О маках и новых чувствах
25 мая 2023 г., 01:17
Чан всё решил. Он не может больше ждать, иначе чувство вины, прожигающее душу изнутри, испепелит его. Мысли обрушиваются на его голову, заставляя массировать изящными пальцами кожу у висков. Быть может, он ошибается, быть может, только и усугубляет ситуацию, но сейчас он полагает, что ему просто жизненно необходимо сделать хоть что-то.
Порывистым движением он вскакивает с кресла, к горлу подступает тошнота, всё пространство вокруг кажется каким-то ватным, эфемерным, в глазах темнеет. Бан только устало морщится, в который раз обещая себе, что после тура он обязательно отдохнёт и будет спать минимум пятнадцать часов в сутки. Часы на стене мерно приближали мгновение встречи. Как же Крис хотел остановить этот неумолимый бег времени хотя бы на секунду, заставить задержаться длинную стрелку, чтобы та не сошла с предыдущей отметки! В тишине мерное тиканье лишь раздражает. Чан весь, как оголённый провод: дотронешься — убьёт. Он нервно отстукивает по полу ритм какой-то песни, которая играла уже третий час на несправедливо забытом где-то в глубине комнаты телефоне, который неприятно вибрировал, вызывая у старшего желание бросить его со всей силы в стену. «Проблемы с агрессией», — как выразилась бы Аён, покачав головой после громкого вздоха. «Лёгкая усталость» — сказал бы Чан, подробно расписывающий в старом блокноте план своих действий.
Он позволяет себе улыбнуться, когда понимает, что продумал всё до мелочей. Его вещи собраны, поэтому он покидает этот злополучный номер гостиницы. Кажется, в нём за такой краткий промежуток произошло столько, словно бы была прожита целая маленькая жизнь. Закрывая дверь, он прощался со всем, что произошло тут, со всем, что заставило испытывать душевные терзания. Вещи Хана он тоже упаковал, в больницу взять с собой что-то, кроме нижнего белья и средств личной гигиены, средств связи и необходимого для них оборудования, не разрешили, поэтому его одежда, ноутбук, бесчисленное количество нотных тетрадей и просто блокнотов для текста были аккуратно сложены Чаном в чемодан Джисона.
Старший удивился тому, что, когда они приезжали, чемодан был чуть ли не размером с самого Хана, а сейчас он был полупустой. Быть может, проблема была в привычке младшего просто закидывать вещи комом, даже не пытаясь аккуратно свернуть их. Чан находил это очаровательным проявлением и беззлобно смеялся, когда Джисон просил его лечь на свой багаж, чтобы просто его закрыть.
Хан жевал свою губу в холле больницы, пытаясь сдержать свою нервозность. Сидящая рядом девушка почти заплакала, когда увидела, какой кусок своей несчастной губы оторвал Джисон. Он нервничал, и ему срочно нужна была разрядка. Быть может, именно поэтому он так нагло отвечал ни в чём не виноватой женщине на регистратуре, всячески нарывался на конфликт с санитаром в лифте, а теперь меланхолично пинал ножку стола, который, не ожидая такого напора, слабо пошатывался, издавая мерзкий скрип.
Когда экран телефона показал заветное время, он вылетел из больницы, едва не падая на крутой лестнице. Парни предупредили, что опоздают, поэтому он не ожидал никого увидеть, однако всё же продолжал вглядываться вдаль, предвкушённо вздыхая. В нос бросился запах никотина, и Хан, завороженный им, скользнул за угол к помещению, отведённому под «курилку». Пара осуждающих взглядов его уже бывших врачей его не остановила. Воздух в маленьком помещении казался сизым от количества дыма и отсутствия хорошей вентиляции, Джисон прикрыл глаза, вдыхая глубже, чувствуя, как вся былая нервозность медленно отступает.
Хан легко становился зависимым: люди, никотин, музыка, тексты — всё было для него своеобразным наркотиком, без которого он не мог жить. Его английский впервые настолько плох, но всё же его понимают, он сладострастно льнёт губами к фильтру, втягивая в себя горьковатый дым. Джисон прикрывает глаза, его ресницы мелко подрагивают, он рассыпается на миллиарды частиц, будто бы сейчас он не в душной курилке, наполненной запахом дешёвых сигарет и пота, а там, где он всегда счастлив оказаться, — на море. Ему нравилось, когда едва заметно, словно бы пробегаясь пальцами, солёные брызги щекочут нос, когда морские волны бережно укутывают ноги в свои мягкие оковы, а ещё, когда Чан с заливистым смехом бежит по кромке воды, утягивая за собой. Хан никогда не умел хорошо плавать, поэтому всегда просто предпочитал мочить ноги, сидя на берегу, однако Чан непременно утаскивал его на глубину: сначала он усаживал брыкающегося Джисона себе на плечи, тот первое время сопротивлялся, зная, что ему предстоит, но потом успокаивался, вплетая свои пальцы в волосы лидера, затем, когда Бан уже сам стоял в воде почти по шею, он резко мощно толкался всем телом, отчего Хан летел в морскую воду, пугая мирно плавающих рыб и туристов, когда вода у него была везде: в ушах, в носу, во рту, в глазах, он выныривал и награждал своего хёна всеми ему известными проклятьями, но они оба знали, что Джисону нравилось, поэтому каждый раз это повторялось снова и снова.
