мифы не всегда лгут.

Ой на Ивана, тай на Купала, Ой на Ивана, тай на Купала.

Русалку караулить, мирно разгуливающую в русалочью неделю в тихой заводи до поры до времени, пока не заприметит заблудшего в чаще человека в льняных одеждах; лешего заметить в чаще — сутулого, покрытого мхом и корой, которая прилипнет к влажным от волнения пальцам и залезет сухой корой, занозами скорее, под ногти — и кикимору в болотах разглядывать, нечистой силой и пагубной дрянью вылезшей из своего укрытия в ночь на Ивана Купала. Взрослые причитают еще за неделю несносным деткам — которые маленькие и которые в ту ночь все равно будут сладко посапывать в своих кроватях, укутавшись в простыни, чтобы никто не достал и не утащил — и неугомонным подросткам, которые, как раз, на гуляния собираются, венки плетут и суженых-ряженых обсуждают с ярким хохотом и с топленым румянцем на щеках. Воздух в поле был душный после жаркого дня, раскаленный и обуглившийся от кострища посреди, облизыващего темное небо — чистое, со звездами яркими и отпечатывающимися памятью об этом дне — и щекочущего языками пламени опасливо лунный диск, надменно вглядывающийся в снующих меж колосьев вдали девчонок и парней и насмешливо кусающего их за румяные щеки и за голые щиколотки. В игрища играют: горелки пресловутые, где слишком много лишних прикосновений и непрошенных иной раз объятий; пятнашки с нечистыми — молодежь верещит надрывно и смеется гортанно, когда якобы «домовой» осалил и превратил в «русалку»; и в излюбленные целовки — способом глупый, странный и ребячливый рассказать о симпатии через игру и через подтупленные и хмельные взгляды. Было вязко, душно и липко — Скар такое не любит, постоянно топырит липнущую к телу рубашку и дует на мокрую, покрытую испариной изнеженную кожу от локтя до кончиков пальца; и не участвует в этом побоище из подростковой вакханалии. Лишь изредка оглядывается и теребит нервно пальцы — хрустит фалангами и выламывает в неестественном положении, когда начинают ныть и болеть, то зарывается в темные волосы и тянет-тянет-тянет, пока не останутся редкие поломанные от потуги пряди; волнуется жутко. Потому что не от всего нос воротить получается — в такое празднование влюбленность пыткая, страстная и томящая ощущается в несколько раз сильнее, ярче и желаннее — руки сводит в ломкой боли, сердце клокочет где-то в горле, нещадно так, перекрывая всякий кислород, исступленно желающий попасть в легкие; коленки подкашиваются только лишь от мыслей ворохом сена и скошенной травы в голове. Глупость. Скар мотает руками из стороны в сторону — отгоняет и назойливых мошек, и собственную слабость во всем теле, принимаясь разглаживать белую рубаху и затягивать потуже пояс. — Ни стыда ни совести, опаздывать он мастак — чтоб его русалка утащила или леший порчу навел. Надоел, — пинает попавшийся на дороге камушек и озабоченно топает ногой, еще с пару раз оглядываясь на хохочущую толпу и с воем раненой зверюги уходит к костру, который кажется в полтора раза больше, чем тогда, когда из интереса — лишь него, ему не интересно смотреть на то, как целуются, охают и ахают от удивления, хлопают в ладоши новоиспеченной паре — побрел к полю. Ни разу не потому, что побоялся заметить среди толпы одну определенную макушку с всколоченными от бега волосами, выбившейся красной прядью — как хохолок у пташки, Скар никогда не перестанет сравнивать и хихикать тому на ухо — от манипуляций возможно чужих уродских рук в белой копне и с зацелованными губами, в уголке которых алым-фонариком — для Скара красной тряпкой и звенящим гулом в голове от копившейся в грудной клетке злобы и, о бог ты мой, ревности, которая сорвётся с губ едким словом и расплавленным сарказмом — будет красоваться засос. Чужой. Блядский. У Скара лишь от мысли таковой глаз дёргается и руки взмываются в нервном, дерганном действии в воздух, расчёсывая ногтями затылок и царапая заднюю часть шеи. К счастью, макушки там этой не было. Где угодно была, но не тут. Может русалок ищет, может лешего высматривает, а может дома остался и сопит в перину после выпитого на ночь теплого молока. Лицо лижут огня искры и россыпь пламенная на бледном, кукольном лице со сдвинутыми к переносице бровями и мутным взглядом — то ли от злобы, то ли от обиды, то ли от всего спектра эмоций, которые неприсущи празднику. В деревне Скарамучча что та русалка — зубастая, злая и до людей шипящая, щетинится как тронуть и рычит как глянуть. Понять его — задачка та ещё; не делает, что говорит и не говорит, что думает — играет на нервах как на музыкальных инструментах, выворачивая нутро на изнанку и раздражая одним лишь присутствием добрую половину взрослых и всю молодежь в целом. Лишь под себя подстраивается, под свои томимые в груди желания. Делая, что делается — иногда лениво, с не охотой и со спущенными рукавами; мать не одобрит, нагоняй и оплеуха звонким хлопком отпечатается на затылке. Говоря, что говорится — мелет языком нараспев, приукрашивая или преуменьшая, зевает во время разговоров будто жутко скучно и чешет голову словно от чужих речей у него вши и блохи. Приручить его — задание немыслимое, невыполнимое; разве что пробовать методы ловли нечистых тварей, когда накидывают на лебединую шею крест и на год силой к себе тянут — насильно правда, но по мнению взрослых и детей с ним только так можно. Потому и не любят, наверное. Крутят носом и отворачиваются, когда завидят на пылающих жаром улицах. К костру почти подходит в тот самый момент, когда слышит шумом отдающийся шаг за спиной, свист тихий — рокот прибрежных волн на озере около заводи, куда сейчас только смельчаки ходят дабы разглядеть русалку, и щебет утренней росой разбуженных на деревьях птиц — пускает вдоль позвоночника мурашки. Скар едва не вскрикивает, когда пальцами — теплыми, горячей кипящей кровью поверх ледяной стали; с ощутимыми по коже мозолями на подушечках, но такими знакомыми, что аж до легкого головокружения и темных мушек перед синими глазами — обхватывают запястье да покрепче, утягивая в самый хоровод и под сцепленные руки ныряя, лицом к лицу с жаром плескающемся.

