В гримёрке, что закрыта на ключ

      Аэропорт. Люди, как муравьи, быстро снуют туда-сюда, невольно заставляя спешить и бежать вместе с ними, даже тут чувствовался дух большого города: все куда-то спешат и боятся остановиться хотя бы на минуту, оглянуться. Вспышки фотокамер ослепляли, как оводы преследуют скот, так папарацци всё время шли по пятам мемберов, почти набрасываясь на идущих рядом с ними телохранителей и менеджеров, чтобы получить лучший кадр или задать именно свой вопрос.       Сынмин понимал, что сейчас надо быть рядом с тем, кто это переносит максимально тяжело, именно поэтому он, как и Минхо, как и Чан, шёл рядом с Джисоном, которого била крупная дрожь, а сам он был мертвенно бледен. Ким редко говорил о своих чувствах прямо, он предпочитал показывать их действиями, быть может, поэтому мало кто понимал, что же творится в его душе, однако все всегда знали, что он к ним испытывает. Сынмин был взрослым не по годам, он был наблюдателен и проницателен, почти всегда он находился в спорных ситуациях немного поодаль, стараясь смотреть со стороны, действовать так, как ему велит его рацио. И в этом Сынмин преуспел. Давно для себя он решил, что будет тем самым крепким плечом, на которое можно опереться, незримо Ким всегда был рядом в трудную минуту, старался поддержать, помочь, если это было в его силах, и он знал, что тоже будет не один, если с ним что-то случится. Это знание придавало ему уверенности даже тогда, когда любой человек назвал бы его поступок совершенно неоправданным риском. Сынмин не был тёплым человеком в стандартном понимании этого слова, нет, однако каждым свои поступком и действием он продолжал раз за разом доказывать то, насколько чувствующей и эмпатичной натурой он был. Он держал Хана за руку, поглаживая тыльную сторону ладони. В этот раз толпа была действительно просто огромной, и Ким уже сам чувствовал, как что-то внутри него скручивается и изнывает, высвобождая из оков тревожность и страх. Но он не отступал ни на шаг, ему нельзя, он чувствует, что должен быть рядом.        В самолёт вошли быстро, предстоял длинный перелёт. Хёнджин прилип к Минхо, забалтывая того историями из жизни, Сынмин пинал стул сидящего перед ним Чанбина, попутно вовлекая Чонина в обсуждение вокальных партий группы, которую они слушали по дороге до аэропорта, Чанбин пытался сдерживать смех, когда Феликс нарочито театрально оплакивал курицу, предложенную персоналом самолёта в качестве обеда. А Чан тонул в Джисоне, наслаждаясь мимолётной близостью: Хан уснул, положив свою голову к старшему на плечо, забавно фыркая, когда в нос бил запах еды. И Крис боялся пошевелиться, ему не хотелось согнать эту приятную истому сна с чужого лица. Через полчаса Хан всё же открыл глаза, спешно отстраняясь, поправляя края своей футболки. Чан бережно смахнул пряди, упавшие на лицо младшего, тот внимательно следил за каждым его действием, словно пытаясь предугадать следующее, и лидер не смог отказать себе, мягко опоясывая чужие щёки своими ладонями, он летуче, едва заметно, осторожно коснулся своими губами чужого лба.       Хан вздрогнул, стараясь прочувствовать каждую секунду мимолётного прикосновения, запечатлеть этот момент навсегда, запечатав где-то под рёбрами. Ему хотелось кричать от счастья, он позволил издать себе тихий писк. Ему самому было смешно, он чувствовал себя влюблённым подростком, и ему это нравилось, ведь сейчас все тревоги и печали словно отошли на второй план, все переживания, рефлексия и размышления про природу своих чувств — тоже. Чан медленно отстранился, дотрагиваясь кончиками пальцев до своих губ, словно пытаясь понять, реально ли произошедшее, а Хан вдруг почувствовал невыносимое желание расплакаться от счастья и нежности, поселившихся в его груди.