Но он был не там. А здесь его терзала неопределённость, он не понимал, что между ними происходит, чем это закончится. Однако он знал, что не бросит лидера, не оставит одного, будет рядом, если тому потребуется; Джисон сам не понимал, чего же ждать от их встречи, не понимал он и как себя вести, что говорить, как общаться. Его обида угасла, теперь Хан чувствовал лишь то, что ужасно соскучился.
Вопросов, вовлекающих его в долгие и глубокие размышления, было слишком много, но ответы он пока так и не нашёл. А Чан не спешил ему в этом поиске помогать. Вернее, Хану так казалось. Он всегда был таким: с самого детства он пытался рассмотреть всё настолько глубоко, насколько это возможно, найти истину. Вся его личность строилась на вечном внутреннем конфликте, постоянном поиске ответов. Он когда-то услышал, что спор рождает истину, если бы он был честен, он бы сказал, что совершенно не помнит, откуда вообще знает эту фразу, однако он понимал, что она для него стала негласным девизом.
Когда совсем не рекордные две сигареты были скурены, он наконец вышел из душного смердящего помещения, втягивая носом относительно свежий воздух: рядом была шумная трасса, поэтому запах выхлопных газов чувствовался особенно резко. Один. Один посреди мегаполиса, где люди, словно песчинки на пляже, сливаются друг с другом, разносятся по всему берегу, теряя друг друга из вида, водами прибоя, уплывают вдаль, уносимые волнами отлива. Хан любил одиночество. Он нашёл в нём особенный шарм, поэтому, кажется, даже перестал его бояться, но не того, которое подкрадывается сзади и обрушивается тупым ударом по затылку, а того, что заставляет писать, заставляет снова и снова брать бесчисленные нотные тетради в руки. Вдохновение было редким гостем под покровом его души, оно заходило ненадолго, окрыляя, заставляя часами писать, забывать обо всём, а потом уходило, оставляя лишь незаконченные черновики и рукописные наброски текстов. И только в одну, самую маленькую и неприметную тетрадь, он записывал самые важные строки, которые приходили только в лучшие часы визитов его гостя, которые никогда не покинут их пределы.
На этой тетради была нарисована какая-то нелепая пальма, которая скорее напоминала большой гриб, вся обложка была в следах от простого карандаша, потёрта, измята, где-то сбоку на ней ручкой был нарисован чёрный кот, а с обратной стороны приклеена наклейка с героем какого-то аниме, Хану эту наклейку подарила девочка лет пяти, когда тот прогуливался в парке, и он решил сохранить её именно здесь, ведь даже самый мрачный день становился лучше, когда он её видел — она служила напоминанием о человечности и искренности людей. Эту тетрадь он всегда таскал с собой, она была даже не тетрадью, скорее, маленькой записной книжкой или блокнотом, Хан купил её вместе с первой своей гитарой в старом магазине музыкальных принадлежностей на окраине города. Джисон выученным движением достал её, открывая на предпоследней странице. Руки сами по себе написали пару строк в пространстве между нотными станами. Хан прикрыл глаза; тот, кому он посвятил эти строки, сейчас стоял немного поодаль, сжимая в руках большой букет чёрных маков, он переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти. И, дописав последнее четверостишье, Хан вдруг почувствовал чей-то взгляд, он поёжился, прогоняя назойливые мысли о слежке и других немного параноидальных вещах. Его не слишком идеальное зрение ни капли не помогало. Он быстро спустился по лестнице, едва не сбивая проходящего мимо человека, он подошёл совсем близко, пытаясь понять, не мерещится ли ему Чан.
Лидер быстрыми шагами сократил расстояние, оказываясь слишком близко, так, как хотелось, так, как было нужно им обоим, Джисон невольно отпрянул, чувствуя, как кислород стремительно покинул его лёгкие, его бессонные ночи предстали перед ним, его дурман, пьянящий разум сильнее любого алкоголя, смотрел бездонными зеркалами. Хан, казалось, вовсе не дышал, его лицо стремительно бледнело, а глаза беспорядочно бегали по проходящим мимо. Наконец, найдя в себе силы посмотреть старшему прямо в глаза, он сдавленно того поприветствовал, переминаясь с ноги на ногу, сдерживая порыв броситься тому на шею, укутать в своих объятиях, восполнить всё то время, которое они провели порознь. Происходящее было слишком сюрреалистично, чтобы быть действительностью, слишком похоже на один из снов, который снился ему недавно. Однако он убедился в реальности происходящего, когда старший рухнул на колени, склонив голову, протягивая букет, Хан растерянно смотрел в глаза напротив, в которых разливалось ручьями тягучее сожаление, и не мог понять: что же такого должен был совершить человек, чтобы выглядеть настолько виноватым?..
