Черный-черный Ворон

В ушах зашелестело, точно кто-то неподалеку мял в кулаке бумажный пакет. Скосив глаза, Нечаев отметил, что как минимум спиной вошел в полный контакт с паутиной. Нити слабо колыхались рядом с лицом. Казалось, они нематериальны и способны пройти сквозь скафандр и стекло шлема. Могут ли проникать сквозь тело, войти в прямой контакт с мозгом?.. Сердце застучало быстрее, но он сумел справиться с приливом адреналина – даже как-то слишком легко, куда легче, чем в предыдущий раз. Что-то черное в ту же секунду метнулось ему в лицо. Всё, что он успел сделать – это зажмуриться и повернуть голову вбок. Прозрачная полусфера заскрипела, прогнулась под напором – и лопнула. Щеку и висок перечеркнуло несколько обжигающих прикосновений. Следом, неожиданно теплый и почти не скользкий, мимик скользнул щупальцем по его носу. “Нос и рот”, – вспыхнули в памяти слова Сеченова, и Нечаев, стиснув зубы, задержал дыхание, схватил мимика левой рукой и ударил током, вложив в импульс максимум силы воли. Частично разряд прошел и сквозь его тело, но даже это не заставило ослабить удар в конце. Мышцы свело болезненной судорогой, челюсть окаменела. Мимика ошеломило, он застыл, и секунды замешательства хватило, чтобы оторвать его от лица и отшвырнуть подальше. Нечаев окатил его криополимером и замер, глядя прямо перед собой. Четкость зрения неумолимо ускользала. В ушах раз за разом, снова и снова, хрустел проламывающийся полимер шлема. Как снег под ногами. Он куда-то бежал, сминая свежевыпавший снег, и точно так же, как сейчас, сердце заходилось стуком в горле, а лицо жгло. Либо бежал слишком долго, либо это было слишком давно – до войны, до армии, до марш-бросков в полном снаряжении. Но когда? Перед глазами – в памяти – расстилалась лишь притупленная сумраком белизна. Была ночь? Куда его несло среди ночи, да через заснеженное поле? Что могло гнать его так отчаянно, не позволяя ни минуты передохнуть? Это было что-то невероятно важное. Что-то, ради чего стоило загнать себя до полусмерти... и… “Не оставайся в темноте…”. Он слышал это и прежде, отголосками в полимере. Цепочка ассоциаций выдернула это из памяти снова. Значит, всё это – об одном и том же? Не походило ни на приветствие, ни на беседу, ни на строчку из стихотворения. Больше всего напоминало… как если бы он назвал пароль и получил в ответ отзыв – бессмысленную фразу, которая дает понять: вы можете доверять друг другу. Нечаев зажмурился и с отчаянием резко выдохнул. Он не сразу осознал, что стискивает переносицу пальцами в грубой перчатке. Что шлем пробит. Всё это почему-то едва ли имело значение. Не стоило, наверное, бить себя током сразу после отключения “Восхода”. Что-то ударило его по руке и с шипением отскочило. Мимик? Да твою ж мать, сколько можно… Нечаев отвернулся к стене, сгорбился, отгораживаясь от окружения собственной спиной, и уткнулся лбом в кулак. Зажмурился – снова. Все равно от зрения не было толку. Он не видел реальности: штормовыми волнами накатывали бессвязные воспоминания. Пока что они не казались опасными. Ничего такого, что могло причинить ему вред. – П-3! Доклад о состоянии! – услышал он как сквозь вату, обрамленное треском радиопомех. “Позывной: Плутоний”, – откликнулось ярким, сочным обрывком собственного голоса в голове. И следом – удушающее, сноподобное по яркости переживание. Голос Сеченова где-то на периферии: слов не разобрать, только присутствие, ободряющее, как родительская рука. Блеск солнечных бликов в рядах медалей сурового человека напротив, красная ковровая дорожка под ногами и росчерк усов на лице владельца рядов наград. Больше