Дядя Линч, а правда, что тайное всегда становится явным?

      Как и любой школьник, Лукас любил лето — три тёплых месяца, лишенных каждодневных ранних подъемов, недовольного вида мамы из-за неудовлетворительных по ее мнению оценок и глупых одноклассников, ничего не смыслящих в промысле юного журналиста. Именно тогда карта памяти его камеры заполнялась под завязку, ведь кто, если не он, собственной персоной мог бы заснять редкий эпизод паранормальной активности, какую мальчик ревностно выискивал в каждом тёмном углу, в каждом странном скрипе и в самых неожиданных местах. На это лето у него были крупные планы. Уговорить наконец-то Дядю Линча или хотя бы Джона взять его с собой на какое-нибудь дельце, которое непременно на века запечатлится в папке Секретных материалов, было задачей непростой, но и Лукас не промах, сдаваться — это не про него.       Единственным недостатком, портящим общее впечатление казалась склонность к ангине: больно, противно и вообще обидно, потому что болеть в каникулы отвратительно. Сколько времени теряется, сколько цифровой памяти остаётся нетронутой. Лили была принципиальна и не разрешала Лукасу есть холодное мороженое, такое сладкое, быстро тающее на языке и очень желаемое именно из-за строгого запрета.       И вот в один из жарких дней бунтарский дух возымел власть над детской волей, пересекая критически тонкую грань послушания. Простыми словами, маленький дьяволёнок уговорил Егора на покупку его любимого мороженого в ларьке, просить пришлось недолго. Все-таки в Линче, как в мужской части их семейства, чувствовался этот мятежный огонёк, позволяющий иногда нарушать существующие порядки. — Дядя Линч, а правда, что тайное всегда становится явным? — в задумчивой манере произнёс Лукас, облокотясь подпирающей голову рукой на стол и откусывая кусок побольше, отчего зубы начинали болеть от холода.       Егор медленно повернулся к племяннику, раздумывая над вопросом, пропуская его через себя и настороженно поднимая тёмные брови, словно услышал совсем не детский, вопиющий вопрос. Но Лукас как ни в чем ни бывало поедал лакомство и ждал ответа. — Что ты хочешь этим сказать? — он в удивлении приоткрыл рот и буравил внимательным взором светлое детское личико. — Только не говори, что ты уже все рассказал маме! Дядя Линч! — Что? Ты о чем? — Ну, — паренек кивнул на подтаявший рожок, и заговорил тише, — мама же очень разозлится, если узнает. — Да нет, конечно. Я — могила.       Сам Дядя Линч облегченно вздохнул, точно понял для себя что-то важное. Лукас и позабыл о том, что спросил сначала, удостоверившись в «верности» дяди. И правда, все ли тайное рано или поздно становится явным? Он совершенно не хотел об этом думать, отталкивал от себя любые мысли о таком плачевном исходе. Однако ложь с каждым днём затягивала его все дальше, ко дну, здесь бы не помогла никакая протянутая рука помощи, потому как назад пути не было и здравый смысл перечеркнул сам себя из-за затянувшегося запоя.       Нет, Лукас не мог видеть их сокровенные, исполненные пьянящего азарта переглядки, какие они так пытались скрывать. Уж точно не знал, что в последнее время его наилюбимейший Дядя Джон, ставший буквально частью самого дорогого, слишком часто и подолгу остаётся наедине с Линчем, вовсе не потому что они обсуждают предполагаемые дела и журналистские материалы. Несомненно, он и не мог представить, как какая-то банальная, морально-поучительная фраза станет триггером, спусковым крючком, вовлекающим в вихрь тревожности. А что подумает Лукас?

