В гримёрке, что закрыта на ключ

      Любовь. Разная и пленящая. Она делает больно и возносит на вершину, она зима и лето, тепло и холод, мягкие кошачьи лапки и лезвие острого ножа. Любить сложно и страшно, ведь любовь затягивает и похищает, уничтожает тебя, как ничтожную каплю в Тихом океане, а потом воскрешает и возвращает к жизни, любовь зарождается в прошлом, но расцветает в настоящем, она приходит не однажды, однако всегда оставляет след. Сынмин помнил каждого, кого он любил. Сынмин помнил каждого, кого любили его близкие. Не по годам мудрый и наблюдательный, мудрый старец, запертый в теле юноши.       Был раз истинно великолепный день, когда Сынмин, быть может, по роковой случайности, быть может по зову судьбы своей, самозабвенно погрузился в свою самую первую и несчастную любовь. Эта любовь была губительна, она являлась искусным изложением страстей и разочарований, которые стали его вечным спутником. Сынмин был мечтателем, художником, рисовавшим свою реальность, способным видеть красоту в мельчайших деталях: в зелёных весенних свежих листьях, в серых лентах дорог, в заброшенной бейсбольной площадке. Поэтому, когда он впервые увидел её, сияющую янтарным цветом глаз и обрамленную каштановыми волосами, его сердце заколотилось так яростно, будто хотело вырваться из его груди.       Он не знал её имени, но безмолвно и беззвучно взывал к ней. Он не мог знать точно, была ли это любовь с первого взгляда, прямо как в слезливых романтических историях, или же это было чем-то другим, ещё более глубоким, ещё более сокровенным и потаённым. Ким проклинал свою судьбу, клял свои чувства, пытался запереть их в своей грудной клетке, но они рвались наружу. Впервые он написал стихи, совершенно нескладные, совершенно неприглядные стихи, но для него они стали сокровищем, тайником его мыслей и ощущений. Казалось, что судьба приложила все усилия, чтобы они были вместе: вот она, стоит рядом, живая и пышущая ароматом осени. Казалось, его обожанию и помешательству не было предела, когда он отнесся к этому безразлично и готов был бросить все в алтарь любви, судьба решила испытать его еще больше.       Она уехала, покинув стены школы — единственное место, в котором он мог снова посмотреть на неё. Сынмину приходилось думать о ней каждую минуту, мечтая и грезя только о том, чтобы его умопомрачение вернулось, так же, как и раньше, предстало перед ним. Он мечтал просто посмотреть на неё ещё раз. Он не просил большего, он просто хотел снова взглянуть на неё и испытать эту сладостную муку трепещущего в агонии сердца. Но она не вернулась, ни через год, ни через два. Всё, что осталось у Сынмина, были воспоминания и бесконечные вопросы. Кто она? Где теперь? Что с ней произошло? Но ответов он не находил.       Он пытался понять, как могла такая странная и необъятная для его сознания любовь, хоть когда-нибудь, в какой-то роковой день, погаснуть как звезда, падающая с неба. Но он никогда не смог получить ответа. Он встретил её лишь однажды, в аэропорте Сеула она одиноко стояла в самом дальнем углу, совсем неприметная и увядшая, Сынмин узнал её сразу, вдруг что-то в нём снова встрепенулось, он хотел подбежать к ней, сказать: «Вот он я! Я любил тебя всё это время!» Но она скрылась, свернула куда-то за угол и исчезла, Ким хотел было пойти за ней, он бы смог добежать, смог бы догнать, но объявили посадку на его рейс, и он, подхваченный толпой туристов, теперь уже на всегда покидал свою первую и самую крепкую любовь.       Так Сынмин открыл для себя новое занятие, он не позволял своим близким упустить свою любовь. Быть может, у него получилось и в этот раз, пока ему это было доподлинно неизвестно. Но сейчас, вглядываясь в лица своих товарищей, коллег и просто одних из самых близких людей в мире, он понимал, что проделал свою работу не зря.       