Мелодия струн и масляная краска на пальцах

Мое место не здесь. Капли горячей воды стекали по обнаженному телу, обжигая веснушчатые плечи. Вода капала с высветленных волос, создавая брызги, что щекотали икры. Феликс прикрыл глаза, смывая с себя пену, пахнущую персиками. Он получал удовольствие от горячей воды, она отрезвляла голову. Давно пора бы прекратить мыться в кипятке, но Феликс не мог. Раньше это был лишь способ снять стресс и напряжение, потом это переросло в зависимость, а сейчас стало уже обыденной вещью. Он выключил воду и, даже не потрудившись высушить тело полотенцем, сразу подошел к зеркалу. На Ли сейчас смотрит мальчик с уже блондинистыми волосами, а это значило только одно — он был уже мертв. Да, для скрипача его цвет волос был как клеймо о той жизни, которой хотел себя лишить. У того мальчика была очень бледная кожа и красные, разодранные в кровь щеки и плечи, а самое главное — пустые глаза. Тогда Феликс и представить себе не мог, что сможет почувствовать хоть что-то, и особенно — полюбить кого-то. Да, таким Феликс был раньше, и такой Феликс до сих пор живет где-то внутри, прячется и ждет подходящего момента, чтобы выпрыгнуть из своего убежища с громким: «Бу!». Хотелось бы стереть этого мальчика обычным ластиком на конце карандаша. Если бы это было возможно, жить стало бы легче. Этот мальчик — главный враг нынешнего Ли, тот, кого он ненавидел всем сердцем. И на самом деле трудно видеть врага, когда смотришь на себя в зеркало. А может, отражение — это он сам, кричащий о помощи? А самое ужасное то, что все слишком просто. Феликс просто не смог отпустить прошлого себя, что до сих пор прячется в его сердце. Он ненавидел себя и считал врагом. Он не мог смотреть в зеркало, видя там именно себя настоящего, отвратительного, с расцарапанными щеками, бледной кожей и пустыми глазами. Кажется, он простоял около часа напротив зеркала, пытаясь разглядеть там хоть что-то хорошее. А в общем, плевать. Как бы долго он не смотрел, всё видит одну и ту же картину. Себя не изменить, Ли понял это только что.

***

Хёнджин сегодня был в максимально приподнятом настроении. Как и вчера, собственно. Ну а если быть уже совсем честными, то последние две недели парень буквально светился от счастья. А все из-за Феликса, что тогда в художественном корпусе ответил Хвану взаимностью. Из-за Феликса, из чьих уст он впервые в жизни услышал: «Я тебя люблю». Да, Хёнджин никогда прежде не слышал этих слов. Ну, вернее, слышал, но не в свой адрес. С самого детства Хёнджин был нежеланным ребенком. Родители мечтали о талантливой и красивой дочери, но никак не об испорченном сыне. Хван не винил их в этом, точнее, перестал винить. Все свои деньги, любовь и внимание они отдавали Йеджи, а на младшего просто не обращали внимания. Но брюнет не считал родителей плохими, он был рад, что его не били и не оскорбляли, как делают это со многими другими детьми. Он с ними еще давно пришел к компромиссу: они не трогают его, а он не трогает их. Так Джин и жил все свои годы. Хоть у него и не было плохих отношений с родителями, просто потому что никаких отношений с ними не было в принципе, он все равно, как и каждый человек, желал хоть чуточку любви. Он видел, как ярко улыбалась сестра, получая подарки на день рождение и Рождество, видел, как та за каждое свое старание получала вознаграждение в виде улыбок и похвалы мамы, видел, как отец давал ей всё для того, чтобы реализовать свои цели. Видел, но не получал того же. Хван уже давно смирился с этим. Он уже давно привык самостоятельно взбираться на высокие горы, боясь оступиться и упасть, ведь подстраховки, как у сестры, у него не было. Он с самого детства добивался всего своим трудом. Это было тяжело, но он привык. Хотя, кажется, к подобному невозможно привыкнуть. Невозможно ничего не чувствовать, когда проходишь мимо милой семейной пары с детьми. Невозможно ничего не чувствовать, когда на родительский день в школе ко всем приходит семья, кроме тебя. Невозможно ничего не чувствовать, когда тебя просто не замечают. Он всегда был один. Да, рядом была сестра, что пыталась как-то поддержать брата, что ее всячески игнорировал, и спустя годы Йеджи перестала отдавать свою любовь. Она тоже не железная. У нее тоже есть пределы, и Хёнджин ее за это просто не мог винить. Да, Хёнджин до сих пор пытался справиться один, никогда не принимал чью-то помощь. А