В гримёрке, что закрыта на ключ

      Если когда-нибудь Чанбина спросят о том, кем бы он хотел быть, он бы никогда не сказал, что он хотел бы быть хёном. Многие не воспринимают его всерьёз, недооценивая его реальный вклад не только в профессиональную деятельность группы, но и в быт. Взгляд у него острый, проницательный, словно готовый к защите своего места под солнцем, молодые люди так не глядят. И это обманывает, он создаёт впечатление человека пожившего, познавшего все «прелести» бытия, и в этом было нечто загадочное.        Его характер нельзя назвать лёгким, он любил и поспорить, и был весьма вспыльчив, особенно вечером после тяжёлого дня, однако он безоговорочно был прекрасным и ответственным хёном. В эти дни, когда Чан торчал в Лос-Анджелесе, а Минхо пребывал в прострации, он становился опорой для младших. Быть может, он бы и свалил всё на кого-нибудь другого, но это не в его привычке. Он сам разбирается с дальнейшей концертной деятельностью, помогая старшему Ли, который все концерты отрабатывает исключительно автоматически, исполняет партии Джисона, чтобы заполнить пустое место в нынешнем миксе. На последнем концерте тура отдаёт всего себя, так, что голос отказывает после финальной речи, толпа оглушительно ревёт и скандирует что-то на английском, Чанбин может только глупо улыбаться, понимая, что это всё закончилось, нет, он любил концерты, любил выступать, иначе просто не стал бы айдолом, но туры — вещь исключительно изматывающая, переезды из города в город, отсутствие нормального отдыха и времени на себя, репетиции, саундчеки.       Тур закончился. Значит, пора возвращаться домой, значит, скоро выпишут Джисона, значит, скоро ночной кошмар кончится. Если бы не мило щебечущий где-то рядом Феликс, Со бы уже рехнулся, но младший Ли был рядом, укутывая одеялом спокойствия, он был тёплым. Во всём. Даже его маленькие ладони были очень горячими, поэтому его прикосновение ощущалось так резко в прохладном помещении. Рядом всегда был Хёнджин, который, как казалось иногда Чанбину, просто был «приклеен» к Феликсу, извечно отрицая очевидное: тактильность младшего ему неимоверно нравится, и он готов продать весь Сеул за минуту объятий с младшим Ли. Чанбин листал ленту новостей, в ней мелькали смутные имена: кто-то из больницы дал анонимное интервью и рассказал репортёрам о случившемся, и, кажется, Хан был готов провалиться под землю от свалившегося на него внимания.        Феликс забрался своими изящными пальцами в волосы Со, заставляя того чуть ли не плавится от удовольствия, у этого юноши и правда волшебные руки: каждый, кто хоть раз был на месте Со, согласится, ведь все тревоги, стресс и усталость отходят на второй план, оставляя только приятную пустоту. Сынмин старательно скрывает раздражение, когда ему не даёт посидеть в тишине Чонин, пытающийся всё же уговорить сделать кавер на какую-то песню, которую они слышали на улице. И Ким всё же забивает в поисковик те слова, которые он смог запомнить, разочарованно фыркнув, когда тот выдал совершенно другой трек.       Джисон не знает, как он к этому пришёл, но он стоит в ванной больницы, обнажив каждый миллиметр своей кожи, зажимая в руках телефон, его взгляд скользит по отражению в зеркале. Он сам не знает, чего он добивается, когда делает несколько фотографий по пояс, обнажая свой подтянутый торс, выгибая шею, открывая вид на отпечаток чужой руки. И выглядит он, как змей-искуситель; взгляд его тяжёлый, почти обжигающий, но слишком пьянящий: глотнёшь один раз — не сможешь больше напиться, в его кофейных глазах плясали черти, и столько манящего, молчаливого, почти кричащего ожидания было в них. И он скидывает это себе в «избранное» мессенджера. Он так думает.       