Efferri

Если бы Юнги действительно захотел, то немедленно прекратил все это. Возможно, уволился, нашел бы более нормальную работу, может быть, пошел работать обычным психологом, или еще проще — каким-нибудь кассиром или продавцом. На более-менее спокойную работу, где не нужно подвергаться к психической неуравновешенности, без угроз на моральную нестабильность. Но если бы даже и хотел, он не сможет вот так вот взять и все бросить. Не сейчас, когда он почти близко подошел к самой истинности небытия Пак Чимина. После их тяжелого и непростого разговора прошло еще несколько дней, неделя, даже две. Конечно, со временем пациент успокоился и забыл, сделав вид, что ничего не рассказывал. Как будто того разговора и не было вовсе. Усвоив момент, Мин не стал больше пока затрагивать данные темы. У него сейчас есть достаточно полезной информации, которую Юнги пришлось полностью переписать в свои бумаги для отчета, сидя дома за чашкой очередного кофе и дрожащими руками записывая каждое слово, сказанное Чимином во время его повествования. Что заставило Чимина рассказать все ему? Не это ли потому, что его мольбы были услышаны? Насколько он тогда жалко выглядел, умоляя Пака рассказать ему свою историю? Юнги хотелось верить во что-нибудь другое. Но точные ответы на свои вопросы Мин по-прежнему не получает. Одно радует — Чимин прислушался к нему и стал правильно питаться, приобретая новый оттенок в своей жизни. Все разукрашено в темных и серых тонах, как его обречённая жизнь. Сердце все еще неспокойно. Мужчине было тяжело самому вспоминать историю, переданную ему пациентом. Он действительно воображал, что находился сам в том мрачном лесу, а сзади него располагался подобной атмосферы дом, слепо веря в спасение от нестерпимых мук. Ему приходилось пару раз делать себе небольшой перерыв, чтобы привести мысли в порядок. Напряженно сжимая свои волосы, устало массируя больную голову, Мин и не замечал, что наступила четверть второго ночи. Ему следовало бы закончить все сейчас, чтобы ничего не выкинуть важного из головы. Узнав от пациента имя его насильника, Мин стал подробно изучать информацию в интернете, ища все, что связано с этим именем. Но, к сожалению, так практически ничего и не было. Какая жалость. Было ли бы у него еще больше дополнительной информации, смог ли найти? Посмотрев на часы, мужчина решил в кои-то веки лечь в кровать. Выключив свет, он прикрыл глаза, стараясь ни о чем не думать, полностью очищая свой разум. Ему снился Чимин. Его светлые золотистые пряди были перепачканы, руки по локоть в крови, горькие слезы текли по его ошарашенному лицу, полного непонимания. А еще чувствует опустошение внутри своего тела и, опустив свой взор, видит полного ужаса картину: все залито кровью вокруг него. Его кровью. Юнги сидит на полу со вспоротым животом, в области которого зияет дыра, из которой, не прекращая, текла кровь. Алая, багровая и такая горячая. Она обжигает, окрашивает все в свой цвет и заставляет непроизвольно кричать от боли и ужаса. Он боязливо поднимает свои руки и видит, как те тоже выкрашены в красный цвет. Рука дрожит, не в силах опуститься. Мужчина поднимает взгляд выше и видит, стоящего перед ним, Чимина. Он зажимает свой рот окровавленными руками, пачкая лицо и заглушая крик. А со спины к нему подходит чей-то силуэт, лицо которого мужчина лицезреть не может. Тот хрипло рассмеялся сзади ошеломленного Чимина, хватая за острый подбородок, и приставил к его горлу лезвие ножа. Не успев уловить момент, в одну секунду неизвестный перерезает Чимину горло и его жертвенная кровь разлетелась на ярко-красные капли, попадая на, отражаемое ужаса, лицо мужчины. А затем также неожиданно приходит осознание: мужчина открывает свои глаза, задыхаясь в своем собственном немом крике. Осмотревшись, он понимает, что все еще в своей комнате. Опустив взгляд ниже и приподнимая одеяло, помечает, что все еще жив. Пытаясь перевести дух, Юнги приподнимается на дрожащих локтях, всматриваясь куда-то вперед. Это был кошмар. Душераздирающий блядский кошмар. Мужчина устало прикрыл рукой свое лицо, глухо смеясь над своим напуганным состоянием. Неужели, он сходит с ума?