Сердце Джисона тягуче затрепетало, что-то новое, неизведанное доселе проснулось в нём, мыслей внезапно стало так много, что они слились в одну единую: в этот миг, в этот час изменится всё. Эта встреча, как кофе с молоком, была полна мягкой горечи. Хан бережно забрал из рук старшего цветы, их яркий аромат раскрывался всё сильнее, заставляя невольно втягивать воздух более интенсивно. Джисон стоял неподвижно, застыв, словно отважный герой, увидевший Медузу Горгону, пытаясь осознать произошедшее, но все его жалкие попытки рационализировать это были тщетны, а размышления прерваны тем, что лидер обнял его ноги, прижимаясь щекой куда-то в бёдра, повторяя одну и ту же фразу.
«Прости меня, это я во всём виноват», — слетало с губ Чана, и Хан искренне не мог понять, как после такого вообще можно не простить. Ему вдруг стало так больно, словно бы он сейчас тоже должен был пасть на колени перед старшим, словно бы должен был разделить то отчаяние, с которым тот горячо шептал свои мольбы о прощении. Хан говорил что-то успокаивающее старшему, вплетая свои пальцы в чужие волосы, но тот его, кажется, не слышал, чувство вины поедало его изнутри, заставляя раз за разом повторять одну лишь свою фразу. «Прошу тебя, встань с колен, я тебя давно простил, — тихо прошептал Хан, унимая дрожь в собственном теле, — Ты ни в чём не виноват, слышишь?» Джисон мягко улыбался, почти снисходительно, так взрослый улыбается своему ребёнку, когда тот приносит ему свой рисунок или поделку.
И старший внял просьбам Хана, с его помощью Чан снова оказался лицом к лицу к Джисону, взглядом спрашивая разрешения. Когда оно было получено, он втянул Хана в порывистые объятия. Джисон прикрыл глаза, чувствуя, как объятия дарят ему долгожданное спокойствие и умиротворение, он не смел потревожить ту таинственную дрёму, в которую погрузился старший, Джисон лишь тихо говорил ему о том, как скучал, как волновался, как не мог себе места найти. И Чан позволил себе утонуть в этом мягком голосе, в этом нежном прикосновении, оставляя все свои переживания и тревоги у больницы где-то в центре Лос-Анджелеса. И Хан понимал, что тонет в своём самом лучшем друге, однако он не хочет всплывать, нет, он хочет добраться до самого дна и остаться там на века, ведь именно здесь ему было тепло и спокойно, здесь его окутывала неведомая стихия, увлекающая за собой.
Первым отпрянул Хан, смущённо поправляя края своей одежды; краска вновь прилила к его лицу, пробегаясь по щекам нежно-розовым румянцем. Чан мягко улыбнулся, встречаясь с младшим взглядом; он подмечал всё: сбившееся дыхание, зардевшие щёки и уши, потерянный вид. И ему стало легче. Перед ним Джисон, он жив и здоров, улыбается и смотрит ласково. Крис позволил себе потрепать Хана по голове, нещадно расправляясь с получасовой попыткой Джисона превратить непослушные волосы во что-то приличное. Тот забавно фыркнул, пытаясь вернуть пряди в былое положение. Джисон скучал и решительно не понимал, за что конкретно должен простить старшего: разве тот виноват в том, что он не рассчитал свои силы в который раз и вышел на сцену, наплевав на своё самочувствие? Разве это он виноват в том, что работник клиники оказался сасэн-фанатом? На все эти вопросы он сказал бы чёткое «нет», а вот Чан бы нашёл тысячи причин, почему это его ответственность. Хану происходящее не нравилось, ему искренне хотелось, чтобы лидер смог сбросить с себя хотя бы малую часть своей ответственности, тревог и переживаний. Ему оставалось только одно: по приезде в Сеул заставить Чана сходить с ним на консультацию к Аён.
Феликс и Чанбин наполнили шумом и смехом улицы Лос-Анджелеса, следом за ними шли Ким и Ян, досматривая какую-то дораму, обсуждая глупые поступки главных героев, за ними сзади приглядывали старший Ли и Хван. Шумная толпа приблизилась к больнице, каждый мембер купил сладостей и сувениров из каждого города тура, чтобы Хан меньше расстраивался. Они были крайне удивлены, увидев Чана, стоящего на коленях, однако все посчитали, что в происходящее лучше не вмешиваться, именно поэтому решились подойти только тогда, когда Джисон встал ближе к своим чемоданам, отпрянув от Бана. Хан обнимал каждого, слушая рассказы о каждом городе, едва ли не прыгал от радости, когда ему показывали очередной магнит или значок с символикой того или иного города. Джисон украдкой поглядывал на лидера, тот всё это время смотрел лишь на него, лучезарно улыбаясь. И Хан чувствовал, что старший тоже смог простить себя. Впереди была долгая дорога домой.