Чан сверлит младшего взглядом, проникая в его разум, тот загипнотизирован, очарован, словно пред ним предстал змей в человеческом обличье. Хан медленно и заторможенно кивает, пытаясь снова очутиться в реальности, дышать глубже и не выдать всю нервозность, которая прошибает его тело. Он был тысячу раз согласен, согласен на любое предложение Чана, самое безрассудное, самое странное и непривычное. Он был согласен. Так, в гримёрке, этом тесноватом и душном помещении, он обрёл успокоение. Чан и он теперь вместе. Официально и неоспоримо.       В зале царит напряженная атмосфера ожидания. Усиленные суетой и тревогой, музыканты настраивают свои инструменты, шепчутся на ходу, проверяют ноты в последний раз. Все они знают, что на самом деле сейчас начинается настоящее испытание, результаты которого зависят от каждого музыканта вместе и каждого инструмента отдельно, скоро выйдет сама группа, и им надо сосредоточиться ещё сильнее. Этот концерт был наполнен живой музыкой по настоянию Чана, и, кажется, даже разогрев перед концертом, состоящий из инструментальной части в исполнении камерного оркестра, приводил фанатов в восторг.       Одновременно с этой подготовкой, в гримерке начиналачь настоящая магия. Она ожила, задышала, забегала и зашевелилась. Гримёры, олицетворяющие роли незаметных творцов чудес, растворялись в зияющих зеркалах, бегая от одного мембера к другому, энергично выкрашивая их глаза, подводя границы губ, выделяя контуры лиц. Они знают, что макияж — это как подготовка плоскости перед рисунком, они старательно и творчески выделяют каждую линию, чтобы она искала свое место в гротескном мире огромной сцены.       Хан сидел на стуле, нервно стуча по полу ногой и вглядываясь в большое зеркало. Вокруг него витало яркое переживание. Воздух был пропитан запахами косметики и парфюма, а вдалеке слышались звуки музыки, доносящиеся из зала. Он нервно постукивал по полу, вглядываясь в большое зеркало. Он выходил на сцену не впервые, он искренне любил это, однако каждый раз переживал, загонял себя в тупик своими мыслями. Он боялся облажаться, боялся подвести команду, боялся разочаровать фанатов, которые так тепло его встречали. Он выскальзывает из помещения, снова трясущейся рукой выискивая припрятанные в пиджак сигареты. Через длинный коридор налево, через помещения для персонала, через чёрный вход на улицу. На улице холодно. Царство этого вечера окутано пеленой тайны и тишины, здесь не слышно шума толпы, здесь совершенно пусто и никого нет. Луна светит бледным диском, сплетая пляшущие лучи на асфальтных бульварах. Под облаками недосягаемой высоты, на пышной балконной площадке, расстилается мрачное ожидание таинственного ритуала. В руках он держал, как ему казалось, волшебную прутьянную палочку — сигарету.       Нежно, словно к любимой гитаре, он прикоснулся к ее губке огня и впустив в сердце тончайший сизый дымок, открывал себе раз за разом дверь в другое измерение, туда, где ему больше не тревожно. Пламя внутреннее, горячее и опасное, светит измученными и надёжными глазами. Как будто создано для этого сакрального акта. Магия возникает в каждой маленькой золотистой искорке. Время замедляется, фокусируется только на мигах взмаха руки, на звуках щелчка зажигалки, на землетрясении, происходящем в груди.       Курение для Хана уже не просто пагубная привычка, это медитация, позволяющая отдохнуть от суеты и собственных мыслей. Несравненная сила прикосновения позволяет провести границу его мира, наполняя его дымом и прекрасными хрупкими образами. Он таинственно поднимается вверх, разносится в нитях ветра и окутывает все, что видит своим цепким взглядом. Сигарета — это мистический проводник, позволяющий узреть самые потаённые мысли и эмоции. Она пробуждает в нём смелость, глубину и эстетическую чувствительность.       