никогда он так не выряжался… В “Аргентуме” так не принято… – Плутоний, – повторил Нечаев, едва осознавая, что говорит это вслух. – Позывной: Плутоний. Будем знакомы. – О чем ты говоришь? – Не сейчас, – он уперся ладонями в стенку перед собой, пытаясь удержаться на месте. От нахлынувших переживаний его вело, голова кружилась. В невесомости он не ощущал положения тела, собственной тяжести, и поэтому даже с открытыми глазами будто бы парил во сне. А уж с закрытыми… – П-3, возьми себя в руки! Ты можешь себя контролировать! – сквозь твердый, уверенный тон, кажется, впервые пробились нотки нервозности. – Это приказ! Выполнять! Вот то, на что он откликался всегда, подсознательно. И в этот раз воинская команда точно так же выдернула его в реальность. Но ненадолго. “Агент, стоять! Я не давал приказа!”, – откликнулась далекая, размытая, но до пугающего послушная память. Это не был голос Сеченова, но сила, напор, уверенность… точно такие. В руке фантомной тяжестью отдался табельный пистолет. В груди – отзвук негодования и злости. В памяти – мыслью, оформленной в слова: “по своим средствам”. “В случаях, когда ситуация требует немедленного вмешательства… действовать по своим средствам”. Нет. Чуть не погиб он не тогда. Тот Нечаев умел трезво оценивать обстановку и тогда натянул нос – хотя этим не гордился – даже своему командиру. Тогда его решительность спасла им жизни, но выговор ему все равно вынесли – дисциплина прежде всего, даже когда она идет вразрез со здравым смыслом. Поди пойми в горячке боя, что действительно правильно. Когда он пострадал – они следовали приказу. “Я пошла, времени нет!”. Они. Следовали. Приказу. Он хватался за эту мысль как никогда в жизни. Последний отзвук смутно знакомого голоса не вызывал никаких других образов. Пусто. Черно. Кроме… кроме копны темных волос, головы, обращенной к нему затылком. Он стоял на два шага позади. Он просто не успел обогнать. Он просто… просто… Он опомнился, когда в уголок губ скатилось что-то соленое. Кровь? Он провел рукой по лицу. На светло-сером материале перчатки не осталось ярких следов, лишь блеснуло что-то прозрачное. Это… слезы? Не имея под рукой ничего подходящего, Нечаев рванул с головы пробитый шлем – крепления взвыли, лопаясь, – и изо всех сил швырнул его в стену. Зашипел, выдыхая сквозь стиснутые зубы, готовый зарычать от отчаяния и бессилия. Кажется, это и была Екатерина… Блесна. Только разве это имеет значение? Какая вообще, нахрен, разница, кто это был, если ты узнаешь, что выжил, потому что кто-то оказался на линии фронта перед тобой? Разве для солдата имеет значение, кто закрывал его собой, когда он об этом не просил? – Нечаев, ответь! Доложить статус! – голос, приказывающий ему, был так повышен, так напряжен, что в наушнике на секунду засвистело. Нечаев поморщился, борясь с желанием выдернуть его и тем самым оборвать связь. Мало ли, очередное неосторожное слово выльет на него еще пару тазиков рваных неприятных воспоминаний. Но повторный приказ, кажется, подействовал. Непрошеные мысли отошли на второй план. Как надолго – кто знает? – Я все еще здесь, шеф. Небольшие проблемы с головой, но я себя контролирую, – ответил он и откашлялся: голос почему-то охрип. Руки дрожали, но он сцепил их в замок и сжал так, что заныли кости в пальцах. – Мимик пробил мой шлем. Я правильно понимаю, что мне нужен новый, иначе я не смогу вернуться? Более того: выплыть из гущи золотых нитей означало приблизиться к притаившемуся где-то впереди мимику, который теперь запросто может влететь ему в лицо – снова – и закончить начатое. Что то, что это, блядь… – Почему ты