Ой на Ивана, тай на Купала, Ой на Ивана, тай на Купала.

Голову поворачивает — шея хрустит и в голове точно что-то сдвинулось, перестроившись и включив режим массовой капитуляции нервных клеток — и цепляет глазами белые волосы — всколоченные, пряди в разные стороны смотрят из растрепанной косички, а причудливый хохолок так вообще сказка «Курочка Ряба». Ноги заплетаются в беснующемся хороводе, но глядит почти безотрывно на точеный профиль с белыми ресницами — чудо из чудес, нежен как голубь и грациозен как журавль средь тихой заводи — и глазами алыми, которые обращаются к нему и светятся потаенным, скрытым огнем багряным под стать тянущимся к нему языкам пламени, которые с удовольствием лижут загоревшийся очаровательный румянец со скул. А потом — кружит голову хоровод из красного узора на белых одеждах, в глазах рябит, правую ладонь нестерпимо жжет — ту, что Кадзуха сжимает, переплетая пальцы — и левая мгновенно деревенеет, стальными латами покрывается будто черепашьим панцирем, что не ухватиться какому-то неизвестному пареньку, мог бы, точно шипы бы выпустил и порезал держащую за запястье руку. Шумит деревня — огни загораются в каждом окне и на каждом крыльце снует белыми пятнами детвора, которым на бесноватое празднество еще нельзя — и гремят люди, сплетенные руками в единый круг и замкнутое единство без изъянов и разрывов. Они есть охваченные беспутством, грехами постыдными — из-за которых обычно кожа к коже, спина к груди и парное дыхание в шею; с краснотой щек и сбитым сердцебиением в грудине — и первородными, низким отступничеством и жалки богохульством. Смех и рокот мешается со стуком бубнов, гудением струн и пением сопели — горланят песни и гонят шумом пагубную силу, что из леса злобно наблюдает и зубы скалит в зубатом оскале, готовясь выцепить заблудшую девчушку, подхватывающую подол платья и в салочки играющая с возлюбленным, или разочарованного отказом хлопца, кой взглядом жалостливым разглядывает не принятый душистый венок.