***

Погода чертовски сегодня прекрасна: ярко светит солнце, цветет зелень, радостно щебечут птицы, дует приятный ветерок. Но Юнги от всей этой атмосферы тошнит. Он не спал всю оставшуюся ночь, не смыкая глаз из-за страха, что снова вернется в тот зловещий сон, похожий на жестокую реальность. Да, он впервые за долгое время настолько сильно испугался. Никогда простой кошмар не вызывал у него столь ярких эмоций. Поэтому объявил вчерашней ночи бодрствование, заливая в себя литрами кофеин. Как же всем сердцем его напугала вся та представившаяся картина перед глазами, которая казалась очевидной. Буквально каждой клеточкой своего нетронутого тела ощущал боль и теплоту собственной разливающейся крови. Время близилось к часу дня, на улице стояла плюсовая температура и ему хотелось подышать свежим воздухом, дабы проветрить свою голову. Прошло достаточно много времени, а Чимина он так не смог вывести на улицу. И сейчас предоставился хороший повод наконец прогуляться с Паком по внутреннему двору больницы. Чимин долго не решался покидать комнату, боясь неизвестного. На его вопрос о том, что так напугало парня, точного ответа от пациента Мин не услышал. Поэтому мужчина пошел с козырей, пообещав Чимина угостить вкусняшкой, которую он достал из своего широкого кармана на медицинском халате, демонстрируя. Мин заверил, что тому уже пора проветриться и немного походить ножками по свежему воздуху, обещая, что далеко от того отходить не посмеет. Неуверенно, но младший согласился выйти. Он боялся неизвестности, совершенно не представляя, что его там ожидает. Но рядом с собой мужчина вызывал у него лишь доверие. Они спускались по длинной лестнице, что вела к выходу на внутренний двор учреждения. Чимин шатко переступал ногами, словно крался на цыпочках, следуя за своим психиатром. — А нам не переломают ноги за то, что мы вышли отсюда? — со страхом, тихо спрашивает того Чимин, прижимаясь своим плечом к врачу ближе. — Никто нам ноги за это не переломает, — спокойно отвечает ему Юнги, усмехаясь. — Нам можно и даже нужно выходить на улицу, но только на специально предоставленный участок. Из своих воспоминаний Чимин, видимо, понял, что если он долгое время находится где-то в определенном месте, то в его понимании означает, что он вынужден находиться только здесь, и нигде больше. Припоминая слова пациента о том, как за побег его насильник переломал ноги, у парня выработалась на этом фоне травма выходить куда-либо. Но мужчина пытался вразумить того на мысль, что за такое ноги не ломают и вообще никто, ни при каких обстоятельствах, не должен причинять какой-либо физический вред. И добавил, что Паку нельзя выходить куда-то без его сопровождения, но за такое ноги ему ломать не станет, но ругаться — да. С оглядкой Пак разглядывал новое для него место. Доктор Мин крепко держал его за руку, не отпуская. Он видел красиво высаженные и подстриженные кусты вдоль главной тропы, по которой они шли, красивые чистые скамейки, никем еще не тронутые, будто новые. В некоторых частях газона рассажены красиво клумбы с цветами, которые только-только начинают расцветать. Трава зеленая, молодая, так и хочется снять обувь и пройтись босым по ней, падая и наслаждаясь ее свежестью. Вдвоем они сели на дальнюю скамейку в тени. Получив сладость, Чимин стал распечатывать энергетический батончик с витаминами, который Юнги купил себе, чтобы хоть как-то немного набраться сил. Но детская радость на лице Чимина куда важнее, поэтому ему доставило удовольствие наблюдать, как его пациент, наконец избавившись от упаковки, стал уплетать сладость за обе щеки. Тот жевал, слегка причмокивая, с интересом наблюдал за окружением. Немного дальше от них сидели две медсестры, что что-то между собой бурно обсуждали, а дальше них — такой же пациент, как и он, сидел рядом со своим лечащим врачом. Юнги усмехается, как Чимин любопытно вертит своей светлой макушкой, пытаясь все разглядеть. — Ты впервые здесь? — мягко интересуется Юнги, доставая из своего кармана пачку сигарет. Чимин повернул к нему голову, все еще кушая и, прожевав, отвечает: — Дальше той комнаты я никуда не выходил, — он откусил еще один кусочек, тщательно прожевывая, — да и не мог. Юнги на это лишь кивает и, желая тому приятного аппетита, отворачивается в противоположную