***

      Самолёт жалобно скулил, потрясываясь, свет погас, ярким пламенем горел значок «Пристегните ремни», бортпроводницы призывали оставаться на своих местах и не паниковать. Хороший совет, однако последовать ему действительно сложно. Хан инстинктивно жмётся к Чану ближе, когда самолёт начинает трясти, старший тоже напуган, впервые зона турбулентности влияет на самолёт настолько сильно. Очень некстати весь борт оповещает случайно сработавшее оповещение об аварийной посадке.       За окном иллюминатора гроза. Молнии рассекают небо, освещая грузные облака, дождь напевает свою печальную песню. Крис смотрит на младшего, сидящего рядом, тот пытается сдержать слёзы, что стремятся отправиться в путешествие по его щекам, лидер видит его лицо отчётливо, когда молния сверкает совсем рядом, в темноте он находит чужую руку, переплетая пальцы. Ему тоже страшно, как и всем остальным, но в этом касании он словно пытается передать всю уверенность, которая в нём была, всю веру в лучшее. И Хан верит, верит искренне, когда сжимает руку в ответ, если сейчас самолёт обрушится на землю, он будет готов, ведь рядом с ним тот человек, с которым не страшно даже умереть. Впервые он чувствовал такое спокойствие, прикрыв глаза, он готов был встретить вечность.

***

Самолёт медленно качнулся, через несколько минут появилось освещение, стюардессы начали ходить по борту, раздавая воду и успокаивая паникующих, а Хан так и не убрал свою руку, признаться честно, даже если бы произошёл апокалипсис, он бы не сдвинулся с места. Это казалось слишком правильным, таким влекущим и невероятно завораживающим.       Посадка, аэропорт, шумная толпа, сотни рук, тысяч вспышек камер, машина и, наконец, дом. Хёнджин и Чанбин заносят вещи в свои комнаты и уходят в общежитие к Минхо и Феликсу, предусмотрительно оставляя Хана и Чана наедине. Старший медлит, переминаясь с ноги на ногу, после чего предлагает помочь Джисону донести вещи, аргументируя тем, что ему нельзя носить тяжёлое, и музыкант соглашается. В комнате холодно, по светлым стенам расходятся яркими светлячками солнечные зайчики. И Хану кажется, что Чан в этом освещении ещё прекраснее, его профиль приобретает всё большую схожесть с греческими героями мифов, в глазах Джисона Чан заслуживает вечности на Олимпе. Бан с громким звуком ставит чемоданы на пол, хитро улыбаясь.       — Даже «спасибо» не скажешь, Сонни, — вопрошает старший, скрещивая руки на груди, посматривая с наигранным укором, пряча озорные искорки веселья в своих глазах.       — Ты мой хён, к тому же ещё и лидер, это твоя обязанность, — в тон старшему отвечает Джисон, сокращая расстояние, проводя своими руками по чужим, опуская их вниз, — Хотя я определённо знаю отличный способ, как могу тебя отблагодарить, — Джисон заигрывающе поиграл бровями, после чего заливисто рассмеялся, внимательно наблюдая за сменой эмоций на лице старшего, однако через несколько секунд он вдруг стал серьёзен, перемещая свои ладони на чужие щёки, пытаясь унять нервную дрожь в своём теле, отметая свои сомнения прочь, он лёгко, почти невесомо касается губ старшего, едва ли не сразу отстраняясь, задыхаясь от смущения и нахлынувшего осознания, — Спасибо, хён…       И, кажется, сердце Чана сейчас разорвётся от того, насколько ему хотелось, чтобы это касание длилось дольше, он осторожно накрывает ладони Джисона, что так и остались на его лице, своими, мягко поглаживая. Чужая кисть мягко покоится в его руке, Чан осторожно снимает её со своего лица, мягко целуя ребро ладони Хана, заглядывая тому в глаза, он замер и, кажется, забыл, как дышать. Лидер улыбнулся, а после одним слитным движением потянул младшего на себя, тот вцепился в его плечи, стараясь притянуть так близко, насколько это было возможно в таком положении. Чан тихо попросил разрешения, и, когда загнанно дышащий Хан растерянно кивнул, он прильнул своими губами к его губам. Весь мир замер, казалось, даже загруженные дороги Сеула стали неподвижны, Чан чувствовал, как бьётся его сердце, и он знал, что Хан чувствует сейчас то же самое.       Тихая и мягкая нежность расплывалась в груди, касание губ выходило целомудренным, невинным, каждая секунда превратилась в вечность, вызывала дрожь в коленях и лёгкое головокружение. Они стояли, наслаждаясь этим моментом, Хан чувствовал, что этот миг он хочет запечатлеть в своей памяти навсегда, взрастить в своей душе что-то невероятно светлое и чистое. Но его мысли были выбиты тем, как искренне, отчаянно Чан взглянул ему в глаза, на секунду отпрянув, чтобы полюбоваться тем, как выглядит сейчас младший, и ему казалось, что сотни увиденных им произведений искусств не имели смысла, Хан проник ему под кожу, вплёлся в его разум тугими косами, он звучал в его голове так красиво, как не звучали самые прекрасные симфонии именитых композиторов, он был хитом, тем самым, который пытается написать каждый музыкант и продюссер, тот самый недосягаемый идеал, пример высшего совершенства.       Джисон таял от чужого напора, чужих рук на своём теле, вся его целомудренность и мнимая невинность пропадали с каждым мгновением, уже не сдерживая себя, он притянул лидера обратно, углубил поцелуй, исследуя своим языком рот старшего, тот гулко простонал в ответ на это незамысловатое движение, его тело, кажется, жило своей жизнью, Чан не заметил, когда подхватил Джисона, располагая свои руки у младшего под бёдрами. Тот выгибался, желая почувствовать чужое тело, пронизываемый током напряжения, что возникло между ними. С низким рыком Чан оторвался от чужих губ, прижимая к стене младшего, выбивая из него тихий стон, проходясь своими по челюсти, останавливаясь на Джисоновой шее, тот приоткрыл рот, хватая воздух ими, лидер уделял особенное внимание следам от ладони на шее, кусая и зализывая. Хан чувствовал, как медленно погружается в эту пучину страсти, ему хотелось больше, ближе, теснее, он понимал, что пути назад уже нет, и сейчас его это не пугало и не тревожило, он будет думать об этом потом, сейчас он плавился и растворялся в руках старшего.