Красная девка зелье шукала, Ой на Ивана, тай на Купала.

Кадзуха тоже заливисто смеется, когда едва не спотыкается о собственные ноги — или на подол чей-то наступил — и поспешно извиняется перед приветливой девушкой с янтарем вместо глаз и подпрыгивающими длинными прядями, чью руку держит, каб не разорвать круг. Следом глядит раскосым соловьиным взглядом на Скара и улыбается, хватая крепче за ладонь, мягко и с трепетом — с глазами переполненными любовью смотрит — гладит сухие костяшки. Парень теряется лишь на секунду — сам едва не оступается — и кривит улыбку, краснея до кончиков ушей и вниз к плечам, скрытым рубахой по нему шитой. Внутри — в межреберье или в шальной точке пульса на шее, где кровь беснуется — тепло разливается, незабываемо сводит судорогой руку, но быстро взгляд отводит и сводит — притворно в каждом ломаном изгибе и в каждой резаной линии улыбки, рушащей привычное безразличие — брови к переносице. Подгоняемым чужими криками и звонким смехом вокруг, тянет вперед и запрокидывает руки вверх, чувствуя, как искры щекочут сцепленный пальцами замок — кострище заинтересовано трещит и скользит изучающе по остальным рукам. Скар задерживает дыхание и наблюдает за ожившим костром — гомон стал громче и ярче, стуча по барабанным перепонкам звонкой трелью и разгоняя свернувшуюся кровь по венам, опаляя жаром. Рассудит все прыжок — останется ладонь в чужой, не выскользнет и не расцепится намеренно, то судьбою лихой скреплены, папоротником и зверобоем связаны витиеватым стеблем вокруг запястьев. И огонь тому судья — рычит, трещит и зовет. Хоровод разом закачал руками, будто ветер их клонит из стороны в сторону, и отошел от ждущего влюбленных прыжков кострища.

Ой на Ивана, тай на Купала, Ой на Ивана, тай на Купала.

— Через костер прыгнешь со мной? За руки держась, — Кадзуха тяжело дышит и губы волнительно облизывает. Скар в свою очередь разглядывает толпу, смотрит, как у одной пары влюбленных руки расцепились в прыжке и как огонь злобно опалил парню рубаху, а девушке косу златую — затрещал недовольным пламенем и зарычал голодным волком. — Прыгну. Если крепко держать будешь. — В мыслях не было отпускать. Скар смеется хрипло и тихо, качает взволнованно головой и рассыпает челку по взмокшему лбу — глядит исподлобья на пронизывающий его взгляд и выдыхает из легких кипящий и бурлящий кислород, который уже нещадно резал все, до чего смел прикоснуться, особенно страдало горло — жгло болезненно и препятствовало любым словам отказа. Будь что будет. — Даже если огонь против будет? Кадзуха мягко улыбается и кивает слабо головой — разомлевший и изнеженный июльской жарой, жгучими порывами ветра и облюбованными языками пламени, который так и тянулись к нему словно к потерянному ребенку, которого утащила ведьма и подкинула в деревянную избу на краю деревни. — Даже если огонь против будет. Улыбкой этой лезет под кожу и целует трепетом томным в самое сердце, что давно да ласки голодное и да обещаний не глумливых и не пустых жадное — обещаешь так выполняй, любишь так люби до последнего, а не до момента, пока рассветное солнце разукрасит поляну блестящей росой. За Кадзуха греха такового ни разу не наблюдалось, казалось, что если взять с него обещание поймать для него падающую звезду — поймает и принесет в ночь следующую, аккуратно завернутую в вышитый платок; и цветок папоротника — нереальный и несуществующий от природы, как Скар в книжках читал на досуге под распевы девушек под березами неподалеку от его дома — отыскать сможет и вплести в венок вместо полыни или березы. Скар краснеет — решает сбросить этот жар на щеках на огонь и толпу, хотя ощущает себя так, словно он околдован или будто поймал приворот или вдохнул слишком ароматный запах душистых трав, которые способны голову вскружить и влюбить в первого встречного (а его взор всю ночь будет обращен лишь на одну фигуру). Выходит из хоровода и тянет за собой разомлевшего парня, который сразу расслабляет напряженные прячи из-за страха отказа — повторил бы судьбу того расстроенного хлопца, которого утащила русалка на дно, резвясь пока не надоест.

