Мелодия струн и масляная краска на пальцах

Мое место не здесь. Что для людей значит искусство? Может, это выражение себя? Может это мысли, переходящие в искусство? Феликс не мог знать. Знал лишь только, что для него искусство — это крик. Играя на скрипке, он кричал. Кричал о том, как ему больно, кричал о несправедливости, просил о смерти. Если бы хоть кто-то услышал этот крик и увидел бы его в феликсовых глазах, возможно, его бы можно было спасти. Но нет. Феликс умер еще тогда, в окровавленой ванне с длинным порезом вдоль всего предплечья. Но вот же он, живой, здоровый! Возможно, но мысленно он умер еще тогда. И был мертв, когда красил свои черные волосы в блонд из-за того, что ему казалось, будто кровь все еще застыла в его смольной макушке. Был мертв, когда улыбался психотерапевту, чтобы показать, что он здоров. Был мертв, когда глотал антидепрессанты. И мертв сейчас. Но неважно, мертв он или жив. Он все равно каждый день среди оглушающей тишины слышит тихий голос. Он зовёт его, тихо и ласково шепчет на ухо. Как же хочется его заглушить. Может поэтому он стал заниматься музыкой, чтобы сквозь звуки струн заглушить шепот смерти в своей голове? Он — это мелодия струн. Мелодия струн — это его жизнь. Музыка — это жизнь в целом. Но иногда жизнь так тяготит, что порой даже музыка заставляет тебя думать о смерти. Ненавязчивые мысли о самовыпеле больше не пугают, а превращаются в обычную рутину. Мысли по типу «Неужели после смерти ничего нет?». Рай, ад, ангелы поют. И ничего этого не будет? Вечная тьма. Молчанье. Молчанье его голоса. А музыка, она будет продолжатся, музыка будет идти и даже не заметит, что одна скрипка пылится под кроватью. Поверх мелодии все так же будут идти другие голоса. Восемь миллиардов голосов. А его? Его голоса уже не будет. Он надеется на это. Он, в отличии от остальных, будет молчать во тьме. Но лично Ли не верил в это. По крайней мере не хотел верить. Ему так проще. Пусть и рай будет, и ад будет, и ангелы будут петь. Но только не вечная темнота. Только не вечная тишина. Ему так проще. Ведь если все будет так, то зачем менять одну тишину на другую? И там, и там его голос все равно не будет звучать, а душа кричать. Единственное, что успокаивает, так это то, что он будет один. Не будет больше никого, кто мог бы попытатся ему помочь. И все же почему? Он не понимал, почему все твердят одно и тоже? И почему все хотят помочь ему? Почему хотят слушать его душу и пламенные речи? Уйдите. Проваливайте. Пожалуйста. Ему не нужен никто. Зачем ему вообще кто-то? Если все будет так же. Они уйдут, когда устанут на свои вопросы в ответ слышать тишину. Люди ненавидят тишину. Они уйдут туда, где громко. Уйдут туда, где будет смех и разговоры. Никто не хочет вместе молчать. А он любит молчать. Ему так проще. Но никто не слышит его тишину. Никому она не нужна. Он никому не нужен. Поэтому, пожалуйста, хватит делать вид, что вам не все равно. Хватит делать вид, будто вам и правда есть дело до его ран. Ему не нужна помощь. Только не такая. Феликс проснулся рано и уже успел сделать всю утреннюю рутину. По утрам он не ест, поэтому у него было много лишнего времени, чтобы накрутить себя. В этом весь Ли Феликс. Не то, чтобы ему прям страшно. Да, он боится, что его прошлое повторится, но если все будет так, то ему будет все равно. Он привык. За час до занятий в их с Джисоном комнату зашла Йеджи и помогла Ликсу собраться. Она всучила парню в руки черный, обтягивающий тело лонгслив, пиджак и широкие брюки с толстым ремнем. Сказала ему переодеться в ванной, пока сама искала парню обувь в гардеробе Хана. Брюнет даже возмущаться не стал, сказал лишь: «Ради Феликса и его первого дня, я готов хоть весь свой шкаф отдать и себя в придачу». Ли на это смущенно улыбнулся и скрылся за дверью ванной. Когда вышел, у Йеджи и Джисона чуть глаза на лоб не полезли. Феликс выглядел, как самый настоящий Леонардо Ди Каприо, только моложе и стройнее. Лонгслив красиво обтягивал его тело, на первый взгляд худощавое, но на самом деле даже сквозь одежду там было на что посмотреть. Штаны хорошо подчеркивали его худые ноги и делали их визуально длиннее. В общем не парень из деревни, а самый настоящий принц из замка. Когда Хван заставила его надеть черные лакированные ботинки Джисона, они все втроем вышли из общежития. Правда, Хан смылся сразу же, ссылаясь на срочные дела и