Бесшумно усаживаясь на каменную лавку, которая так кстати стояла у выхода, он погружался в пленительный танец смертельного дыма. В каждом вдохе и выдохе миллиарды впечатлений соединяются воедино, передавая ему их гармонию. Как музыка, которая заполняет все пустоты, так и легкий пар проникает в самые сокровенные уголки души, взамен пожирая клетки лёгких, разменивая спокойствие на медленную смерть.       Каждый взмах и каждое поблескивание сигареты, разрешающей вечерний воздух, — это возможность для Джисона познать то, что иначе пройдет мимо. Смерть и рождение, утрата и возрождение — все это таинственная симфония, заточенная в едином мгновении.       Одна единственная сигарета позволяла ему проникнуть в самые глубины бытия, увидеть то, что долгое время скрывалось в тумане. Создавала иллюзию непоколебимости, делая жизнь еще немного прекраснее и богаче. И Джисону нравилось думать о том, что он начал курить не из-за собственной глупости и подросткового максимализма, а из-за того, как выразилась бы Аён, что он глубоко травмированный человек с неправильными способами эмоциональной и физической разрядки. Он начал курить давно, кажется, он уже даже и не помнит, когда конкретно. Первую сигарету он выкурил вместе со своим бывшим лучшим другом. Первую, но далеко не последнюю.       Испустив последнюю порцию яда, окутанный дымом и тусклым блеском едва ещё наметившихся на небе звезд, считая десятки прожитых минут, Хан погружался в пучину созерцания. Ему поразительно хорошо думалось в эту секунду, ведь для него каждая сигарета — это пытливый разум, насыщающий стихийную потребность в постижении глубин. Джисон считал, что иногда, чтобы увидеть свет, нужно погрузиться в тени и окутаться дымом.       Хан чувствует себя счастливым, это счастье мёдом растекается где-то внутри, оно уносит все страхи и тревоги, оставляя только трепещущую нежность и какую-то совсем юношескую безмятежность. Он знал, что его уже ищут, поэтому незаметно проскользнул обратно в здание, но не успел он сделать и шага, как почувствовал чужие пальцы, крепко зажимающие его ухо.       — А кто это тут у нас опять курит тайком? — пусть и насмешливо, но грозно прозвучал чей-то голос, — А если я про тебя всё Кристоферу расскажу? — послышался тихий шелестящий смех.       — Издеваешься, чёрт? Смешно тебе, да? — в тон собеседнику ответил Джисон, внимательно разглядывая то, как чужие черты обостряются, а в глазах разыгрывается ещё большая игривость.       — Ты сам напросился, — Минхо достаёт телефон, продолжая удерживать уже покрасневшее и пылавшее жаром ухо Хана, знакомый номер выскальзывает на экран телефона из-под его пальцев, пара гудков, тихое приветствие, и вот, Чан обещает, что будет через минуту. Хан нервно переминается с ноги на ногу, от чего-то томное предвкушение волнами находит на него.              Чан и правда появляется до ужаса быстро, заставая Хана в расплох, Он шумно выдыхает, внимательно рассматривая образ старшего. Чёрные приталенные брюки, позволяющие рассмотреть его мощные бёдра, чёрный смокинг, надетый на белую майку. Чёрт, он был слишком хорош, пожалуй, Хан не один, кто лишился всех здравых мыслей разом, оставляя в разуме только что-то до ужаса грязное и развязное. Возможно ему будет за это стыдно, но точно не сегодня. Он не помнит, как оказывается в каком-то подсобном помещении, дверь которого с шумом захлопывается за ними, Чан что-то горячо шепчет младшему, однако тот не мог ничего расслышать, тяжёлым маревом внизу живота осело нарастающее возбуждение. Чёртов Бан Кристофер Чан.       