Бан Чан пытается взять себя в руки, поэтому решает сесть за мастеринг нового трека. Прошло уже три часа, а он так и не смог добиться нужного звучания, и он готов поклясться, если ему не удастся сделать это в ближайшие полчаса, ноутбук полетит вместе с перелётными птицами в неизвестном направлении. Бан издаёт монотонный щёлкающий звук крышкой от крема для рук с запахом персика, он пахнет настолько сильно, что от запаха кружится голова. Недовольное выражение лица лидера сменяется удивлением и волнением: в комнате раздался звук уведомления. Обычно он бы никак на это не отреагировал, но это было сообщение от Джисона, он это знал, ведь на него стоял особый звук.       Трясущимися руками он открывает мессенджер. Он ожидает увидеть там всё, что только угодно, но не фотографию. Чёртову фотографию, которая так долго грузится, и, о боги, когда он её видит, его сознание плавится, скользя ниже, оседая горячей тяжестью где-то ниже пояса.       Тысячи вопросов он бы хотел сейчас задать, однако он может только тяжело вдыхать ночной воздух, пытаясь привести разгулявшиеся мысли в порядок. «Чертёнок», — восхищённо шепчет Чан, разглядывая фотографию. Чёрт. А у вас тоже вызывает неуместную для мастеринга трека эрекцию ваш лучший друг?.. Или всё же Чан такой один? Следом грузится вторая фотография, и на этом Чан заканчивается, как человек, как личность. Чужие острые кости таза, косые мышцы пресса, брови, сведённые к переносице и рука на шее полностью поглотили разум, уничтожили остатки благоразумия. Сознание учтиво предлагает всё более и более откровенные фантазии, о которых не стоит рассказывать другим. Чан отчаянно цепляется за остатки благоразумия, однако попытка тщетна, он достаёт смазку и салфетки из уже запакованных вещей, направляясь в ванную. Он никак не мог ожидать, что первое за это время сообщение от Джисона будет таким.       Хан радостно складывал на прикроватную тумбу документы, которые были необходимы, чтобы закрыть свой больничный лист. Он готов прыгать от распирающего его счастья, он даже не замечает, что озорной огонёк его телефона намекает на наличие нового сообщения. Джисон заваливается на кровать, попутно проливая на свежие простыни свой отвратный кофе из больничного автомата, он не расстраивается — там ему самое место. Ему звонит Феликс, мурлычет что-то про скорую встречу, рассказывает о том, как отыграли последний концерт, много смеётся, и от этого звука сердце, кажется, может остановиться. Хан любил смех ребят, у каждого он был особенный, свой, непременно родной, искренний, он готов был слушать его часами, засемплировать и использовать в какому-нибудь треке.       Младший Ли забавно фыркает, сетуя на непослушные волосы, которые так и норовят выбиться из тугого хвоста. Джисон заканчивает разговор первым, и видит уведомление о сообщении.       Избранник Айхи в 21.23: «Я не знаю, должно ли оно быть у меня, но я сохранил. Исключительно в научных целях, Сонни.»       У Джисона ком в горле, он раз за разом перечитывает текст сообщения Чана, и он понимает, что он сделал. «Браво, Хан, перепутать «избранное» с «избранником Айхи» можешь только ты», — цедит себе под нос Джисон, пытаясь придумать, что ответить старшему. Пальцы сами собой набирают что-то совершенно неуместное, юноша закатывает глаза, стирая очередную версию оправдания наличия данных фоток в чате, но он успокаивается, печатая ёмкое: «И как? Понравилось изучать, хён?»              