оставляя их вдвоем. Так даже лучше. Феликс доверяет Йеджи чуть больше, чем безбашенному Хану. На улице скопилась добрая половина школы. Многие сидели на лавочках в шумных компаниях. Одиночки сидели и что-то читали. Некоторые ходили по двое, чаще всего дети разных полов, и держались за руки. И вот снова это чувство. То, что его место точно не здесь. Точно не среди этих людей. — Веди себя более уверенно, — шепчет ему Йеджи, когда видит замешательство на лице Ли. — Постараюсь. — Если что, я всегда рядом. Мы же друзья. — Мы друзья? — спросил Феликс прежде, чем подумать. — Ну для меня да. Но если ты не хочешь быть друзьями, то… — как-то грустно начала Хван. — Нет! — громко воскликнул Феликс из-за чего на их пару повернулось множество голов. — Я хочу быть друзьями, просто для меня это все как-то… в новинку? И зачем вообще Феликс согласился быть друзьями? Он же говорил себе, что ему никто не нужен. А сейчас противоречит сам себе. Ну что ж, он же странный все-таки. Просто почему-то с Йеджи хотелось дружить. Хотелось проводить вечера вместе, сидеть за одной партой и гулять по двору во время перемен. — У тебя что, друзей никогда не было? — смеясь, спросила Хван. — Вообще-то нет, — смущенно ответил Ли. — Что правда? — рыжая тут же прекратила смеятся и громко воскликнула. Взглядов в их сторону стало больше. — А мне казалось, что с тобой все хотят дружить. — Я даже спрашивать не буду, почему тебе так казалось, — пробубнил Феликс. Йеджи снова рассмеялась. Ее смех так заразителен. На щеках появлялись милые ямочки от улыбки, а глаза прикрывались. Почему-то Ли уже который раз замечает, какая же Йеджи все-таки красивая. Феликс сам невольно улыбнулся и пропустил смешок. — Кого я вижу… — послышался оглущающе знакомый голос. Смех рыжей тут же прекратился. Брови сведены к переносице. К ним на встречу шел высокий черноволосый парень, а на его руках все еще осталась блеклая краска. А дальше Феликсу хотелось провалиться под землю. Тот самый художник с невероятными картинами и прекрасным вкусом в музыке. — Я уже знаю что ты скажешь и отвечу: иди нахуй, Джи, — проговорила Хван. — Взаимно, Джи, — саркастично улыбнулся художник. — Вау, ты когда успела парня себе найти, да еще и такого секси-милашку? — он повернулся на Ли. В его глазах играл огонек. Он точно узнал его, но виду не подавал. В другой ситуации Феликс бы смущенно отвел глаза, но сейчас почему-то в его груди пылало возмущение. Он нахмурился и вопросительно выгнул бровь. Йеджи тем временем закатила глаза. — Ты позоришь нашу семью, Хёнджин, — сказала она. — И как всегда думаешь очком, а не головой. Это мой друг Феликс. — Даже имя милое, — сказал Хёнджин и подмигнул. — Если это был подкат, то неудачный. А если это твоя обычная манера общения, то завязывай с этим. Выглядишь так, будто у тебя отсутствует важная клетка мозга, — почему-то сказал Феликс с равнодушным взглядом. Его голос стал еще ниже из-за раздражения, пылающего в груди. Хёнджин удивленно вскинул брови и снова расплылся в улыбке. — Вау, а голосок совсем не сочетается с внешностью. Интересно, а когда ты трахаешься, он у тебя выше становится или ниже? — Ты отвратителен, Хёнджин, — воскликнула рыжая. — Не слушай моего брата, пойдем, — Йеджи потащила блондина подальше. Стоп, подождите… Какого, нахуй, брата? Этот художник с прекрасными руками и ужасным характером и есть ее брат? Хотя, внешне они и правда очень похожи, но внутренне — полные противоположности. И зачем Феликс вообще связался с этой семейкой? — Не верится, что вы родственники, —проговорил Ли. — Близнецы. Я старше на пятнадцать минут и эти пятнадцать минут без него были лучшими в моей жизни, — шутливо сказала Йеджи. Шутливо же? — Он полнейший идиот, но он талантлив, в этом я даже не спорю. Он тот еще мазохист. Буквально выжимает из себя все соки ради рисования и танцев. Я не знаю, есть ли у него друзья, ведь в школе я не видела, чтобы он с кем-то общался. Постоянно ходит один и делает вид, что не замечает толпу подкаблучников, идущую за ним и делающую вид, будто они друзья. У него тут целый фан-клуб, но я точно знаю, что ему это не нужно. — Ты же его любишь, верно? — спросил Феликс. Йеджи вскинула брови. — Не делай такое лицо. Каким бы придурком ни был твой брат, ты любишь его и заботишься. Ты наблюдаешь за ним из тени. Это очень мило, — улыбнулся он, слегка морща нос, сужая глаза и тыкая пальцем