Хан не понимал, как он будет выходить на сцену в таком состоянии. Вкрадчивый шёпот заставляет прислушиваться, так, словно Хан был какой-то крупной кошкой, вот только он не был охотником, он был добычей. Тело Джисона горело от обычных обыденных и целомудренных прикосновений, ему хотелось ближе, больше, чтобы ни миллиметра не осталось между ним и Чаном. В его голове мутной поступью пробегаются мысли о том, что в соседнем помещении многолюдно; любой может войти в самый неподходящий момент и прервать их чарующее уединение, которое выбивало из его лёгких весь воздух, заставляло сгорать изнутри и наслаждаться этим чарующим наваждением. Чужая кожа обжигает, он сам тает, как расплавленный воск, и он знает, что Чан чувствует то же самое. Крис шумно выдыхает через нос, словно пытаясь собрать осколки разбитого сознания, в его крови словно проносились брызги шампанского, кажется, он даже не мог ничего расслышать.       Это здание было далеко не новым; каморка, старинная и обветшалая, она бережно хранит многочисленные тайны, затаившиеся в своих уголках. В этом убежище времени подобравшись, двое любящих сердец встречаются в тёмной мгле, и воздух будто насыщен тяжестью чувства и горячей страсти. Пепельного цвета стены каморки выглядят почти черными оттого, как мало света проникает внутрь. Апатичный свет, пробравшийся из коридора, пляшущий на старинном столе, будто сотрясает беспокойное сердце воздуха. И этим ослепительным светом они видят друг друга, словно впервые, словно они ещё не были знакомы. От этого встречного взгляда замирает не только время, но и мысли, потому что вечность, кажется, обитает в этих мгновениях       Бесшумно и чрезвычайно медленно они подходят друг к другу, сотней тихих мягких и шелестящих, как падающие осенние листья, шагов. Расстояние между ними сокращается, словно это пламя свечи постепенно пожирает одежду, оставляя тела обнаженными и сгоревшими. Воздух наполняется ароматом их дыхания, проникает под кожу, словно дикий огонь, готовый вспыхнуть из пепла верной и душной рутины. Чан берет лицо Хана в свои руки, пробегаясь с нежным трепетом по его губам, едва касаясь их своими. Чувственно, он замирает, словно пытаясь вдохнуть в себя само существо Хана, и они, смешивая воздух своими дыханиями, делают его пьяняще густым и сладким.       Отошедши от привычного мира, открыли глаза, как если бы они увидели впервые, что они столь же удалены, они не здесь, где-то совсем далеко, там, где их никто не увидит и не прервёт, они настолько обречены на безмолвие, что им ничто не мешает наслаждаться этим местом и временем. Их губы сплетаются. Искра. Пламя. Взрыв. Они танцуют в такт трепещущих от этой сладостной пытки сердец и вибрации стен каморки, словно с каждым новым, более чувственным и порывистым, поцелуем, непрерывно взламывают все запреты. Они свободны, целиком и полностью. В их объятиях время останавливается, а мир перестает существовать. Нечто замедляет их движения, а этот поцелуй становится совершенным воплощением их любви. Их дыхание сливается, становясь одним нескончаемым струйным потоком.       Хан и Чан в этот момент не чувствуют реальности вокруг них, они уйдут в небытие, чтобы полностью и окончательно погрузиться в свое влечение друг к другу. В течение этого волшебного мгновенья они стали лишь одним сердцем, одной душой, обладающим одной единственной страстью, одной единственной жаждой — быть вместе. Эта каморка остается безмолвным свидетелем их кричащей страсти, обещая сохранить тихую тайну их громкой любви. Трепетное тепло расплывается по их телам, они не могут сдержать улыбок, что-то совсем утробное вызывает в них животный восторг, обнажённые и телом, и душой они предстают перед друг другом, совсем иными, ещё неизученными, невыученными.       