***

      Чан отпрянул, услышав скрип входной двери, его разум туманило возбуждение, которое растеклось по телу приятной тяжестью, Хан подрагивал, чувствуя своими лопатками холодную стену, его сердце взяло бешеный ритм, стремясь, кажется, сделать так, чтобы раскрасневшийся Чан с растрёпанными волосами было последним, что он увидит. Лидер вышел из комнаты, рывком открывая дверь, пытаясь не думать о произошедшем, концентрируясь на внезапном госте. Им оказался один из менеджеров, который пришёл, чтобы проверить, все ли в порядке. Хван Ёнджэ, один из самых верных помощников в любых турах, всегда был в хороших отношениях с Крисом, поэтому был особенно удивлён, когда тот был не рад его появлению. Лидер сухо поздоровался, протянув менеджеру свою руку, и ушёл в свою комнату. Ёнджэ проследовал вглубь помещения, останавливаясь перед приоткрытой дверью, отделяющую комнату Джисона от узкого коридора, он осторожно постучал, когда же ему разрешили войти, он ввалился ураганом в помещение, игнорируя удивлённый взгляд стоящего у стены Джисона, Хван подмечал всё: растрёпанные волосы, затянутые поволокой глаза, в уголках которых скопились бриллианты слезинок, потерянный вид, сбившееся дыхание, он прокашлялся, присаживаясь на кровать напротив Хана, ожидая объяснений.       Но тот молчал, кусая свои и без того изодранные в кровь губы. Ёнджэ устало покачал головой, постукивая пальцами по бортику кровати, набирая чей-то номер на телефоне Джисона. Тот скривился, понимая, что менеджер всё-таки выпытает из него все подробности. Но, на удивление Хана, Хван просто передал телефон музыканту и вышел из комнаты. Джисон посмотрел на экран, на нём красовалось имя контакта: "Госпожа Аён». Этого ему сейчас только не хватало.       — Джисон, здравствуй, что-то случилось? — пролепетала психотерапевт заспанным голосом, выплёвывая перед этим зубную пасту изо рта.       — Мой менеджер позвонил Вам, я не хотел, вернее, собирался, но позже, — сбивчиво тараторил Хан, опуская своё тело на кровать.       — Ты чем-то недоволен и взволнован, я по голосу слышу, — говорит девушка, выходя из ванной, Джисон это понимает, потому что слышит смену распространения звука, эта маленькая профдеформация иногда выводила его из себя, но не сейчас, — Если ты сейчас не хочешь говорить, мы можем сделать это лично на консультации, дай-ка я сверюсь с твоим индивидуальным расписанием, — девушка замолчала, явно пытаясь найти подходящую дату в заполненном календаре, — Джисон-а, извини, мы с тобой никак не можем состыковаться в этом месяце, всё забито, — девушка устало выдохнула, когда завершила свою речь.       — Аён, я правда в порядке, мне нечего рассказывать, — Хан знал, что он обманывает не девушку, а себя, когда пытается доказать самому себе, что ничего не произошло, что у него действительно всё хорошо, но его голос предательски дрожит, выдавая то, что с ним происходит, спустя две секунды приходит уведомление о том, что контакт «Госпожа Аён» начал видеочат; Хан без энтузиазма включил свою камеру, готовясь к очередному сложному разговору.       — Ты же знаешь, что не умеешь врать? — задаёт риторический вопрос Аён, выгибая бровь, её лицо, кажется, стало ещё более худым с последней их встречи, синяки под глазами, кажется, уже сливались с цветом её тёмно-синей пижамы, Джисон почувствовал укол совести, он потревожил девушку в её законный выходной, не дал насладиться днём без клиентов, — Так, заранее прошу тебя прекратить так усердно думать, — произнесла психотерапевт, насыпав себе в кружку, кажется, седьмую ложку растворимого кофе, — По твоему лицу видно то, что ты сейчас буквально препарируешь себя изнутри и делаешь виноватым во всех грехах. Пойми, было бы мне неудобно, некомфортно и, если бы я не хотела с тобой говорить, я бы просто не ответила бы на вызов, — устало проговорила Аён, выделяя каждое слово, будто бы пытаясь объяснить устройство адронного коллайдера ребёнку из ясельной группы.       — Просто столько всего произошло. Я чуть не умер, я чуть не умер, понимаете? Я не знаю, как верить людям, я не знаю, как мне идти чёрт возьми дальше! Я так запутался, я ужасно запутался… Я словно заперт в собственном сознании, в своих мыслях. Раз за разом я снова и снова думаю о том, насколько я ничтожен и отвратителен, мне от самого себя противно, — трепетно восклицал Джисон, переходя на сбивчивый шёпот, опасаясь, что его могут услышать, слова так и лились из его уст, превращаясь в единый непрерывный поток, — Я разочарован в людях, в себе, я разочарован в каждом своём поступке. Я ненавижу своё отражение, и, честно, я был бы не против, чтобы меня убили тогда. Всем бы было проще, всем бы стало легче. Я только и могу, что ныть и приносить проблемы, — музыкант сорвался на крик, ударяя сжатым свободным кулаком о бортик кровати, жмурясь от подступившей боли, — Я такое ничтожество, я так всех подвёл, я просто отвратителен, я ужасен, я так больше не могу, я смысла в своей жизни больше не вижу, понимаете? — Хан чувствовал, как с каждым словом в его груди распрямлялась невидимая