшно из-за того, что это может повториться, что он здесь не в безопасности, что Чан к нему не придёт, он не убережёт его, что в следующий раз его могут и не успеть спасти. Джисон не первый, кто столкнулся с таким фанатом: около года назад какой-то мужчина узнал адрес танцевальной студии, где тренировался для себя Минхо, и тоже набросился на него, пытаясь лишить кислорода. Он потом сказал, что его взбесило, что Ли улыбнулся администратору, и он решил, что мужчина должен принадлежать только ему. И Хану сказали, что у его недоубийца действовал, руководствуясь именно этим. Однако ему плевать. Его чуть не убили, и он готов навсегда закончить карьеру, уйти в глубокое подполье, больше никогда не показываться на улице.       Он помнит, что Ли отнёсся к своему опыту с юмором, много шутил, только однажды ночью Феликс обнаружил того плачущим, тогда все понимали, что Минхо просто храбрится, и ему правда очень страшно, но он же второй по старшенству. Ему не положено. Хан, правда, не понимал, какого чёрта вообще кто-то должен скрывать и подавлять свои эмоции просто из-за пары чисел в удостоверении личности, хотя сам он умело прятал свои страхи внутри.        Джисон был человеком-эмоцией, он всё время находился в всплеске: либо на самой вершине, либо на самом дне. Третьего не было дано. И эти дни он проводил в вечных созвонах с Аён, переписках с Хёнджином, Феликсом, Чанбином, Чонином, Сынмином, Минхо… Со всеми, кроме Чана. Он хотел, чтобы тот написал первым, сделал уже хоть что-нибудь. Хан сам не знает, за что конкретно он вообще обижен, но одно он знает точно, ему нужно, чтобы старший объяснил всё, проявил внимание, был рядом. Но он каждый раз разочарованно откидывал телефон в сторону, когда видел другие имена. И в них не было ничего неправильного, но он в них не нуждался сейчас так сильно, как в одном единственном, таком знакомом и красивом имени.       Он никогда не думал, что станет зависеть от пары букв, будет смаковать их в темноте, взывать к ним в пустоту комнаты, заставляя нанятого телохранителя сомневаться в ясности рассудка своего клиента. И Хан обнимал одеяло, ледяное одеяло, представляя, что у одеяла есть определённый рост, такие милые ему черты, и он готов был написать первым, но он уж начал думать, что и это бесполезно. Хан понимал, что тонет в жалости к себе, смакует собственное несчастье. За всю его жизнь ему не уделяли столько внимания, ему даже позвонили из руководства компании и предложили дать отпуск, поинтересовались его состоянием, пообещали увеличить заработную плату и уровень безопасности, первое, конечно, никто выполнять не собирался, однако наличие телохранителей в палате и за её дверью говорили о том, что слова руководства — не пустой звук.       Но страх сковывал его тело каждый раз, когда-то кто-то открывал дверь, а чужие руки будто снова находили излюбленное место на его шее, и Джисон думал, нет, он знал, что Крис сделал бы всё, чтобы младший забыл о произошедшем, укутал невидимым одеялом заботы и тепла.       Чану нравилось тело Хана, конечно, он полагал, что только с профессиональной точки зрения, всё же он не просто человек с улицы в этой индустрии. Чан уважал тело Хана больше, чем его хозяин, заботился о нем, покупал самые дорогие уходовые средства, помогал с тренировками, ему нравилось трогать, трогать каждый миллиметр, позволяя задерживать свои руки на бархатистой коже чуть дольше, чем следовало. Он изучал его, с каждым разом открывая всё больше, и тут стоит сказать, что это касалось Хана всего, его личности в том числе. И Чану хотелось выбить к чертям собачьим дверь в полицейский участок, а потом сломать что-нибудь тому человеку, который оставил эти страшные отметины на шее Хана, которые были запечатлены в их общем чате. Крис не понимал этого, если вы любите человека, то почему вы делаете ему больно? Почему пытаетесь лишить жизни? Крис злится на себя, на людей, на всех. Ему кажется, что он сделал всё не так, ему надо было поступить как-то иначе, номер Аён сам по себе оказывается набранным.        Он долго разговаривает с ней, расспрашивая о самочувствии Хана, о его состоянии после происшествия, и он готов лезть на стены от отчаяния, когда слышит слова Аён о том, что Джисон его ждал, хотел, чтобы тот пришёл или хотя бы написал. Чану противно от самого себя, он чувствует себя предателем, подсудимым и единственным виновным на этом суде собственной совести.       «Феликс, если ты не сильно занят, я бы хотел попросить тебя об одном одолжении. Я даже не знаю, как тебе сказать, честно, я так проебался, если бы ты знал… Я с ума схожу, понимаешь? Я готов на всё, лишь бы только не это молчание. Крик, проклятия, слёзы, но не молчание. Я бессилен, я уже ничего не могу, я сижу в этом проклятом номере, и кровать вся пропахла им, здесь его вещи, его куртка, его нотные тетради, чёрт возьми!.. Он как будто испарился, пропал. Я никогда не думал, что между нами произойдёт что-то настолько отвратительное. Я его предал. Я пил где-то, пока ему было плохо, пока он нуждался во мне, понимаешь? Феликс, я столько всего должен ему сказать, столько!.. Но, честно, я уже даже не знаю, что я к нему чувствую. Я спал с каким-то парнем в баре, представляя Сонни. Это ненормально. Я ненормальный. Мне так жаль, так жаль! Ты же мне веришь? Если бы у меня была возможность, если бы был шанс всё исправить, я бы поступил по-другому. Этот человек. Он хотел его убить, и убил бы, и, знаешь, это была бы моя вина, я был бы виновен в его смерти, это я не уследил, недосмотрел, мне надо было что-то придумать, мне надо было запретить ему выступать, я ведь видел в каком он состоянии, но всё равно разрешил выйти на сцену, всё началось с меня, понимаешь? Ему больно и плохо из-за меня. Феликс, пожалуйста, поговори с ним, попроси его написать мне хоть что-нибудь! Хоть строчку. Хоть слово… Я не могу так, не могу. Его молчание убивает, он же всем вам писал, я знаю. Феликс, пожалуйста, скажи, когда у него выписка? Он меня вообще на ней ждёт?» — пишет младшему Ли Чан, пытаясь подавить в себе очередной приступ ненависти к собственному «я».       Феликс отвечает сдержанное «хорошо», обещая поговорить об этом позже, настоятельно рекомендуя всё же воспользоваться услугами Аён, и Чан уже начинает думать, что это действительно неплохая идея, он потерян, и, кажется, простужен. И его пробирает дрожь, он обнимает одеяло, которое пахнет Джисоном, и он впадает в глубокий крепкий сон, представляя, что его маленький личный лучик сейчас здесь, под боком, а не также жмётся к одеялу в холоде больничной палаты, сжимая в руках телефон, надеясь увидеть на экране заветное имя.