Руки. Горячие руки, которые опаляют кожу везде, словно змеи, обвивают тела, растягивают сладострастную негу и блаженство. Они чертовски близки, и это пугает, им достаточно всего лишь слов, всего лишь касаний, всего лишь тихих всхлипов, чтобы почти довести друг друга до разрядки, они балансировали на грани существования. Она нахлынула на них незаметно, ударив обухом по голове, Чан чувствовал себя подростком, который впервые обнаружил тот самый тайный журнал, спрятанный на самой верхней полке. И они разделяют это ощущение на двоих, отдаваясь своим чувствам целиком и полностью.       Красноречивый стук в дверь едва перебивал громкость биения сердец двух музыкантов, они стояли посреди маленькой комнаты, их сценические костюмы выглядели совершенно растрёпанными, стразы и блёстки осыпались на пол искрящимися снежинками. Кто-то стучал настойчивее, кажется, стремясь снять эту дверь с петель. Чан наспех застегнул рубашку на Хане, приступая к своей. Руки не слушались, Кристофер тихо выругался и под благой мат Джисона открыл дверь. Перед ними стоял Феликс, менее потрёпанный и лохматый, но столь же озадаченный. Он нахмурился, сведя брови к переносице, покачал головой, и поманил их на себя пальцем.       — Вас менеджер ищет, поторопитесь, пока он не перевернул это здание вверх дном. Джисон, ты бы хоть ширинку застегнул, прикройся, ради всего святого! — Феликс шипел на английском, стараясь не думать о том, что его друзья только что делали в этой несчастной каморке.       — Ликс, ты неправильно всё понял, это не то, о чём ты подумал! — начал было оправдываться Чан, но был быстро прерван.       — Крис, мне-то не ври, что мы, маленькие мальчики? Если ты что-то чувствуешь, чувствуешь по-настоящему, не будь ссыклом, скажи об этом прямо. Чувства спрятать невозможно, понимаешь? — он странно улыбнулся, потрепал по плечу лидера и прошёл дальше вперёд по коридору, оставляя двух любовников наедине вновь.       На сцене производится финальная подготовка. На бэкстейдже собираются исполнители, погруженные в сосредоточенное молчание. Менеджер, который последние десять минут отчитывал Чана и Хана за неожиданную и не очень своевременную пропажу, приводит их по всем остальным членам группы. Их вопросительные взгляды почти ощущаются на физическом уровне, только Чанбин, Феликс и Сынмин, кажется, что-то понимают, поэтому смотрят совсем иначе.       Но сейчас это не имеет значения, ведь адреналин в крови на запредельном уровне, эндорфин и дофамин бьют по сознанию. Недосягаемые за спинами, они смотрят на великолепие сцены, стремясь впитать каждую её деталь, их сердца замирают, секунда и прольются первые звуки музыки, пульты микрофонов и разноцветные световые пути, музыканты, которые неустанно ждут свой час — всё в предвкушении концерта. Мир мелодии и слов укрывает в себе всё те чувства, которые таятся глубоко внутри, скрытые в темных долинах сознания. Когда группа поднимается, волна аплодисментов вырвывается из глубины зала. Артисты пробуждаются от клубящихся сомнений, погружаются в свои бушующие эмоции, на сцене они свободны, на сцене больше нет тревог, на сцене им больше не страшно.       Они выпускают свою энергию, поглощенную в процессе подготовки, и разделяют ее с публикой, которая, затаив дыхание, ожидает звуков и зрелищ, которые достойны представления. Хан тоже замер, он выходит на середину сцены, как и тогда, но в этот раз он не один, рядом с ним стоит Чан, словно всем своим видом показывая, что он здесь и рядом, что он не отпустит, не позволит повторится тому, что произошло тогда. И Джисон это чувствует, поэтому ему кажется, словно он полон сил, энергии, и ему не страшно. Этот концерт он играет идеально.       