Он терзает свои сухие губы, когда видит, что его сообщение было прочитано, и Чан что-то долго печатает. Однако через пару минут ответом ему служит ещё более ёмкое: «Да, Сонни», которое Хан хочет поместить себе на лоб, чтобы все видели. Его щёки отчаянно краснеют, и он обессиленно роняет тело на кровать, заглушив свой крик подушкой. Он несколько раз порывается что-то ответить, однако всё же вскоре сдаётся, отправляя Феликсу тысячи сообщений о том, что, кажется, ему пора бы точно научиться читать, иначе он когда-нибудь точно умрёт от неловкости.       И тут он совершает роковую ошибку, открывая чат снова, фотография, которую прислал Чан долго грузится, и Хан сам не понимает, почему он так ждёт, почему он так ругается на чёртову сеть, которая в больнице просто отвратительна, почему он вообще хочет увидеть эту фотографию. Он смотрит на неё минуты две, откровенно разглядывая своего друга в новом амплуа, и что-то жаркое сгустком опускается из его лёгких куда-то вниз. Хан откидывает телефон в сторону, отчаянно приземляя своё зардевшее лицо на подушки снова.       Он хочет уничтожить эту фотографию, вернуться назад, не позволить себе её увидеть, ведь она отпечаталась где-то под рёбрами, глубоко в венах, где-то там, откуда теперь её не достать. Хан обводит взглядом фотографию снова, пытаясь увидеть хоть каплю стыда в глазах старшего, но всё, что он там находит, остаётся сладким привкусом где-то глубоко внутри. В глазах старшего нет той самой соблазнительной поволоки, в них открытое, призывающее желание, заставляющее колени смотрящего невольно подгибаться. И Хан весь пышет жаром, словно какая-то лихорадка поразила его тело, пробивая каждую клетку его тела. И он прыгает в этот омут с головой, представляя чужое тело, губы, томный взгляд. Кажется, друзья такого друг к другу не испытывают, разве нет?..       Хёнджин обнимает Минхо со спины, укладывая голову между лопаток старшего, и он тихо рвано выдыхает, укладывая свои руки поверх чужих изящных кистей, покоящихся на талии. Он молчит, и Хван всё понимает без слов. И между ними нет недосказанности или неопределённости, эта тишина словно сама нашёптывает нужные и подходящие слова. Между ними всегда буря, ураган, однако в такие моменты всё былое угасает и затихает, и наступает штиль, который колышет потаённые уголки душ. Они сплетаются в единое целое, одаривая друг друга теплом и поддержкой.       — Ты дрожишь, хён, — тихо шепчет Хёнджин, прикрывая глаза.       — Холодно, — отвечает Минхо, обводя нечитаемым взглядом стену, на которой расплылись их тени. И Хван знает, что им ничего не нужно сейчас, кроме того полного слияния, которое пронизывает их насквозь. Хван был удивительным, чарующим, всеми своими повадками он мог напомнить кота: вечно избегающий тактильности, если он её не хочет, однако льнущий и тёплый, когда его накрывает душевный порыв, иногда он был капризен, вернее, требовал большего внимания, чем получал до этого, однако он никогда не переходил грань, всегда выдерживая дистанцию, не позволяя себе заходить туда, где начинаются чужие границы.       И Минхо это ценил. Он знал, что вечером, когда сладкий персиковый сироп заката вливается в чёрный кофе ночи, когда всё одиночество мира опускается на его плечи, он может прийти к Хёнджину, и его всегда будут ждать, освобождая место на узкой кровати. И старший Ли забывал обо всём, уплывая в чужие тёплые руки, позволяя обнимать себя и непременно шептать что-то невероятно наивное, но что-то настолько воодушевляющее и успокаивающее, что Минхо казалось, что каждая проблема становится лишь полупрозрачной бледно-жёлтой песчинкой, выброшенной с высокого покатого берега в бескрайний океан.        Всё растворялось в тишине ночи. И только чужие кисти имели значение, кисти, которые вырисовывали неизвестные узоры на спине Минхо, растворяя его на мелкие частицы, превращая его в мягкую светлую бездну неумолимого счастья.       