Зелье шукала, ве́ночки пле́ла. Ой на Ивана, тай на Купала.

— Докажи, что не врешь. Кадзуха оживает и улыбается развесело, вытирает рубахой — та большая ему, явно отцовская, если сразу не дедовская, передающаяся в семье, как реликвия или артефакт — пот со лба. Обходит костер и останавливается, притягивая Скара к себе, пока тот с тихим смущенным шипением не стукается плечом о его и не урчит напуганным котом, которого вот-вот бросят в ледяную воду. Он вглядывается в зазывающие гомоном трескучим снопов шуршащих искр и танцующих пламенем языков — приглашает и зазывает купальское чудное кострище. Скар боязливо жмется боком к Кадзухе, который наоборот завороженно разглядывает будто говорящее с ним пламя — зачарованный купальскими песнями и волшебством пропитанной атмосферой — и у которого улыбка тянется от уха до уха словно настойки уже успел перед выходом для храбрости выклянчить у матушки. Воздух раскаленный вдыхает сипло — уверенность по швам расходится — и разглядывает косым мутным взглядом сцепленные пальцы — все еще кипящая кровь против холода стали. Хоровод затрещал как поленья сухие в костре, руки поднял высоко к небу и закачался вновь словно тронутые сильным порывом ветра деревья, загомонила песня и загудели бубны да сопели. Скар мельком бежит по воющей довольной толпе — словно жертвоприношение устраивают, а не с костром-судьей разговаривают, треплются почем зря — и замечает пару знакомых лиц среди шумной толпы, сглатывает громко раскаленный до предела ком из вязкой слюны и блудливых слов. Парень рядом сигналом прошелся большим пальцев по влажной коже и сорвался с места босыми ногами — ему осталось лишь крепче ухватиться за ладонь и побежать следом. Точно выскользнет, не одобрит огонь и обожжет рубашку. Скар крепко зажмуривает глаза перед прыжком, едва не задерживая дыхание. словно собирается прыгать в прорубь в январские минус двадцать пять, где инеем кожа покрывается и мороз колючим гостем режет кожу рассекающим ветром. Чувствует, как искры кусают ласково шею и облизывают довольно сцепленные ладони — костер затрещал, заискрил ярче и зашелся в беснующемся танце до самого темного неба, всполохами пламени ослепляя хоровод кружащийся и хлопающий в ровный такт просторечию песни их краев.

На сине волны та их пускала. Ой на Ивана, тай на Купала.

Шелест травы приводит в чувство — Кадзуха скользит голыми стопами по траве по инерцию чуть носом не падая вниз, поэтому Скар быстро тянет его на себя и подпирает плечом искрящегося счастьем и детским весельем парня. Захлопала толпа, зазвучал пронизывающий изморенное тело свист; кто-то совсем несдержанно — одинокие девушки, готовые вот-вот гадать на суженого-ряженого и пускать венки со свечой по озеру, чтобы какой-то смельчак выбрал именно тот, что принадлежит деве-красавице — вздохнули. Скар уперся ладонью в колено и глотнул побольше воздуха в сжавшиеся от предвкушения и резко нахлынувшего облегчения легкие, — шумно, надрывно; словно в последний раз по противному колючему чувству в грудине. Пока Кадзуха лишь беззаботно и звеняще засмеялся на пару с толпой. Блеснул лисьим взглядом и хитрым прищуром и поднял сцепленные ладошки. Скар давится вдохом и закашливается, стараясь сфокусировать взгляд на переплетенных пальцах. Чудо. — Я никогда не вру. — Так что же получается., — Скар сглатывает и выпрямляется с усилием в подкашивающихся коленках и скрипящих суставах; трет рукавом взмокшие румяные — точно кострище весточку пламенным поцелуем оставить решил — щеки, — ты теперь мой суженый-ряженый?