Дорога до отеля кажется удивительно лёгкой и короткой, Чан вваливается в свой номер, этот концерт его выжал и физически, и эмоционально. Холодный душ позволяет привести тело в порядок и не позволить растечься бесформенной лужей сразу на пороге. Уже второй раз за день он слышит стук, только на этот раз он тихий, совсем робкий и неуверенный. Крис медленно встаёт с кровати, на которой он был готов уснуть уже через пару секунд, за дверью оказывается Хан. Его волосы забавно завёрнуты в полотенце, он, в пижаме и смешных тапочках с единорогами, стоит на пороге и переминается с ноги на ногу.       Чан не спрашивает о причинах его визита, просто приглашающим жестом зовёт внутрь. Им не нужны слова, чтобы понять друг друга. Во всём выражении лица Джисона читалось: «Мне одиноко, пожалуйста, спаси меня от моего одиночества». И Чан знал, что он сможет, поэтому и не спешил, растягивая свои действия на мучительно длительный промежуток времени для Хана, которому нужно было здесь и сейчас. Луна светила полным своим бледным лицом, пробиваясь сквозь неплотные шторы, окутывая комнату нежными лучами сияния, рассыпая серебро своего света на лица мужчин. Воздух благоухал тонкими запахами магнолий и лаванды, создавая атмосферу полного спокойствия и умиротворения, какие-то пряные травы мягко щекотали кончик носа. Шелест шелковых простыней и шифоновых занавесей наполнял комнату, Крис мягко улыбнулся, протянул руку замершему в забытье Джисона, приглашая забыть о суете дня и окунуться в мир тихого наслаждения.       В центре комнаты, словно на острове из розовых лепестков, возвышалась великолепная кровать, кажется, Хан на ней смотрелся слишком правильно, он выглядел чертовски влюблённым и очарованным, и Чан выглядел ни чуть его не лучше. Белоснежное покрывало, украшенное вышитым кружевом, нежно обволакивало обнажившуюся кожу, было чарующе прохладным, заставляя Джисона сходить с ума от горячей кожи Кристофера и почти обжигающего холода под ним. Облако пушистых подушек, различных форм и размеров, уютно расположившихся на подложке из сатина, приглашало забыться в мир мягкого расслабления и безмятежного отдыха, Джисон и сам не заметил, как одна из подушек оказалось у него под бёдрами, а сам он уткнулся лицом в другие, лежавшие у изголовья. Рядом с кроватью, на маленьком серебряном подносе, стоял фарфоровый пузырек с ароматными маслами, Чан растёр их в руках, нежно покрывая ими чужую спину. Их тонкий аромат наполнял комнату, вызывая у Джисона чувственные вздохи.       Он лежал перед ним распятым, раскрытым полностью, сладостно-болезненный поломанный мальчик, они оба были такими, и, кажется, именно поэтому так часто им не нужны были слова, они дополняли друг друга, создавая из осколков единое целое. Рядом со столиком с ароматами стояли две кристальные бокалы с игристым шампанским. Мельком в них играли золотистые пузырьки, которые мягкими волнами вздымались вверх. Кристофер попросил Джисона перевернуться и взглянуть на него, Хан повиновался, но тут же пожалел о своём решении, он медленно сглотнул, когда посмотрел на мужчину напротив, Чан выглядел так, словно вышел из его пубертатно-подростковых эротических фантазий.       Губы Джисона невольно приоткрывались, словно приглашали старшего насладиться волшебным моментом, который скрывался за ширмой ночи. Несколько свечей источали теплое и мягкое свечение, облизывая своими языками лица целующихся. Пламя свечи играло на стенах, дубовом изголовье кровати, но совсем другое пламя разгоралось там, на кружевных простынях, заставляя двух влюбленных забыться в объятиях ночи. Тихая и мелодичная музыка, казалось, перестала существовать, когда их уст Хана вырвался первый стон. И Чан понял, что всё готово для этой ночи, той, что заставит время потерять своё значение, где страсть и нежность смешаются в сладком танце.       