пружина, заставляя его говорить все больше и больше, — Я чувствую, что все вокруг развиваются, растут, а я застрял на одном месте, — Джисон остановился, выдыхая, воздух резал лёгкие, пронзал их болью, Аён начала что-то говорить, но Хан перебил её, — Нет же! Дослушайте! — нетерпеливо бросил музыкант, растирая ладонью своё колено, — А ещё я, кажется, влюблен. Влюблён по уши, и это пугает, — плечи Джисона медленно сотрясаются, а из его глаз по влажным дорожкам сбегают вниз дикие лани слёз, — Но я не понимаю, как меня можно полюбить. Я же отвратительный, ужасный! Да я жизни блять не заслуживаю! — кричит музыкант, впиваясь короткими ногтями в свою ногу, — А он? Он улыбается, красивый, неприступный, до хруста костей хороший. Почти восемь лет моих замираний и криков, все мои бессонные ночи только недавно целовали меня. И я готов, я готов умереть блять уже от количества чувств, я не могу так больше, не могу, не могу, не могу…— Хан повторял это раз за разом, всхлипывая громче, а его плечи сотрясались всё сильнее, — Я так проебался, Аён, я так боюсь, что потеряю его, — закончил свою речь Джисон, уже не в силах составлять связанные предложения, его глаза опухли от слёз, глубоко в глотке стоял ком, который не позволял нормально вдохнуть или что-то сказать, его лицо пылало пожаром в миллиарды кострищ, а тело била крупная дрожь.       Хан боялся поднять взгляд на собеседницу по ту сторону экрана, но он знал, что он покачала головой и в привычном жесте постучала пальцами по столешнице, собираясь с мыслями.       — Джисон-а, посмотри на меня, — голос девушки вырвал парня из мучительных раздумий, он поднял взгляд, пытаясь разглядеть знакомый силуэт сквозь слезы, — то, что с тобой происходит — абсолютно нормально. Знаешь, не очень многие в своей жизни сталкивались с попыткой убийства. Твои переживания по этому поводу абсолютно оправданны, так как подобный травмирующий опыт никуда не исчезает, наоборот, он остаётся с тобой на долгие годы, однако ты должен понять, что ты уже не там, а здесь, тут ты в безопасности. Как верить людям? Что же, вопрос сложный, ты знаешь, что делать это надо, однако доверять всем тоже нельзя, понимаю, тебе сейчас очень сложно, однако не все несут угрозу, нет, есть люди, которые искренне желают тебе добра, которым можно открыть своё сердце, свою душу, произошедшее безусловно ужасно, и мне действительно жаль, что такое произошло с тобой, однако люди, что обожглись однажды, не прекращают готовить. Ты не должен закрываться в себе и уходить из социума, наоборот, тебе стоит укрепить уже существующие эмоциональные связи, — девушка прервалась, чтобы сделать глоток кофе, морщась от неприятного вкуса, — Помнишь мы с тобой обсуждали, откуда у тебя такие установки? Мы же с тобой проводили сеанс, используя методику психодрамы, и выяснили, что твое отношение к себе — прямое следствие из отношения родителей. Да, такие вещи не уходят сразу, они остаются в голове на очень долгое время, к тому же, ты и сам прекрасно знаешь, что любовь заслуживать не надо, это не то, что выигрывается, как приз, не то, что даётся, как награда. Ты так одержим идеей, которая твердит о том, что тебе нужно быть полезным, ведь ты недостаточно хорош, да и вообще, ты не заслуживаешь любви. На сеансе прошлом мы выяснили, что ты так думаешь из-за того, что твоя мать сначала пыталась повысить свою самооценку за твой счёт, а потом твой отец, который сам нормально не жил, хотел сделать так, чтобы у тебя жизни не было тоже. Помнишь о чём мы договаривались? Ты должен был попробовать услышать своё, никем не навязанное, личное мнение о себе. И что ты сделал? Продолжил транслировать то, что тебе вбили в голову. Ты сам знаешь, что это путь в никуда, — Хан согласно покачал головой, чувствуя, как медленно он успокаивался, — Ты один из самых смелых молодых людей, которых я знаю, ты не просто пережил столько за такой краткий срок, ты смог это пройти стойко и храбро. А про влюблённость? Влюблённость — одно из самых невероятных чувств в мире, ты сам знаешь, она может окрылять, делать тебя счастливым. И, если у вас был поцелуй, то почему бы тебе не задуматься о взаимности чувств? — девушка знала, что Хан любит самостоятельность даже в мелочах, поэтому очень редко преподносила необходимое зерно информации в утвердительной форме, отдавая предпочтение вопросам, на которые Джисон (как ему казалось) сам находил нужные ответы, — Ты же знаешь, он буквально окутывал тебя вниманием всё это время, стал бы он это делать, если бы ты ему был не интересен?       Хан и Аён говорили ещё очень долго, музыкант позволял себе наконец выпустить пар, отпустить происходящее, он вслушивался в каждое слово психотерапевта, пытался понять вложенные ей смыслы, уделял особенное внимание тем словам, которые она говорила чуть тише. И в сердце Джисона эхом отдавалось сладострастное, нежное и тревожное: «Я его люблю», эти три слова разрывали его на части, мелкие кусочки, испепеляли, но он, словно Феникс, возрождался каждый раз, чтобы снова и снова страдать, наслаждаться этой сладкой болью и пыткой.