Ой на Ивана, тай на Купала, Ой на Ивана, тай на Купала.

— А у тебя был кто-то еще на примете? — Да лучше тебя что-то как-то не попадалось. Но кто знает, что будет на утро. Кадзуха удивленно взглянул соловьиным взглядом — метнул им к приоткрытым губам, блестящим и манящим — улыбнулся смущённо, вытер пот с висков и щек. Он расплетает пальцы, мажет губами по щеке — Скар едва не подпрыгивает на месте и не заливается птичьей трелью от возмущения, но румянец быстрее и проворнее ползет по коже, пятнами кроет острые плечи и шею (так бы сейчас он Кадзуху покрыл отборным сельским матом, чтобы тот, как нечистью укушенный, сгинул прочь). Но тот быстро уворачивается от любого — физического или словесного — нанесения ущерба собственной хрупкой душевной натуре и увлекает за локоть куда-то в чащу. Смеётся, беснуется алой прядью в волосах, что с костром сливается, делит праздность и аромат трав диких, полевых — папоротник, полынь, зверобой и берёза… Скар едва поспевает за прытким силуэтом в белых одеждах, что кошкой проворной мелькает меж хвойных деревьев: сосна, ель и их непонятный гибрид, а может в увлекаемых ночных объятиях просто разглядеть не получается. Догнать попытаешься — мгновенно ускользает дымкой и шлейфом душистых трав, хохочет звонко, подмигивает и перепрыгивает с лёгкостью и прытью лесного зверька поваленное грозой дерево. Тут полынь сильнее чувствуется и ярче щекочет нос, папоротник от гулких шагов сворачивается пугливо — будто маленький ребенок жмется от опасности подальше к собственной матушке в ночи, когда нечисть беснуется с молодежью напополам — и Скар бежит за скользким силуэтом парня, стараясь не терять его из виду. Скар бежит быстрее и только успевает через раз ветки от лица отодвигать - во второй раз обязательно получает колючей веткой по лбу и вдобавок спотыкается о высунувшийся корень из-под земли - и бубнить красноречивые маты себе под нос. Словно если моргнуть, то раствориться в лёгкой дымке хвойного леса. Пожар костра за спиной удаляется и более не жалит жутким жаром — тактильная память все ещё четко ощущает обугленный укус в шею и щекотливое, но пылающее касание к переплетенным пальцам; шумом воды и перешептыванием напуганного и проснувшегося леса заглушаются смех, хмельные разговоры и девичьи смущённые визги. Праздником Купала сквозит и здесь — волшебно, словно колдун постарался и сотворил это.

Ой на Ивана, тай на Купала, Ой на Ивана, тай на Купала.

Босые ноги бегут к разлившимся берегам реки — мчатся к свободе и к шепоту ветра, трепля выбившиеся из косички волосы и играя с подолом рубашки, взмывая под нее и лаская шею. Нечисть пугается, кряхтит сухой корой и шлёпает мокрым песком под ногами — Кадзуха хватает венок с ветки дерева, прячет тот за спиной и улыбается счастливой улыбкой. — Русалок, вижу, ты совсем не боишься, Каэдехара, — Скар снимает с волос иголки и мелкие веточки, отряхивает белые штаны и заправляет пряди за уши. Кряхтит, когда вытряхивает из обуви забившийся камешек, и едва не спотыкается о новый, когда надевает обратно. Нечисть точно шалит — домовой едва в затылок не целится своими едкими шутками равным маленьким камням и массивным булыжникам. Где-то за спиной млеет костер — гудит, шумит и трещит, ждёт влюбленных прыжков и судит уже прыгнувших: либо целует ладошки, либо кусает диким зверем, разрывая узы и рыча вслед недовольным стрекотанием. — Чего их бояться? — Утащат. — Я костром купальским благословен, поцелуем и искрами его за шиворот рубахи блажен, — Кадзуха светится в своей страсти и в своей младой беззаботности, пыщит июльским ветром и скользит словами певчих птиц по сердцу — нежно взглядом лижет шею и приоткрытые от бега ключицы, к которым прильнуть бы, сцеловывая блестящий пот и уткнуться в бьющуюся жилку на шею. Но лишь кружится на месте, ворошит босыми стопами песок и то одной рукой взмывает к небу, то другой, - успевает быстро перекладывать венок за спиной туда-сюда, сюда-туда - мурлыча довольным сонным котом и дыша влажным волшебным воздухом.