Джисон умолял о большем, он горел, словно поражённый лихорадкой, и Чан не мог отказать, поэтому вскоре сам полностью избавился от одежды. Кровать совсем однозначно скрипнула, вызывая у младшего невольный смешок, который, скорее, был вызван нервозностью и лёгким страхом. Но Крис поспешил его успокоить, и Хан верил в это, он знал, что старший будет осторожен даже в самых незначительных мелочах. Чан приступил к процессу растяжки, стремясь доставить как можно меньше боли и дискомфорта, он не торопился и давал Джисону привыкнуть к ощущению наполненности, Хан мог лишь издавать тихие хрипы-полустоны, томно выдыхать и закрывать глаза, в попытках сбежать от внимательного взгляда напротив.       Джисон, кажется, раз за разом возносился на небеса, от каждого движения, от каждого слова, что Чан хрипло прошептал ему на ухо, от этих чутких глаз и заботливых рук. Он выгибался, чтобы быть ближе, чтобы чувствовать всё максимально остро и ярко, ведь он не знал, будет ли у них ещё одно такое мгновение, не знал, что их ждёт впереди. Но сейчас, признаться честно, он совершенно ни о чем не думал, быть может, это была та черта, которую им двоим необходимо было перешагнуть именно так, быть может, им надо было перешагнуть её раньше. А Чан снова понимал, что сходит с ума, потому что этот прекрасный молодой мужчина под ним, который так отчаянно умолял его о большем, чем просто пальцы, теперь его — целиком и полностью.       И Чан никак не мог отказать Джисону, это же его Сонни, который был способен уговорить Чана даже на ограбление банка или на любой другой отчаянный поступок, на который Крис не решился бы пойти. Поэтому, когда его смазанные пальцы входят достаточно свободно, лидер позволяет себе то, о чем не мог подумать в своих самых потайных мыслях. Он раскатывает презерватив по всей длине, обильно смазывая свой член, он медлит, поскольку боится сделать Джисону больно: это последнее, что он бы хотел сделать для человека, к которому он испытывает настолько трепетные и яркие чувства. И Хан, не обладающий уже собой, потеряв любую выдержку, недовольно шепчет: «Ещё чуть-чуть, и я встану и уйду, и с этим всем, — он указал на налитый кровью член старшего, — ты будешь разбираться сам!» Кристофер не ослушался, поэтому в следующее мгновение он был внутри.       — Блять, — выдохнул в тишину комнаты Джисон, зажмурив глаза, понимая, что ощущения превзошли все его ожидания.       — Черт, — отозвался ему голос Кристофера, чувствуя, насколько же ему было хорошо в этот момент.       Они не были очень опытными и умелыми людьми, однако их чувства позволяли выкрутить все ощущения на максимум. Чан вбивался в податливое тело, с каждым разом вызывая все больше сдавленных стонов и просьб не останавливаться. Тело Хана горело. Но его щеки запылали с новой силой в тот момент, когда, Кристофер нашел правильный угол. Джисон бился в агонии, поджимая пальцы ног, его глаза закатывались, а звуки, рвущиеся из его рта становились все громче, распутнее и отчаяннее. Срывавшиеся с его уст мольбы превратились в нечто, лишённое какого-либо смысла. Сейчас он не мог думать ни о чем, мысли его остались где-то за пределами номера Чана. Мысли и его стыд. Его вело, он развязно улыбался, выгибаясь навстречу чужим отрывистым толчкам. Толчки, что были сперва ритмичными и ровными, стали совершенно беспорядочными. Чан понимал, что дольше не продержится, поэтому обхватил член младшего и стал ритмичными движениями доводить его до разрядки. Джисон трясся, выгибался и почти плакал, он резко сжался, чувствуя руку старшего на своем члене, из его груди вырвался гортанный стон, и он излился себе на живот и в ладонь Кристофера. Два мощных толчка, и Чан изливается следом. Тяжёлый вдох разрезает темноту комнаты, ответом ему служит звук мягкого поцелуя.       — Ты в порядке, солнце? — слышится чужой тихий голос.       — Да, с сегодняшнего дня я в порядке, — отозвался ему молодой мужчина из темноты, — когда ты со мной, у меня все в порядке.