***

      Хан помнит каждый момент, что был между ним и старшим, каждую деталь, слово, касание, взгляд. С самого первого дня он понимает, что пропал, пропал навсегда. Тысячи слов так и кружат в его голове, выливаясь на бумаге в более и более отчаянные тексты, заставляя раз за разом отправлять страницы нотных тетрадей в мусорное ведро, нет, он не одержим, он не следит за каждым шагом, не хочет проникнуть в каждую крупицу чужой жизни. Он влюблен, влюблён впервые за свои тогда шестнадцать лет, он влюблён в семнадцать и восемнадцать, в свои двадцать два он любит. Однако боится это признать, игнорирует, замалчивает, прячет эти чувства в самый дальний угол сознания, а по ночам плачет, прикусывая край подушки, чтобы заглушить себя.        Он обманывает себя раз за разом, когда убеждает, что Чан — лишь друг. Врёт сам себе. Врёт другим. Однажды проницательный Со спросил его прямо, но Джисон смог лишь выдавить жалкое: «Тебе показалось, я не понимаю, о чём ты говоришь». Старший странно посмотрел на него, однако понимающе кивнул. Хан думал, что Чанбину повезло, он всегда понимал других, знал себя. Минхо как-то раз тихо сказал Джисону то, что он до сих пор прокручивал в памяти: «Если ты думаешь, что тебя не слышат, ты ошибаешься». С тех пор Хан не плакал в общежитии, он выходил поздно ночью на улицу, шёл по пустынным проспектам, забредал в безлюдные закоулки города и кричал, кричал так громко, что чёрные вороны разлетались в стороны.