в одну из ямочек на щеках. — Ну почему ты такой милашка? — обреченно выдыхает Йеджи. — Ты прав, Феликс, но Хёнджину знать об этом не обязательно. — Я уверен, он чувствует то же самое, что и ты, — почему-то и правда Ли был уверен в этом. За пять минут до начала английского ребята попрощались. Феликс пошел в небольшой кабинет Чана, а Йеджи отправилась в класс. — Доброе утро, Феликс, — улыбнулся Крис. — Доброе, учитель, — кивнул блондин. — Пойдем, познакомлю тебя со всеми, — сказал Чан. Он взял со стола какие-то бумаги, и они неторопливо двинулись в нужный кабинет. Со звонком они зашли в класс. Все тут же обратили на них свое внимание. Вот и та черноволосая соседка Йеджи по комнате, а вот и сама рыжая, вот и Джисон сидит за третьей партой, и, конечно же, Хёнджин тоже здесь, развалился на последней парте в гордом одиночестве. — Доброе утро, класс. Хочу представить вам нового ученика, — говорит Чан указывая рукой на блондина. — Ли Феликс, буду рад с вами познакомиться, — смело говорит Ли. Йеджи же сказала быть смелее, вот он — новый Феликс, смелый и стойкий. А старого Феликса он выкинул в помойку. — Садись, Феликс. Начнем урок, — сказал Чан и отвернулся к доске. Блондин сел за свободное место рядом с Йеджи и устало положил голову на руки. — Слишком сильно было слышно акцент? — спросил он у подруги спустя пять минут. — Вообще не слышно. Я даже удивилась. Звучало так, будто ты из каких-то прибрежных городов по типу Кунсана, где сохранился более старый корейский, — прошептала Йеджи. Феликс облегченно выдохнул. — От части же так и есть, я из прибрежного города, — ответил юноша. — Эх, как бы я хотела жить возле океана. Выходить на улицу, а там свежий соленый воздух, — мечтательно шепчет рыжая. — На самом деле воздух там соленый, но вовсе не свежий. Там жарко, как в печке, и все очень радуются, когда идет дождь. Он там, кстати, тоже теплый, — поясняет Феликс. — Я даже снега никогда не видел! Получается как-то слишком громко, и Чан замечает разговоры в конце класса. — Феликс, не хочешь продемонстрировать одноклассникам свои знания английского? — сказал Крис. — Блять… — прошептал Ли и встал со стула, направляясь к доске. — Переведи вот эти предложения на английский, — сказал Чан, указывая в учебник. Феликс начал выводить аккурантые английские буквы на доске. — Учитель, с вашей стороны глупо спрашивать о знании английского того, кто является его носителем, — говорил в процессе Ли. Когда он закончил, то положил мел на стол и оттряхнул руки. — И, кстати, у вас тут ошибка, — Феликс указал на доску с записями Чана чуть выше своих и пошел обратно на свое место. — Ладно, признаю, Феликс, ты подорвал мою гордость, — усмехнулся Чан. — Порой, когда вы долгое время говорите на другом языке, старый начинает забываться, — пожал плечами Ли. — Но я рад, что оказался круче вас. Феликс победно улыбнулся и сел на стул рядом с Йеджи, что смотрела на друга с какой-то гордостью, как делает это мама, когда ее сын получил первое место в школьном конкурсе рисунков. — Вау, и чем же еще удивит нас милашка Феликс? Йеджи, ты охомутала классного секси-милашку иностранца, поздравляю, —саркастично улыбается Хёнджин. Йеджи было хотела что-то ответить, но ее опередил Ли. —А что, завидуешь сестрёнке? —так же саркастично повернулся на Хвана Феликс. — Ребят, тише, — говорил Чан, но его никто не слышал. — Конечно завидую, — кивает Джин. — Йеджи, нас же мама учила в детстве, что нам нужно делиться друг с другом. Давай поделим милашку Ли? Сегодня ты, а завтра я. Думаю, Феликс не будет против. — Закрой ебальник, Хван! — вдруг вмешался Джисон. — Ой, а Хани с одного Ли на другого переключился? — продолжал художник. — Успокойтесь, — не прекращал Крис. — Ну все, договорился, — Джисон закатал рукава и начал подходить к Хёнджину. — Что, устал быть снизу, а Хо сверху не дает? Поэтому на Феликса переключился. Он-то точно пассивчик, я уверен, — усмехается он. Джисон застыл на месте. Этот секрет знает только сам Джисон, Хо и этот придурок Хёнджин. И этот секрет никак не должен был всплыть. Йеджи не знала о чем идет речь, но увидела реакцию Хана и подошла к брату. — Джи, ну это уже перебор, — шепчет она и уходит на место. Феликс притих. Все повторяется. Его уже успели обозвать пидором и шлюхой. Заебись, а это только первый урок. Может наигранная увереность в себе не такой уж и хороший щит от оскорблений.