назвался старым позывным? – Вспомнил кое-что, – уклончиво ответил Нечаев. – Тут повсюду эта золотистая хрень. Обходить ее становится невозможным. Могу я попросить вас не выходить на связь, пока я сам не заговорю? Ваш голос… просто ничего не отвечайте, хорошо? – П-3, я тебе гарантирую, что ты больше никогда в жизни не полетишь в космос, – услышал он в ответ голос Королёва и слегка расслабился. – Вся операция сейчас под угрозой. – Вот спасибо, товарищ академик, а раньше вы это не могли устроить? – Мне было доложено, что ты единственный достаточно подготовленный агент, не подключенный к “Коллективу”. Кажется, теперь я понимаю почему. – Так точно, – почти радостно подтвердил Нечаев, снова чувствуя подступающую противную адреналиновую дрожь. – У меня одна половина мозгов перепаяна, а вторая сгорела, мне нельзя в “Коллектив”. Так ведь, шеф? – Сосредоточься на задании. Мозг не будет воспроизводить воспоминания, пока загружен более актуальными делами, – ответил Сеченов. – Борись за себя, Сергей. Ты должен выжить. – Это я могу, – ответил Нечаев и внезапно остановился. Уставился в одну точку. – Шеф. Скажите честно. Я сам вас попросил? – О чем попросил? – Вы знаете. Вы, блядь, лучше меня это знаете! – Он застыл на месте, сжимая кулаки. В груди накалялся неостановимый гнев, сопряженный с ненавистью к себе. Он поднимался волнами, не давая дышать. В руках появилось нестерпимое напряжение. – Твою мать! – Кулаки обрушились на стенку станции. Алюминий промялся. Еще удар. Еще. Из расходящихся швов, щелкая, полетели заклепки. Рикошет проходил вдоль синтетических костей к плечам, не принося ни боли, ни удовлетворения. Нет: захотелось побиться еще и головой. И он с истерической радостью устроил еще и это, если бы при очередном ударе из раскрывшегося глазом шва не проглянула чернота. Очередной вдох прошел вхолостую: внешняя бездна потянула воздух наружу. Нечаев по инерции обрушился на ни в чем не повинную стену еще раз, но тут же в непривычной, несвойственной ему панике зажал рот руками. Удушье, пережитое внутри скафандра, повторялось, и снова виновником был он сам. Но на этот раз у него была реальная угроза погибнуть. Да и хрен бы с ним, а? Слепнущий от удушья и сизого тумана, который всё гуще засеивал воздух, он инстинктивно направил перчатку в сторону завихрений потоков – а значит, в сторону пробоины. Как живой, плеснувший оттуда полимер затянул и заблокировал трещину. Давление стабилизировалось. Сквозь звон в ушах он услышал собственный судорожный вдох. Но надолго заплатки не хватит. Разница давлений быстро выдавит состав наружу. Нечаев поморщился и повернулся лицом к густому плетению чуждой нейросети. Ничего особенного. Нужно просто проплыть пару метров сквозь нее и закрыть люк отсека с другой стороны. Хуже, блядь, уже точно не станет. Нахрен так жить, но и самосохранение не позволит дождаться, пока он тут задохнется. Удивительно, как быстро инстинкт выживания вправил ему мозги. Надо взять на вооружение. – Сергей, ты еще жив? – Еще жив, – отрапортовал он. – Теперь ты нуждаешься в объяснениях, для чего на самом деле у тебя установлен имплант? – Видимо, для академика не составило труда сопоставить, что за шум происходит на той стороне радиоволны. Впрочем, это не отменяло так и не выплеснутого до дна раздражения на всё произошедшее. – Очевидно, чтобы я не снес вам голову. – Чтобы ты не снес себе голову, – мягко поправил его Сеченов. – Найди себе новый гермошлем и немедленно возвращайся на Землю. Чем дольше “Восход” находится в отключенном состоянии, тем больше разрушительных нервных паттернов он уже не сможет заблокировать.