она нужна была ему, ведь парень с каждым годом удушающего одиночества постепенно сходил с ума. А как не двинуться головой в таких-то условиях? Хёнджин, кстати, единственный, кто не замечал в себе каких-то психических отклонений. Заметил только четыре года назад, когда случилось то, что перевернуло жизнь Хвана с ног на голову. Это был его огромнейший секрет, который он делил только с одним человеком — Ли Минхо. Об этом никто больше не должен узнать. Хван поклялся, что этого не произойдет. Ему и так с трудом пришлось рассказать Минхо, ведь тот буквально вынудил его, угрожал, и младшему ничего другого не оставалось, кроме как подчиниться. Это, кстати, было огромным толчком в начале их дружбы, ведь до этого они ненавидели друг друга. Прошлое… Оно как маленькая заноза в мизинце — хуй избавишься. Прошлое есть у всех, но мало кого оно преследует, наступая на пятки. А Хвана преследует и до сих пор снится в самых страшных кошмарах, что холодят кровь в венах и царапают стенки души. И ладно, если бы кошмар был просто выдумкой, но он был реален. Все его кошмары раньше были явью. С ним это происходило, он это… совершал. И после того, что он сделал, ему казалось, что он не достоин любви, особенно любви Феликса. «Если об этом никто не знает, значит этого не было», — сказал ему в тот день Минхо, вытирая слезы с щек четырнадцатилетнего паренька. Да. Этого не было. Это все лишь один сплошной кошмар Хёнджина. Кошмар, что продолжается и по сей день. Хёнджин, повторюсь, в приподнятом настроении идет до комнаты своего Феликса. И, черт возьми, «своего» — звучит так круто. Он аккуратно стучится в комнату под номером шестьдесят четыре, и спустя минуту ему открывает не менее счастливый Джисон. — Привет, Хван. Дай угадаю, ты к Феликсу? — с ходу начал Хан. — Да, а где он? — спросил парень. — В душе, — Хан обернулся на дверь в подтверждение. — Ну ты заходи, я как раз хотел с тобой поговорить, — Джисон открыл дверь пошире и втащил одноклассника внутрь. Хан плюхнулся на свою кровать, скрестив ноги. Хёнджин же остался стоять на месте, разглядывая впервые увиденную комнату, а вернее ту половину, что принадлежала Феликсу. Почему-то он именно так и представлял комнату Ли. Она была не завалена хламом, как половина Джисона. Смотрелось минималистично, но не пусто. Он присел на аккуратно заправленную кровать и взглянул на Хана. — О чем? — О Феликсе, — ответил Сон, снова смотря на дверь ванной. Хван выгнул бровь, не понимая, что Джисон имеет в виду. Феликс и Хёнджин не разглашали свои отношения, так что Хан не мог о них знать. — Он тебе расказал? — решил напрямую спросить Хёнджин. — Нет. Я понял это, потому что он после той встречи с тобой вернулся в три часа ночи и весь светился от счастья. Да и последние две недели тоже лыбится постоянно, — объяснил музыкант. — Я сразу понял, что ваша ночь прошла… интересно. Хван долго пытался понять смысл фразы Хана, а потом, когда наконец дошло, его шея тут же покраснела. — Нет, это не то, о чем ты подумал, — поспешил оправдаться Хёнджин. — Мы просто разговаривали… — И между словами целовались, — продолжил Хан, а Хёнджин даже отрицать не стал. Все так и было. Между ними повисло молчание. Хёнджин нырнул в воспоминания той ночи, из-за чего вдруг начало казаться, будто сердце его вот-вот остановится. Он будто скоро утонет в веснушчатом лице, хотя плавает Хван хорошо. В Ли просто невозможно не утонуть, когда он тянет тебя прямо вниз, в свои глубины затаскивает. А Джин и не против вовсе. Если тонуть, то только с ним. Джисон же думал насчет своего друга. Феликс — странный и застенчивый парень с множеством секретов и скелетов в шкафу. Джисон знает это. Он в курсе, что Ликс многое скрывает и не спешит разглашать тайны, но Хан не давит, ждёт, пока блондин сам откроется ему. Но даже когда Ли максимально пытается скрыть свои эмоции и многочисленные переживания, Хан все равно может прочитать друга. Он знал, что Феликс очень ранимый, с темным прошлым и большим количеством комплексов. Он знал о его депрессии, потому что однажды увидел таблетки у него в ящике стола. Он все это знал, но не лез. Джисон просто наблюдал за другом, находясь где-то поблизости, чтобы в нужный момент успеть ему помочь. Да, таким образом Джисон привык проявлять заботу, незаметно и ненавязчиво. Хан вообще редко о ком-то заботится, только о близких людях, коим Феликс ему и является. Хан