***

      Чанбин был готов плакать от смеха, когда сидящий рядом в кинотеатре Феликс в очередной раз театрально изображал главную героиню третьесортного фильма, что изъяснялась какому-то молодому человеку в искренних чувствах. Со смотрел на младшего, и его душа наполнялась таким щемящим чувством нежности, он готов был положить юноше весь мир к ногам. Он порывисто притянул к себе младшего Ли, затягивая того в свои медвежьи объятия. Его личное солнце светило сегодня только для него, и он был готов провести с ним всю оставшуюся жизнь только вдвоём.       Феликс разделял это чувство, он гордился тем, что смог рассмешить старшего до такого состояния, когда тот не может даже нормально сжать младшего в крепких объятиях из-за прошибающих его тело волн смеха. Кажется, они вместе сошли с ума, многие люди косились на них, делали замечания, но сейчас им было наплевать, наплевать на слёзы и, кажется, невероятно остросоциальную драму. Им было хорошо, комфортно, тепло и уютно. Чанбин знал, что это мгновение так драгоценно, поэтому старался растянуть его на большее время. Когда же сеанс закончился, а особенно чувствительные молодые люди и девушки утирали слёзы, музыканты вышли из зала, направляясь в сторону автоматов с игрушками, настала очередь Феликса почти плакать от смеха, когда он видел то, насколько усердно Со старается достать злосчастного цыплёнка, старший, кажется, совсем отчаялся и позволил младшему Ли взять всё в свои руки, спустя две попытки цыплёнок уже лежал рядом с маленьким кроликом.        Брови Со стремительно подлетели, кажется, его парень — волшебник. Иначе, согласно его экспертному мнению, из этого автомата вытащить было что-то просто невозможно, впрочем, такой расклад его тоже устраивал, пусть и слегка задевал уязвлённое самолюбие. Феликс достал телефон из маленького клатча, внимательно вглядываясь в экран.       U've got BANned🚫 в 20:23:

Я схожу с ума

Это пиздец блять

Сука, нахуя я это сделал? Он теперь сидит блять в комнате и плачет, я это отсюда слышу. Феликс, я такой еблан, что я вообще натворил? Жду тебя в общаге, очень нужна твоя помощь и твой совет.

Вы в 20:37: Чанбина не было в общаге всего около трёх часов, что ты уже успел сделать за это время??? Вы в 20:39: Хён? Ты здесь? Я волнуюсь Что произошло вообще? Ты там живой??? Мы с Со едем.       Чанбин нагло подглядывал в телефон младшего, когда увидел, как тот на него посмотрел, он молча кивнул и сложил новых членов маленького плюшевого семейства, проживающего в кровати Феликса, в спортивную сумку. Ли вызвал такси, попутно натягивая чёрную маску чуть ли не до глаз, пряча голову в капюшоне, дабы избежать лишнего внимания, он не хотел превращать спокойный вечер в компании Со в встречу фанатов.       Такси приехало быстро, мужчины забрались в него, озадаченно переглядываясь. Через полчаса таксист высадил их у знакомого здания, у входа стоял Чан. Со присвистнул, определяя одним цепким взглядом состояние друга. Его вердикт был неутешителен: дело дрянь. Феликс прокашлялся, прочищая горло, однако всё же так и не решился заговорить первым. Он находил невероятно привлекательным то, как Чанбин расправил плечи, опустил брови и тихим бархатистым голосом задал старшему главный вопрос вечера — что же чёрт возьми произошло, пока они вместе наслаждались обществом друг друга в кино? Чанбин удивлённо раскрыл глаза, когда услышал истинную причину всего происходящего. Кажется, это будет длинный и сложный разговор, ведь двум слепым надо раскрыть глаза на очевидное, и никто этого не сделает так, как сделает лучший их друг.