Ой на Ивана, тай на Купала, Ой на Ивана, тай на Купала.

Скар лишь разглядывает его — властного, огненного и красивого до одури — он точно то ли русалка, то ли ведьма; а может два в одном. Делает несколько шагов по мокрой гальке, увлекаемым шуршанием чужого наряда и звоном перелива златой цепочки с золотым кольцом — у Скара точно такое же, дребезжит под рубашкой и греет пламенем ручным холодную кожу, опаляяет и разжигает изнутри, отпечатывается ожогом с двух сторон. Тот на ветер похож — белоснежные пряди подпрыгивают и ложатся вновь щекотливо на плечи, открытые из-под широкого ворота рубахи. Он солнце способен раззадорить, смести всякую нечисть с пути и завоевать то, что ему угодно — сопротивления жертва обстоятельства не окажет, потому что счастье и сладость быть с парнем, гонимым ветром и подталкиваемым на откровенные глупости (те что забираться в дом через окно или утаскивать в сторону василькового поля, лепеча заплетающимся от бега языком и задыхаясь от спутанных мыслей, которые скачут одна за другой, четвертая вслед за третьей: мысль сложилась с усилием — на василек ты похож, вот и увожу сюда) любовью горячей, пылающей. — Говорят, русалки просто не трогают зачарованных. Кадзуха останавливается и задумывается на секунду, подходя ближе парящими шагами и вглядываясь в синие глаза. Будто там и хочет вышеупомянутую русалку найти. — Я, конечно, не зачарован, но тобою уж точно очарован. — Соловей ты, речи плетешь складные. — Просто ты на них ведёшься. Он лишь фыркает и глаза закатывает, не соглашаясь и не отрицая. Складывает руки на груди и поднимает бровь, разглядывая довольное лицо перед собой с притворной отчуждённой невозмутимостью в каждом движением. Пока на голову не укладывают венок, соскальзывая аккуратно руками к щекам — с трепетом в подрагивающих пальцах и с топленой нежностью на дне радужки алой, жутко теплой и сладкой вишней разливающейся истомой во всем теле, поэтому мягко трётся щеками о ладони. В нос ударяет запах полыни и зверобоя, ежевики и папоротника — дыханием губы обжигает и касается носом чужого, слабо ударяясь лоб о лоб. — И что же это такое? — То, настолько я тобой очарован. Хочу, чтобы ты был со мной. — А вдруг это все колдовство на тебя влияет? Пройдет Иванов День и всё — разлюбишь, — на губах у Кадзухи блестит нежная улыбка с медовой росой — та, что целебными свойствами в эту ночь напитывается и манит к себе молодых девушек и парней, ищущих таинственный цветок папоротника. У Скара, правда, с усилием получается сфокусировать взгляд на чужом лице — все плыло и мазало масляными пятнами, отчего уловить хоть какой-то фокус: будь то белые ресницы или едва заметные веснушки на щеках — достаточно проблематично, если не приложить по-настоящему титанические усилия. — Не разлюблю. Да и если то чары все: русалка напела или леший приворот все же сварил — ты на меня управу найдешь, — и правда ведь. Но все равно, вида ради тычит пальцем в щеку, щипает затем и слегка оттягивает, пока Кадзуха не пищит и не ворочает в протест головой.

Плыви веночек по сине морю, Ой на Ивана, тай на Купала.