***

Остальные уроки закончились. А потом и дополнительные занятия тоже. Все прошло более менее без происшествий. Хёнджин после того, когда Йеджи что-то прошептала ему на ухо, притих. Больше не было колких фраз в чью-либо сторону. Правда, Хваны как-то помрачнели после этого, но Ли решил не вмешиваться, это их личное, семейное. Феликсу никогда не познать это. У него были лишь родители и бабушка. Родителям было как-то все равно на сына, их волновало лишь отсутствие денег. Они даже не подозревали, что творилось с их ребенком, пока не настал тот роковой день. После этого они пытались сделать все, чтобы вернуть доверие сына, но больше у них это никогда уже не получится. Феликс больше не нуждался в их помощи. Они опоздали. Бабушка Феликса, Ли Юнджи — прекрасная, немного странная женщина. Но она всегда была рядом с внуком, хотя он ей не родной. Бабушка удочерила его маму, но любила ее и самого Феликса, как родных. Просто Юнджи никогда не гналась за любовью, браком, детьми и хорошим достатком. Ей было хорошо в одиночестве, она наслаждалась им. Писала книги, растила цыплят и крольчат. Она жила для себя и так же, как и Ли, долго искала свое место и нашла его в тихой деревушке Австралии. Ли Юнджи для Феликса — кумир. Она с детства вбивала внуку в голову, что у каждого человека на планете есть свое место и свой человек, и самое главное найти хотя бы одну из этих вещей. «Наслаждайся жизнью, как будто завтра никогда не наступит, Ликс. Завтра ведь никогда не бывает сегодня. Разве можно проснуться утром и сказать: доброе утро, Завтра?» — сказала как-то бабушка. Феликс правда хотел следовать этому совету, но у него ничего не вышло. «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее! Ликс, беги и не оглядывайся. Ищи свое место в этом мире, оно точно где-то есть. И я сделаю все что угодно, лишь бы ты нашел это место, даже если это место на другом конце вслененной.»— это бабушка сказала за несколько дней до отъезда. Тогда родители вспылили и не хотели отпускать сына. Они боялись, что если их не будет рядом, то Феликс может повторить попытку суицида. Они тогда строго-настрого запретили Ли уезжать. Тогда, в день отъезда, Юнджи разбудила внука в четыре утра и в тайне от родителей отправила в аэропорт. За это Феликс ей благодарен. Все же вдали от места, где Феликсу принесли много боли. Вдали от той злочастной ванны дышалось куда легче. Не легко, но легче. В своих раздумьях Ли зашел в комнату. Там оказалось пусто. Только Бог знает, где пропадает Джисон. Так хотелось с кем-то поговорить, а к Йеджи обращаться как-то стыдно. Поэтому Ли выбирает лучший вариант для себя: чтобы не быть в одиночестве, он берет свою верную подругу из-под кровати и идет на выход из общаги. В музыкальном корпусе никого. Очень тихо, что к горлу подбирается тошнота. Феликс дергает ручки каждой двери в надежде на то, что хоть какая-то окажется открыта. Ему повезло. На втором этаже в конце коридора был открыт класс. Выглядел он обычно: парты, доска, только портреты знаменитых музыкантов на стенах делали этот кабинет чем-то отличающимся от остальных. Феликс пошел в самый конец класса. Положил чехол на парту и достал излюбленую, немного потрепаную жизнью скрипку. Выдохнув и отпустив все мысли, парень провел смычком по струнам, и инструмент издал первый звук. А мелодия была такой завораживающей: напоминала то ли чистый смех ребенка, то ли отчаяный плач подростка в школьной кладовой. Каждый звук скрывал в себе лишь боль, боль, боль. То, как сначала мелодия была спокойной, но потом начала резко становиться агрессивной и какой-то отчаянной, давало понимание того, что чувствует скрипач. Отчаяние, безысходность, беспомощность. Длинное завывание высоких нот и резкие низкие звуки, что оставались эхом в самой композиции. Эмоции — то, о чем было это произведение. Чистые человеческие эмоции, что так хорошо мог передать Феликс. Ведь он все