Дядя Линч, а правда, что тайное всегда становится явным?

      Наутро Джон мирно сопел над ухом, такой весь растрёпанный, с приоткрытым ртом и равномерно вздымающейся грудью, прикрываемой голубой ночной рубашкой. Спящий парень даже в таком помятом виде выглядел по-своему совершенно — юношеские мягкие черты вызывали у Егора… умиление? Незримой рукой он отмахнул от себя внезапно возникшую странную мысль, лениво почесал затылок, ещё словно не остывший от чужого полуночного прерывистого дыхания. Линч хотел забыть то, что так крепко вгрызлось в память: это воспринималось всего лишь как сон, вздорное наваждение, которое отпустит через пару деньков — он хотел верить в это, однако в то же время молился, чтобы сейчас Джон не открыл глаза и не увидел в задумчивости разглядывающего его Линча с предательски алеющими ушами.       Джон вёл себя как ни в чем не бывало весь этот день, в то время как журналист пускал в того редкие любопытные и скрытные взгляды — Линч не желал признаваться себе, что он подсознательно хотел случайно встретиться с голубой кромкой глаз писателя, но этого не происходило, будто кто-то старательно избегал такое пристальное внимание.       К счастью, они очень быстро разобрались с паранормальщиной, терроризировавшей небольшое поселение, и на следующее утро собирались уже возвращаться домой. — Хей, — Джон неожиданно окликнул особенно молчаливого сегодня журналиста, впервые за день глядя прямо в глаза, внимательно и с щенячьим блеском, — Ты в порядке? — Я? Конечно. Да. Я в порядке. Почему ты спрашиваешь? — Линч осознавал, что ведет себя, как девчонка, писающаяся при виде краша, но ничего не мог с собой поделать — если только не материться про себя. — Просто ты уже несколько минут не можешь уложить камеру в чехол, — уголки рта подтянулись вверх, — давай помогу.       Парень почти вплотную подошёл к сидящему на кровати, аккуратно взял из его рук камеру и хитро ухмыльнулся, попутно захлопывая боковой экран умелым движением шустрых пальцев. Засунул ее в сумку, даже не смотря, — все это время он наблюдал за реакцией напарника и заметил, как сжались его вспотевшие ладошки и кадык пропустил нервный глоток. Зарядка складывалась быстро: казалось, с каждым новым мотком чёрного шнура Линч все больше понимал, что над ним издеваются, медленно и верно.       Лицо писателя вновь затянулось пеленой невозмутимости, руки передали Линчу упакованную камеру, тут же прячась в карманы. Он вышел на балкон к вечерней заре, растекающейся по горизонту яркими красками, давая возможность вдохнуть полной грудью заставленному врасплох журналисту. Винить хотелось тараканов в голове, своими шевелениями как-то воздействующих на спутанное, воспалённое сознание, и вызывающих такие неоднозначные реакции на того, с кем были пройдены самые разные трудности, огонь и вода, жуткие призраки и какие-то опасные Лэмптоны, уже не кажущиеся таковыми. «Это все глупо, очень-очень глупо, — думал Егор. — Это от перенапряжения, — твердил он себе, едва веря единому слову — иллюзорное желание оставаться «правильным», не выходить из ряда вон заявляло свои права на стабильность и неприкосновенность».       Ночь прошла, на удивление, подозрительно спокойно. Могло бы это быть затишьем перед бурей? Тут можно было только теряться в хаотичных, выскользающих из-под пальцев догадках. Или же Линч просто так устал за день, что сразу свалился на кровать, крепко забывшими до утра.       Та выходка повлекла за собой то, что Линч начал невзначай обращать внимание, теперь часто рассеивающееся, когда Джон оказывался слишком близко, забирал что-то из вздрагивающих рук, ненароком касался плеча напарника и тут же одаривал Егора игривой ухмылкой — такой хитрой, смущающей — журналист не знал что и думать, но сразу же пытался отмахнуться от предательских, до дрожи в коленях навязчивых мыслей. Он совершенно не понимал, что за изощренную игру ведёт его писатель.       А как же Лили?