от него сторону. Достав из пачки одну сигарету, Мин закурил, чувствуя, как терпкий дым проникает в легкие и на выдохе расслабляется. После тяжелых пережитых дней он мог скурить две сигареты разом, а за день — практически пачку. Дома он не успевает выкидывать окурки с пепельницы и отчищать ее, как сразу же она наполняется новыми выкуренными сигарами. И сейчас, расслабляясь, мужчина отпускает все лишние мысли из головы, полностью отдавая себя процессу перекура. А Чимин за это время успел умять его вкусняшку и растерянно смотрел на свои руки, удивляясь тому, как быстро та закончилась. Чимин повернулся в сторону Юнги и стал наблюдать, как тот выдыхает серый дым из легких, а затем делает еще один затяг. В своей памяти парень снова вспоминает Чонгука и то, как тот вечно выкуривал при нем сигареты, одну за другой, иногда выдыхая дым в поцелуе ему прямо в рот, чувствуя вкус прокуренной сигареты и то, как дым оседал у него на языке.

flashback

Тик-так, тик-так

Слышится назойливое тиканье часов, которые не прекращают дзиньканье, вечно напоминая о движении времени.

Тик-так, тикают часы

Откуда доносится этот звон? Зябко, пахнет сыростью и веет невозмутимым холодом. Покрываясь гусиной кожей, Чимина трясет. Он не видит часов, не может уловить, откуда точно доносится этот звук, заглушая его собственным нытьем. «Больно, очень больно» — бормотал он, задыхаясь от сухости в горле. Тиканье не прекращалось, терзая черепную коробку. Боль в ногах не унывала, а только усиливалась с каждой попыткой пошевелить хотя бы одной ногой. Жуть как больно. Чимин продолжает изнывать, тосковать и умолять своего мучителя прекратить эти страдания. Даже стал умолять того о скорой смерти. Он смирился со своей участью, без надежды на какой-либо повторный побег. Если бы не звон в ушах, Чимин решил, что время для него остановилось. Сидеть вот так, со сломанными ногами, испытывая непрекращающуюся, казалось вечностью, боль. Не изменяющийся процесс времени. Руки болят, ноги ноют, горло першит, умоляя глотнуть немного прохладной жидкости. Неужели, он вот так мучительно долго будет умирать? Это в высшей степени одна из самых невыносимых смертей. Игнорируя дискомфорт во всем своем теле, Пак тяжело поднимает свою голову, чтобы повидать Чонгука, который спустился к нему в подвал, держа что-то в руках. Очевидно, очередной «подарок», сделанный из воспоминаний детства? Интересно, что за детство было у Чонгука, из-за чего тот стал таким чудовищным. — Я принес кое-что, что поможет тебе немного облегчить твою боль, — и довольно улыбается, присев возле Чимина и раскладывая возле него все содержимое из рук, — а то ты меня уже подзаебал своим нытьем. Если так продолжится и дальше, — он поднимает серьезный предупредительный взгляд на мальчишку, у которого глаза стали еще больше, — то я вырву тебе язык, а затем и все твои голосовые связки. Чимин послушно замолк, прикусив губу. Чонгук, подарив тому свою очередную яркую, довольную улыбку, принялся расставлять аккуратно поврежденные ноги мальчишки. Убедившись, что никаких открытых переломов не обнаружено, он принялся создавать для поврежденных конечностей «покой» для этого необходимо наложить шину. Он приложил, специально сделанные для этого, палочки с двух сторон к конечности, чтобы зафиксировать сустав в неподвижном состоянии и закрепил бинтами. Ту же махинацию он сделал и со второй ногой, но та не сильно пострадала. Синяки на теле и ожог в области шеи от сигареты красиво смотрелись на этом бледном, исхудавшем тельце. Чон опускает взгляд на красиво выпирающие ключицы, которые так и хочется укусить, разорвать кожу и смотреть, как красивая алая жидкость будет течь ниже по груди, до самого низа живота. — Вот, готово, — любуясь своей проделанной работой, победно проговорил парень, — так что в этот раз, будь мне благодарен. Ошеломленный Чимин не сразу понял, что произошло, но боль его уже не сильно беспокоила. Быстро отбросив мысли, Чонгук достал из своего кармана джинс пачку сигарет, закуривая, наконец-то, одну. Чимин молчит (по его же просьбе) и это раздражало. Тот делал вид, что перед ним сейчас никого нет, полностью игнорирует его присутствие. Докурив, он снова потушил окурок о гладкую, бледную кожицу на руке мальчишки. И тот взвыл. Крича, прося, Чимин пытался