Мягко поправляет венок и кладёт свою руку поверх чужой, хмыкая и прикрывая глаза редкими ресницами — вдыхает глубже и слегка подрагивает от знакомого аромата, который в самой глотке жжёт и пылает, обугливает гортань и отслаивается пластами эпидермиса. Хвоя, свежесть лесов — именно хвойных, потому что Кадзуха тоже иголкой в волосах застревает — и полей, укрытых покрывалом росы, поблескивающей в раннем рассветном солнце. И немного, может ему и кажется, магическим папоротником, — тот, что в сказках, былинах и песнях, с цветком волшебным, который расцветает раз в год и в определенный день — который в себе до поры цветения томил возможности, мечты и фантазии; сулил их скорое исполнение, если они трепетны и сокровенны, тихи и мягки. — Найду, не волнуйся. Только тогда, когда вернёмся обратно и я на твою пустую голову надену венок, — Кадзуха улыбается и хихикает в губы, гладя пальцами по щекам и трепетно целуя в висок. К губам будто боится прикасаться — чары развеяться и все окажется выдумкой, сном во сне или галлюцинацией обиженного за брошенные носки домового. Кольца тихо ударяются друг о друга в случайном движении, Скар мгновенно приходит в себя и хмурится слегка — языком недовольно цокает и тянет на себя, целуя в губы, так, как хотелось уже давно. Жадно. Голодно. По-собственнически. Надоело ждать, пока кое-кто соберётся с мыслями — возвышенными, льющимися беспристанной песней, мажущей сладкой горечью по ушам и сердцу; особенно по сердцу, ведь Кадзуха, каким бы он ни был вообще в общем и целом, близок ему, дорог и люб — и перестанет ходить кругами, вокруг да около крутиться и приминать траву босыми ногами в смущённом жесте, когда остаются наедине от отдалившейся шумной компании общих друзей. Кадзуха отвечает сразу, делает маленький шаг навстречу и зарывается одной рукой в темные волосы, сжимает у корней и вздрагивает крупной дрожью, когда Скар в отместку кусает за нижнюю губу. Пальцами судорожно хватается за подол льняной рубашки и скользит по красному ремню, держащему ткань на месте, чтобы не оголять впалый живот от любого неосторожного движения — Скар не постыдиться и права свои показать, укусить руку и отбойным матом покрыть, — им вообще нечисть в их краях гонят — которого успел наслушаться во время бессонных ночей из-за снующих под окнами подростков с песнями нараспев и историями одна лучше другой. Хотя все равно было жутко похожи и отличались лишь количеством матных слов и немыслимых предложений — у некоторых в одном предложении могло быть одно обычное и семь матных, Скар их считал как овечек, которые скачут через палочку для лучшего погружения в сон. Но сейчас смысла никакого не имеет это — они одни, делят лишь этот момент с подглядывающей и вечно заинтересованной Луной, которая подсвечивает холодным светом белоснежные волосы и целует звёздной россыпью подрагивающие кукольные пальцы, сжимающие до треска льняную ткань. Стены возводят вокруг, чтобы ничто не посмело безобразно и мерзко разорвать мгновение такое чувственное, аккуратное и грациозное в проявлении юношеской - молодой и нежной совсем еще, без горького опыта и острого ощущения расставания - любви. — Это значит, что ты согласен? — Это значит, не задавай глупых вопросов. Всё и так очевидно — согласен. Кадзуха закатывает глаза, но улыбается расслабленно и умиротворенно, словно этого слова ему и не хватало для полного душевного баланса и физического блага. И Скар благодарит всё и вся за то, что у парня — по совместительству возлюбленного, а ещё более по совместительству уже и на словах, его суженого-ряженого — глаза есть нутро нараспашку. Из венка аккуратно достает василёк — вертит его между пальцев, ухмыляется и аккуратно вплетает в почти распустившуюся косичку. Кадзуха довольным котом и очарованный — Скар все же хочет и будет считать, что он именно зачарованный — предрассветной прохладой и лижущими щиколотки волнами, которые дали о себе знать. Нечисть обратно в воду прыгнула, залегла на дно и дожидаться осталась там нового празднества. Потому что в глазах его — нежности пятна и любви океаны, а в зрачках плещится лазурной дымкой и отголоском купальского кострища его собственное отражение. А судя по выражению лица Кадзухи, — невероятно целеустремленном и жгуче уверенном, преданном и честном до самых кончиков пальцев; в нем открытости ласка и заветность любви — он видит в его глазах что-то похожее, потому вновь гладит большим пальцем по скулам и целует, забирая от купальской ночи все, что она щекотливо вкладывает ему в ладони.

Ой на Ивана, тай на Купала, Ой на Ивана, тай на Купала.