переводит взгляд к окну и тупит около минуты, обдумывая, что же сказать Хёнджину. — Знаешь… — тихо начинает он. — Феликс — необычный парень. Он скрытный и мало кому доверяет. Он очень милый и добрый и всегда старается найти хоть что-то хорошее в людях, когда на самом деле они гнилые и полны ненависти. Но единственный человек, в котором Феликс не может найти ничего стоящего — это он сам. — Это он тебе сказал? — Нет, я сам это понял, — пожимает плечами Хан. — Я бы очень хотел помочь ему полюбить себя и доказать, что он одна из лучших вещей, что со мной случались. Но, увы, я не тот человек, что способен сделать это. Хан говорил многозначно, но с явным намеком на парня напротив. Его голос был тоскливым, и по нему было видно, что он по-настоящему любит и ценит Ли. И сердце Хвана сжималось от подобных слов. Да, Хёнджин замечал за Феликсом нелюбовь к себе и к жизни. Он замечал его потухшие глаза и опущенные руки. Он знал о его шрамах и дыре в сердце. Знал. То, что говорил ему Хан, он все это знал и не был удивлен его словами, но почему-то когда об этом говорит Хан, становится еще больнее. Больнее от того, что не один Хёнджин пытается изменить Ликса в лучшую сторону, не один он любит его. Вот только знал бы об этом сам Феликс. — Я стану этим человеком. Я постараюсь подтолкнуть его на светлую сторону. Я докажу ему, что он может быть любимым, — уж слишком яро и резко выпалил Хёнджин, чем вызвал добрую улыбку на лице Джисона. — Спасибо, — кивает он. — За что? — За то, что взял все в свои руки. Я знаю, что не способен на это, но я верю, что у тебя получится, —искренне говорит музыкант. — Я рад, что вы есть друг у друга, и надеюсь, что вы сможете преодолеть все трудности, что возникнут на пути. А Джисон был уверен в том, что трудности будут. Зная Феликса и Хёнджина достаточно хорошо, зная об их характерах и прошлом, он надеялся, что они смогут спасти друг друга. Ведь не один только Феликс нуждался в спасении. — Но если вдруг Ликс прибежит ко мне плакаться по поводу тебя… Если ты его обидишь, я тебе голову откручу, — уже в своей манере сказал Хан. И, наконец, знакомый всем веселый парень Хан Джисон вернулся. — Я сломаю тебе каждое ребро и скручу шею, запихаю в глотку червей и закопаю твой труп под дубом за школой. И Хёнджин ему верил. — То же самое скажу тебе про Минхо, — усмехается Хёнджин. Джисон теряется, его глазки начинают бегать в разные стороны. — Да ладно… Ты серьёзно подумал, что я ничего не заметил? По вам же все видно, — Хёнджин заливается смехом от красного лица Сона. Хван откидывается спиной на стену позади себя и выдыхает. — Ох, наконец-то вы сошлись. Я уже устал на протяжении двух лет слушать его нытье по поводу тебя. Все уши мне прожужжал о том, какой ты красивый, классный и невъебически сексуальный. Джисон было уже хотел что-то ответить, как из ванной наконец выходит Феликс с мокрыми от воды волосами. Парень в замешательстве посмотрел на своего парня и друга: что-что, а их вдвоем он никак не ожидал увидеть в одной комнате. — Привет, — скромно сказал Ликс и присел рядом с Хёнджином на кровать, а тот без какого-либо стеснения прижался к чужим губам, чем заставил младшего покраснеть. — Привет, — сладко протянул Хван, отпрянув от губ Ли. — Могли бы и предупредить, я бы глаза закрыл, чтобы не видеть этого, — скривился Хан, но в глубине души умирал от умиления. Он был безумно рад за парочку. — Ой, был бы тут Хо, вы бы вообще потрахались при нас, — съязвил Хван. Джисон даже не отрицал. Что-то подобное точно было бы. Нет, конечно, они бы не потрахались при друзьях, испортив их психику, но если бы они целовались, то поцелуй был бы намного жарче, с языком и длиною явно не в три секунды. Кстати о Минхо. Они с Ханом, в отличие от друзей, виделись не так часто. Хёнджин с Феликсом буквально каждую перемену обжимались где-нибудь за углом, в то время как Минхо с Джисоном не могли себе такого позволить. У Минхо работа, а у младшего учеба, они редко пересекались, да и если их застукают, будет труднее оправдаться. Но все эти факты не отменяли того, что Джисон скучал по фиолетовой макушке. Видя друзей счастливыми и с зацелованными губами, он не мог не представлять себя и Хо такими же. — Кстати, Джисон… — загадочно начал Хван, будто бы читая чужие мысли. — Феликс сегодня у меня ночует, так что у тебя есть отличная возможность устроить свидание с Хо. — Серьёзно? — с