сбежать от сгорания на своей руке, которая испепеляла его кожу. — Тупая сука, — огрызнулся на него Чонгук, почти рыча и прижимая окурок еще сильнее, из-за чего по руке потекла кровь, — я же просил тебя не ныть, а ты замолк и даже «спасибо» мне не скажешь?! Отбросив потушенный бычок, Чон стал отмечать сильные пощечины на уже худом лице, которое потеряло свою детскую полноту из-за голодания. Он бил и бил, до тех пор, пока его ладонь не полыхала мнимым огнем. От ударов у Пака не только покраснели щеки, которые по уши горели, но и треснули пересохшие и искусанные губы. Увидев это, парень наклонился к, измученному от ударов, лицу и, касаясь, стал слизывать языком проступившую кровь. Она сладкая, не соленая, приятная на языке. Не сдержавшись, старший стал терзать и без того израненные губы младшего, слизывая багровые сладкие капли. Словно голодный, он не мог остановиться. Он так целовал, так слизывал его губы, что от подобного Чимин грозил упасть в обморок. Может, так даже для него и лучше. Возможно, его угнетатель успокоится, остановится и просто уйдет, поняв, что его жертва находится в отключке, а так неинтересно. Его тело обмякло и Чонгук это почувствовал. Нет, так просто потерять сознание он ему не позволит. Чонгук грубой хваткой схватил Чимина за горло, заставляя того ахнуть в изумлении. Он не сжимает, давая доступа к кислороду, но все же вздыхать стало тяжело. — Смотри на меня и запоминай, — приказывает, заставляет смотреть открытыми, большими глазами в глаза напротив, — я буду ломать тебя, снова и снова, пока ты не признаешь всю суть своего никчемного существования. Ты должен не издавать ни шума, когда с тобой играю: ни стон, ни вой, ни визг и прочие-прочие бесячие звуки. Ты достаточно накричался, что я все еще удивлен, откуда у тебя столько силы. А теперь у тебя нет ничего, у меня — ничего, кроме тебя. Мы оба одиноки и нуждаемся в спасении, — он отпустил горло, подушечкой пальца проводя по первому, оставленному им, ожогу. — Я спас тебя, взамен хочу, чтобы ты спасал меня. И снова целует, на этот раз спокойно, нежно, едва касаясь загрызенных губ. Это как поцелуй между двумя, безумно влюблёнными в друг друга, людьми. Чонгук старательно избегал резкости, чтобы не причинить мальчику еще большей боли, которую тот и так, удачливо, стерпел. В этом холодном, пропитанном сыростью и гнилью, подвале становится тепло. Чимин не ощущает больше колебание собственного тела, озноб, на удивление, дал спад. Сливаясь в нежном поцелуем, Чимин чувствует приятный вкус прокуренных чонгуковых сигарет. Большие, горячие руки блуждали по всему худому телу, обжигая своим жаром и снимая с него потрепанную, некогда былую, белую рубаху. Ему хочется вздохнуть, вот только парень ненасытный, не может оторваться от покрасневших, окровавленных пухлых губ мальчишки. Закончив, Чон переместился ниже, целуя и облизывая шею, избегая безобразного ожога на тонкой, очевидно, коже. Вылизывает, оставляет наливающиеся засосы, втягивает кожу и кусает так сильно, насколько это возможно. Чимин издает болезненный стон, но тут же замолкает, прикусив свои губы, вспоминая угрозы со стороны старшего, который принялся аккуратно приспускать штаны с мальчишки, избегая прикосновения к ногам. Парень переходит все ниже, и ниже, губами проведя до груди, у основания розовых бусин проводит языком, даря мальчишке некую ласку. Тот давится в собственном стоне от приятного ощущения, подрагивая при каждом касании влажных губ. Под длинными грубыми пальцами кожа плавится, распадаясь на остатки и сгорая до частиц. Он обводил узкую талию и широкие бедра, наслаждаясь всё той же мягкостью молодого тела. Чимин понимает, что уже сходит с ума, раз позволяет этому чудовищу прикасаться и доставлять себе (о Боже) неистовое удовольствие. Еще совсем недавно он умолял его прекратить, отпустить и убить, а сейчас наслаждается этими ласками, что так любезно дарил ему Чонгук. Никто не дарил ему столько головокружительных чувств, вызывающие внутри него неизвестное явление. Приятно тянуло внизу живота, в предвкушении чего-либо еще. Парень поглаживал его живот, успокаивая порхающие внутри него бабочки. Он не должен был поддаваться жажде принятию, никогда не полученного, внимания и любви. И только Чонгук дает ему то, чего он страстно желал.