это чувствовал. Конечно, эмоции притуптялись из-за антидепресантов, но Ли все еще мог чувствовать. И его чувства прекрасны и трогательны до глубины души. Жаль вот только, что никто этого не замечал. Последние ноты дались Ликсу тяжелее всего, ведь в конце агрессия в звуках спала и стала такой тихой, а со временем и вовсе исчезла. В конце автор композиции говорил о надежде, что так же тихо угасала и исчезала. «Надежда умирает последней»— говорили они и были чертовски правы. Надежда умирает вместе с человеком. Умирает в тот самый миг, когда дыхание становится едва уловимым, а сердце делает последние удары, умирает тогда, когда сознание начинает угасать, когда в глазах темнеет, когда наступает смерть. И в конце композиции автор тоже говорил о смерти, а после повесился, оставив ноты у себя на столе. Ирония льет через край, но такова жизнь. Не только один Феликс устал слушать оглушающую тишину в голове, не только один Феликс сдался. Возможно, через эти ноты автор пытался кричать? Жаль вот только, что его услышал лишь Феликс, да и то спустя века. — Мне жаль, — говорил голос. Сначала Феликсу кажется, что этот голос звучит из его головы, но нет. Блондин открыл глаза и увидел в дверном проеме Хёнджина, что с каким-то печальным пониманием в глазах смотрел на Ли. Феликс поспешил убрать скрипку в чехол, но когда его пальцы застегивали замок, их кто-то аккуратно перехватил. И черт, эти длинные пальцы в масляной краске, что Феликс запомнил еще в первую встречу, вблизи выглядели еще более невероятными. — Стой, — тихо говорил Хёнджин. — Прости, хочешь, я уйду, но не прекращай играть. Феликс повернулся к Хвану лицом. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Услышал крик души через окно и решил посмотреть на кричавшего, — пожал плечами брюнет. Что? Он понял? Он услышал его? Он и правда услышал и понял все. Первый человек за всю недолгую феликсову жизнь услышал его крик. Неужели такие люди и правда существуют? Феликс не мог в это поверить. — Прости, — спустя время молчания выдал Хван. — Я правда сегодня переборщил. — Это точно, — кивнул Феликс и развернулся ко все еще открытому чехлу. — Ты можешь сыграть мне? Один раз, пожалуйста, — просит Хёнджин. Феликс тяжело выдыхает и достает скрипку. Хван же все равно не отстанет, а Ли не так уж и сложно снова сыграть. И снова мелодия струн, но уже другая. Более легкая и печальная. И смысл более простой — одиночество. Тихие звуки отбивались от стен помещения, а глаза Хвана приковались к парнишке. Тот завараживающе ведет смычком по стунам и закрывает глаза, отдаваясь любимому делу. Хван был таким же, он тоже не мог жить без запаха краски и шершавой поверхности холста. В это все он вкладывал себя с головой. Это тоже были его крики, слезы, боль, любовь. Это все его эмоции. И в этом они с Феликсом так похожи. Хван невольно тянется к рюкзаку и достает оттуда карандаш со скетчбуком. На листе начинают появляться очертания волн, что бьются об острые скалы, чайки. В носу невольно начинает щипать от запаха холодного, соленого ветра. И это Хёнджин любил больше всего — рисовать на грани листа и реальности. Чтобы смотря на картину, человек начинал ощущать кожей дуновение ветра, видеть движение природы, чувствовать запах. Мелодия заканчивается, а Хёнджин тупо пялится в готовый набросок моря и не может собратся с мыслями. Феликс тоже молчит и, кажется, даже не дышит. Он с опаской открывает глаза и смотрит на лицо напротив. А на нем спокойствие и приятная печаль. Интересно, а Ли так же выглядет? — Ты невероятный, Феликс. Твоя игра и твоя душа… это… — пытается сформулировать мысль Хван. — Не делай вид, будто понимаешь меня. Никому меня не понять, — кидает напоследок Ли и выходит из класса. А Хван сидит, грустно усмехается и спустя какое-то время уходит, оставляя после себя фразу, что эхом осталась уже в пустом классе. «Ты тоже ищешь свое место» А мое место не здесь.