Чанбин пытается успеть всё. Он вечно бежит, бежит так, что иногда от усталости не доползает до своей комнаты, предпочитая остаться переночевать у Феликса. Он сам прекрасно знает, что мог пройти бы эти два метра до своей законной постели, однако он не хочет. Возможно ему стоит признаться самому себе в том, что без этого солнечного юноши он не проживёт и дня. Ли Феликс — это тёплый свитер холодным осенним вечером, это мягкий поцелуй в лоб по утрам, это домашняя выпечка, которая переносит в детство, это тёплые объятия по утрам, это прогулки вдвоём под тёплым летним дождём без зонта. Это счастье.       Чанбин знает, что младший Ли не любит нагретые простыни, поэтому перед сном обязательно проветривает комнату, знает, что он предпочитает лежать у стенки, выводя на ней одному ему понятные узоры. Феликс — это комфорт и уважение, разговоры до рассвета, чтение сказок на ночь и лучезарные улыбки друг другу перед сном. И Чанбин готов отдать всё, что имеет, чтобы продлить эти тихие ночи, когда два блуждающих сердца бьются в унисон, находя себе пристанище и кров друг в друге. Феликс знает, что Со всегда рядом, его крепкое плечо всегда здесь, он готов помочь, выслушать, дать совет. Все проблемы Ли становились проблемами Чанбина, и он погружался в них с головой, словно были они его собственными. Старший часто говорил, что не знает, что такого прекрасного он совершил в прошлой жизни, что заслужил возможность обнимать Феликса по ночам, прогоняя мрачную пелену ночных кошмаров Ли.       — Ты когда-нибудь думал о том, что произошло бы, если бы мы с тобой не встретились? — тихо, почти на грани слышимости, вопрошает Феликс, переплетая пальцы со старшим, зарываясь ещё глубже в тёплое одеяло.       — Я бы был самым одиноким и несчастным человеком в мире, и среди тысяч других я бы искал тебя, — шепчет куда-то в подушку почти уснувший Чанбин, прижимаясь к младшему Ли разгорячённой кожей. И Со знает, что Феликс услышал, знает, что, кажется, он тонет, однако хвататься за спасательный круг он и вовсе не спешит.       Парни собираются в холле отеля, сдавая ключи от номеров и распихивая оставшиеся вещи по рюкзакам, они знают, что впереди тяжёлый, но безусловно счастливый путь домой. В полном составе. Сынмин радостно запрыгивает в машину первым, занимая место у окна, втягивая с собой в салон ещё немного сонного Чонина, ближайший час дороги до больницы Джисона эти двое проведут крайне плодотворно: успеют сделать какое-то неприлично огромное количество фотографий города, машины, друг друга, пылинок, застрявших в плотном ворсе покрытия, непременно отсылая каждую в общий чат. Чанбин и Феликс лишь посмеиваются и слабо отмахиваются, когда из них решают сделать новых звёзд модельного бизнеса.       «Это нечестно, — возмущался Со, рассматривая получившиеся фотографии Феликса, — Ты на всех них выглядишь слишком хорошо! Просто принцесса какая-то!» По машине разлетается заливистый смех Минхо, который припоминает Чанбину его лучшее творение (по мнению самого Минхо), цитируя его строчку: «Ты будешь мой Фионой, а я твоим Шреком», на что Со закатывает глаза, показывая старшему неприличный жест. Минхо сетует на невоспитанность нынешней молодёжи, поудобнее устраивая голову на плече Хёнджина.       Они подъезжают к больнице, в которой лежал Хан, шумно вываливаясь из машины, громким гулом окрашивая молчаливые улицы. Подходя к главному корпусу они видят это. Рты их невольно открываются в изумлении, Чонин даже пару раз протирает глаза, чтобы удостовериться в том, что его не подводит собственное зрение. Джисон с вещами, замерев в изумлении, стоит на самой низкой ступени лестницы, а перед ним на коленях и с большим букетом чёрных маков стоит Кристофер. Что?..