***

      Все шло по плану, предвосхищающему сегодняшний вечер. Лили уехала на выставку, Лукас гостил у бабушки с дедушкой — на этот раз настоящих, Лили лично созванивалась с ними по видеосвязи, чтобы ее сердце точно было спокойно.       Теперь, когда Джон уже жил не в городе, а с сестрой Егора, откуда было дольше добираться до Линча, посиделки у журналиста дома стали чем-то редким и долгожданным. Но почему-то именно сегодня они решили остаться в лесном доме Лили. — Чем займёмся? — театрально спросил Джон, показывая хитрые ямочки в полутьме гостиной, словно ответ был лишь один. — Фильм? — Линч стоял в полуобороте и надеялся, что в игре теней от тускло светящего торшера напарник не увидит нечаянно порозовевшие щеки. — Ты ехал в такую даль ради кино? Ох, мне не хочется тебя огорчать, но что-то случилось с телевизором, — одним движением Джон выдернул из розетки шнур от приемника.       Линч выпустил из себя странный смешок, больше похожий на истерический. От слов писателя у него засосало под ложечкой, это все было так нереально, словно Линчу снился сон, от которого потом на простыне оставался влажный след. — Ты предлагаешь мне ехать обратно? — Егор всеми силами пытался устоять под напором любопытно изучающих голубых глаз, но через призму эфемерной уверенности просачивались нотки стойкого волнения, разливающегося в чертах нервной улыбкой, — Как же наш любимый Гарри Поттер? — он знал, что Джон терпеть его не может.       Писатель удивлённо поднял брови, совсем не ожидая провокации, да ещё какой, в ответ на провокацию. Несколько шагов, разделяющих их, казались огромной преградой, которую Джон преодолел так просто, быстро, оказываясь непозволительно близко, разрезая дыру в неприкосновенном личном пространстве журналиста. В глазах Линча теперь была смесь страха с холодеющей жилы осознанностью, однако взгляд стал мутным, точно кто-то прошёлся по кристально чистой воде его взбудораженного разума. — Когда ты писал мне, что приедешь вечером, ты забыл сказать, что хочешь посмотреть фильм. О таком надо предупреждать, — голова Джона качнулась, совсем немного, будто случайно, но его губы легли на чужие, сложив пазл, точно были высечены друг для друга.       Джон целовал уверенно, с напором, наслаждаясь каждым моментом, забирающим драгоценный кислород. Ему ответили незамедлительно, с энтузиазмом поддаваясь этому порыву, напрочь срывающему крышу всплеском гормонов. Ладони писателя легли на горячие, красные щеки, оглаживая и направляя голову в поцелуе, пятерня на пару секунд зарывалась в мягкие тёмные волосы, лохмача и так не самые уложенные волосы, приятно пахнущие шампунем. Линч держался за то приподнимающиеся, то опускающиеся плечи, иногда отводил руку ему на талию, отдаваясь во власть этим рукам, спустившимся на шею, а уже и вовсе толкающим смутно соображающего Егора на диван.       Опьяненный тёплыми прикосновениями и настойчивыми ласками, он развалился на диване, пока Джон остановился и смотрел на него сверху вниз, о чем-то раздумывая. Думал тот недолго. Линч вжался в мягкую кожаную спинку, когда встретился взором с писателем, опустившимся перед ним на колени и слишком недвусмысленно закусившим нижнюю губу, раскрасневшуюся и немного распухшую от стараний Егора. — Ты чего? — все ещё часто дыша, произнёс журналист.       Вместо ответа ему заткнули рот, чтобы тот не раздражал своими дурацкими вопросами. По телу раздалась мелкая, но точная дрожь, как только он почувствовал обхватившие его бёдра пальцы, служившие опорой в очередном поцелуе. Горячее дыхание переместилось ниже, от исследования его чувствительной шеи изо рта вырвался приглушённый полустон, заставляющий довольного Джона спуститься ниже: одежда полетела куда-то в сторону вырубленного телевизора.       Поцелуи ускорились, когда губы пошли вдоль часто вздымающегося торса. Линч смотрел на Джона сверху, дивясь его прекрасному, ужасно возбуждающему виду — он бы с удовольствием восхищался напарником только платонически, если бы не бугорок, неловко выпирающий из штанов. Рука, внезапно оказавшаяся на паху, заставила Егора поёжиться, податься вперёд, навстречу приятной тяжести, затем назад, сдерживая инстинктивные порывы. Джон блеснул на него полным наслаждения взглядом и наконец снял очки, иногда цепляющие нежную кожу живота своей оправой, а Линч от такого пристального взгляда ещё больше заалел. Ширинка зашелестела в тишине, разбавляемой спертыми вдохами и выдохами, а джинсы и нижнее белье спустились до колен, потом и вовсе отошли к остальной одежде. Пальцы сомкнулись вокруг члена в кулак, плотным кольцом насаживаясь от головки до основания.       Джон, словно заворожённый, смотрел на то, что он вытворял своими руками. Аккуратно приблизившись к пенису, ещё пару секунд раздумывал над дальнейшим шагом — шершавый язык прошёлся по головке, слизывая вышедшую смазку и смакуя соленую, вязкую жидкость. Линч громко охнул, попытался схватиться за выскальзывающий из-под пальцев диван, который он начал усиленно материть, как только член исчез во влажной глотке его любовника. Возвратно-поступательные движения тёмной макушки не прекращались, а лишь усиливались, отчего возбуждение широкими волнами накатывало к горлу, выходя наружу в скулящих стонах, приятно гармонирующих с пошлыми хлюпаньями от столь энергичного минета.       Их сейчас ничего не волновало: они не слышали, как повернулся ключ в замочной скважине, как раздались тихие, беспокойные шаги, остановившиеся на пороге гостиной. Но крик, это полный шока и отвращения крик — он был слышен на весь дом.