end of flashback

От резких всплытых картинок воспоминаний Чимина заклинило, и он не мог пошевелиться. Растеряно, он бросил взгляд на своего лечащего врача, который уже, докурив, хотел потушить о мусорное ведро, что стояло рядом, и выбросить в него окурок. Но тут его пронзило и пришло на ум другое восприятие: Чимин, неожиданно для Юнги, который даже невольно вздрогнул, молча протянул тому свою руку. Мин вопросительно изогнул свою бровь, не понимая, чего хочет от него пациент, а тот лишь одним словом заявляет: — Потуши. И снова, настойчиво, протягивает врачу свою руку. У мужчины от такой просьбы глаза на лоб полезли. Как это воспринимать нормально? Забивший на это Мин на раз всё же потушил сигарету о мусорное ведро, поспешно выбрасывая туда. Подвергнувший в шок психиатр мягко взял в свою руку протянутую чиминову ладонь, с недоумением всматриваясь тому в, не выражающие ничего, черные глаза. — Как это понимать, Чимин? Тот пожимает плечами, отвечая, что Чонгук часто тушил свои сигареты о его тело. Закатав по локоть рукава, Пак демонстрирует врачу маленькие ожоги и рубцы на своих бледных худых руках. На них нет и живого места: все засыпано этими, хуже некуда, жуткими следами гнетущего прошлого. Слабо прикасаясь к когда-то давно поврежденной коже, Юнги чувствует, как в тех местах кожа огрубела. Зрелище перед ним на самом деле устрашающее, что дыхание захватывает. Сердце больно щемит. Легкими, плавными и успокаивающими кожу движениями, психиатр огораживал руки Чимина. Тот смотрел неясно на свои конечности и не понимает, почему его психиатр так смотрит на них и дарует приятные ощущения. Его руки с давних пор не болят, тогда почему мужчина перед ним старается «успокоить», давно не беспокоящие, его шрамы? — Уму не постижимо, как это вообще возможно, — думно спрашивает себе под нос Юнги, пытаясь осмыслить реальность этих слов, — как ты вообще сумел всё это стерпеть… Все это кажется дурным сном. Может, Юнги всё еще спит? — Так, вы не собираетесь? — словно по щелчку из пучины его разума, своим ангельски-тихим и невинным голосом интересуется у него Чимин. — Конечно нет, — ошеломленно сразу отвечает ему психиатр. Почему сейчас ему так плохо? Еще хуже, чем проснуться от кошмара и не спать ночами. Глаза сами закрываются, хочется уснуть спокойно. Но с Пак Чимином спокойно не получается. Шаг за шагом, тот удивляет его все больше и больше, падая в бездну чиминовых страданий. Мысленно, он высчитывает все обожженные участки некогда нежной, чистой кожи. Облегчающе, мужчина продолжает поглаживать её. Чимин не понимает, за что получает такое внимание к своим рукам. Но не может отрицать, как ему приятно, как хорошо и спокойно, когда психиатр рядом. Он не ощущал подобных чувств и желаний больше ни от кого, кроме Чонгука. Хочется, чтобы эти, приятные коже, движения не прекращались. Одно тихое «почему» доносится до ушей Юнги, голосом, чистого отсутствия понимания. И он отвечает: — Непозволительно, это ниже всякой человечности. Отпуская одну, второй рукой все еще крепко держал чужую. Своей свободной ладонью Юнги проводит по лбу, зачесывая отросшую челку назад, проверяя на температуру своего тела. Его вдруг стало знобить, как будто поднялся жар. — У вас волосы, как у Чонгука — такие же длинные, темные, — вдруг выдает ему на одном спокойном дыхании пациент, — он часто убирал их назад. «Какой кошмар» — в мыслях произносит Мин, пугаясь от такого сравнения Чимина с его тираном. Это так над ним хотят поиздеваться? — Но ты же понимаешь, что я — не он. — Это так, вы — не он, — Чимин наклоняется к мужчине ближе, всматриваясь в напряженное лицо напротив, — доктор Мин совершенно другой. Юнги усмехается. — И какой же я, Чимин? Чимин выпускает свою руку из чужой и решительно подвинулся к мужчине ближе. — «Я сказал что-то не то?» — в мыслях самого себя спрашивает психиатр. С опаской Юнги отпрянул назад, испугавшись такой близости пациента. Неужели, наконец, тот решил напасть на него? Как бросался на других своих лечащих врачей, причиняя вред, приводящий к заметному ущербу. Он хотел было что-то сказать, но тут чиминова рука, приложенная к его щеке, останавливает его. Они молча смотрят друг другу в глаза: Юнги — ожидающе, Чимин — изучающе. Глаза у Чимина действительно, словно кукольные. Казалось бы, обычный черный цвет, но что-то в нем есть такое исключительное, крайне завораживающее. Сколько же ужаса было запечатлено в этих потухших очах, с тлеющими угольками надежды на дне. От врача веет приятным ароматом, от которого внутри все трепещет в невиданном предвкушении чего-то столь потрясающего, необычного. Ему хочется снова прижаться к горячему телу мужчины, уткнуться тому в плечо и вдыхать этот чудесный запах, который Пак распознать не может. Но он легкий, приятный, заставляет тело напрягаться, а в животе порхают прежде мертвенные бабочки. В давние времена, когда наука о психике человека еще только зарождалась, пациенты часто боялись открываться перед своими врачами. Ведь в этих странных людях, которые смотрели на них странными глазами, можно было увидеть источник всех своих страданий. Но Чимин наконец-то встретил своего психиатра. Этот врач был не таким, как остальные. Он не смотрел на Чимина как на объект исследования, а как на человека, который нуждался в помощи. Умел слушать и понимать, не осуждая и не смеясь. Он был спокойный и доверенный. Его слова и действия были наполнены заботой и пониманием. Слова так нежны и красивы, заставляя слушаться и выполнять все, что только попросят. Все прошлые врачи были слишком глупы, высокомерны и, тем самым, еще и слабы. Чимин легко мог манипулировать ими, говорить все, что угодно, зная, что ничего за это не получит. Не вызывали никакой интерес, кроме того, как над ними поиздеваться и утешить свое эго. Юнги лечит, помогает разобраться в его эмоциях, научиться справляться с трудностями и найти внутреннюю гармонию и спокойствие. Чимин открывает свою душу и доверяет ему свои самые глубокие мысли и эмоции. Рядом никого нет, стоит покойная тишина. Лишь шелест листьев деревьев слышится где-то над головой. Даже птицы, как слышно, замолчали. — Вы не похожи ни на кого другого, кого я могу вспомнить, — пользуясь моментом, негромко, почти шепотом, отвечает на невольно заданный вопрос Чимин, — так сильно отличаетесь от всех людей в этом, забытом богом, мире, — он прижимает и вторую руку к бледному, не спавшему, лицу, — и руки у вас мягкие, не такие, как у Чонгука. Вы даруете мне невиданный приятный вкус чего-то нового, чего я раньше никогда не получал, — и улыбается, продолжая, — Вы удивительны, доктор Мин, — и целует в уголок тонких мягких губ. И после этого Юнги прошибает воображаемым током. Тело неподвижно, чувствуется скованность действий, будто парализовало все тело. Сердце кричит, ноет и сильно бьется о грудную клетку. Пульс участился, давление, кажется, подскочило до невообразимых высот. Жар усилился, еще мгновенье, потеряется в омуте смешанных чувств внутри себя. И из-за чего? Из-за легкого мимолетного касания чужих полных губ? Юнги убирает чужие маленькие руки со своего лица, слегка сжимая. Он хотел было спросить, что это значит, но его нахмуренный вид напугал парня и тот, выхватив свои руки, отпрянул назад, чуть не свалившись со скамьи. — П-Простите, я не должен был, — заикаясь, с дрожью в голосе тараторит Пак, вставая с места, как будто собираясь сбежать, — молю, только не бейте, — он прикрывает свое лицо, а из глаз уже начинали течь слезы, — я дал слабину эмоциям, я слишком много треплю языком, больше такого не повторится, — и, развернувшись, убегает. — Чимин! — поднявшись, сбитый с толку, Юнги стал громко звать и просить того остановиться, но тот не слушает, пойманный в емкость своих страхов, утопая в них. Сорвавшись с места, Мин побежал за своим пациентом и, благо, успел схватить того за руку, останавливая. Парень упал на колени, прикрывшись своим руками, словно спрятался в произвольный домик, и стал открыто умолять не трогать его и не причинять боль. Юнги молчит, стоит рядом, вслушиваясь во всхлипы и мольбы, не смея того прерывать. Да и не может: он и сам находится в каком-то своем вакууме галлюцинаций. Слушая тихий плач, Мину уже и самому хочется взвыть. День выдался тяжелым для них обоих, вот и произошел некий «срыв» в их нервной системе. У больных же это встречается чаще, так что должно быть привычным явлением. Но почему так быстро сменилось настроение Чимина? Что подтолкнуло того к этому срыву, из-за чего тот сейчас, зажатый собственными руками, тихо плакал? Или это действительно из-за, ничего не значимого, поцелуя? Чимин страдает от собственных страхов, внушенных в его светлую голову, а Юнги — из-за Чимина. Он не должен допускать подобных всплесков эмоций. Поэтому тихо присаживается возле скрученного парня и положил свою ладонь на его спину, чувствуя хорошо выделенный, из-за худобы, позвоночник. Если прочувствовать, то можно предположительно сосчитать позвонки. Ощутимая дрожь, колебание чужого тела отчетливо прослеживается. — Чимини, — уменьшительно-ласкательно зовет его Юнги, вплотную подсаживаясь и наклоняясь к его, зажатому руками, уху, — все хорошо, я не собираюсь бить или делать что-либо, — обнимает одной рукой, второй — поглаживает вздрагивающую, при каждом движении, спину, — ну же, подними голову и посмотри на меня, — просит. — Я не должен, простите, умоляю, — все продолжает и продолжает, — только не причиняйте боль. — Я ничего тебе не сделаю, Чимин, — снова уверяет, пытается успокоить. — Ты слышишь меня, узнаешь? Я Мин Юнги, твой лечащий врач, который никогда не причинял тебе боли. Ты знаешь? Мин Юнги действительно удивительный человек. Почему он располагает к себе так, что невольно начинаешь доверять? Отчего появляются приятные сердцу чувства, распространившиеся к каждой клеточке его затронутой души. Ему спокойно, хорошо рядом с этим человеком, это ли спасение? А к Чонгуку он испытывал точно такое же влечение? — Я знаю, — робко отвечает ему в ответ и медленно поднимает свою голову, смотря на своего врача, — Знаю, что Мин Юнги удивительный, совершенно другой, — все еще под дурманом, бубнит себе под нос, пытаясь прийти в себя, но дрожь не прекращалась. — Вы даруете мне то, чего я раньше никогда не получал, — и замолкает, произнеся последние слова, — без угроз остаться мертвым. — Даю слово, твой поступок не был плохим, просто выбил из колеи, — светловолосый прижался к его груди и Мин, пользуясь моментом, перебирает его золотистые пряди волос, — я не ожидал, это был всплеск твоих эмоций, так? Он хотел еще. Чимин снова хотел почувствовать это мимолетное прикосновение к чужим губам. Ему они казались сладкими, такими манящими. Мягкие, сильно отличающиеся от привычных чонгуковых обветренных губ. Так сильно жаждет прикосновений, он скучает по трепетному чувству, по рукам, блуждающих по телу и глухих стонов наслаждения. — Я так захотел, — честно отвечает психиатру пациент, утыкаясь тому в шею и снова вдыхая приятный аромат. — Мне хотелось отблагодарить вас, доктор Мин.