блеском надежды в глазах оживился музыкант. Ухмылка с лица Хвана не спадала. — Серьёзно? — недоуменно спросил Феликс, выгибая бровь. Он сам слышал о ночевке впервые. — Да, — кивнул Джин. — Так что собирайся, Ликси, — он встал с кровати и направился к выходу. — Жду тебя в комнате сорок семь, — а после подмигнул и вышел за дверь. Феликс потупил около минуты, просто смотря в стену. Он пытался осмыслить сказанные брюнетом слова. В голове появилась куча вопросов и переживаний по поводу их отношений. А что, если Хёнджин зайдет дальше поцелуев? Феликс же не готов, и дело не в том, что он не доверяет Хвану. Он даже не знает, в чем дело. Он просто пока что не готов. Он боится, что при близости с Хёнджином ему вспомнятся чужие руки, что лапали его в школьном туалете, боится, что его снова вырвет от чужих рук. Боится. Да, дело в том, что Ли боится. Но в то же время он очень хочет провести побольше времени с Хёнджином. Может, посмотреть вместе фильм, заказать пиццу, накрасить друг другу ногти или же просто поболтать о всякой чуши. И Ли встает и начинает собираться на ночевку. Все это время Джисон не отрывал глаз от друга. Он видел всю растерянность на его лице и горящие от стыда за собственные мысли веснушчатые щеки. Феликс собрал свой школьный рюкзак, положив туда личные вещи и пижамные штаны. Он высушил волосы и уже хотел было начать замазывать свои веснушки, как вдруг рука Хана остановила его. — Не нужно, с ними ты намного прекраснее, — проговорил Джисон. — Может тебе они нравятся, а вот Хёнджину, может и нет, — невозмутимо ответил скрипач. — Поверь, Хвану они тоже нравятся. Ты весь ему нравишься такой, какой есть, — улыбнулся юноша. Джисон как-то пропустил тот момент, когда Ли перестал прятать свои веснушки. Просто в один момент он стал смывать макияж не перед самым сном, чтобы отвернуться к стене и заснуть. Он стал делать это сразу после учебы, не пряча их от собственных друзей, что и так о них знают. Доверился им, и Хан, безусловно, был этому рад. Но видя сомнения на чужом лице после слов про Хёнджина, Джисон выгнул бровь. — Ты не доверяешь Хёнджину? — Доверяю, — слишком резко поспешил опровергнуть Феликс, чуть ли не перебив друга. — Просто страшно, вдруг ему не понравятся? — Понравятся. Он уже видел их и ничего не сказал, хотя я уверен, что в своей голове он мечтал расцеловать твои щеки, — пытался заверить блондина Джи. — Ладно, — обреченно выдохнул тот. С Ханом бесполезно спорить. Ли отложил тональный крем на полку с мыслями о том, что когда-нибудь он и вовсе выкинет его, как ненужную вещь.

***

За окном уже ночь, но Феликс и Хёнджин не спят. Говорят, ночью не спят либо одинокие, либо влюбленные, но, кажется, Ли относил себя к обоим этим понятиям. Они с Хваном лежали в обнимку на его узкой кровати и смотрели какой-то фильм. Феликс не вникал слишком сильно, его голова была забита другим. Он все еще боялся, что его парень захочет большего, пока сам Хёнджин невозмутимо лежал рядом и смеялся над происходящим в кадре. Скрипач от каждого чужого прикосновения напрягался, а особенно, когда чужая рука легла на его бедро, поглаживая. Он шумно сглотнул. Хёнджин вдруг резко поставил фильм на паузу и убрал ноутбук на пол. Глаза Ли расширились. Но старший лишь сел на кровати, заглядывая в чужие глаза. — Что происходит, Ликс? — спросил он. — Ты весь напряжен, будто боишься, что я прямо здесь и сейчас трахну тебя, — кажется, Хёнджин пытался пошутить, но его шутка оказалась правдой. Блондин поджал губы и опустил взгляд вниз, явно показывая, что так оно и есть. — Боже, Феликс, ты реально так думал? — Прости, это глупо, — выдохнул Ли. А Хёнджин приблизился, оставил мягкий поцелуй на носу и крепко обнял младшего, прижимая головой к своей груди. — Нет, это вовсе не глупо, раз ты об этом переживаешь, — тихо, почти шепотом. — Я не собираюсь тебя трогать без твоего согласия. Я не отрицаю, что хочу этого, но не тогда, когда ты не готов. А Феликс за последние два часа наконец облегченно выдохнул. И как он мог сомневаться в Хёнджине? Этот парень самый замечательный человек на планете. — Феликс… — вдруг начал Хван. Его голос был серьезен. — Я могу расказать тебе кое-что? — Да, конечно. — Только пообещай мне, что ты не разочаруешься во мне после моих слов, — попросил его художник. Феликс напрягся. Он в последнее время думал о том же самом. Он хотел рассказать Хёнджину все, что с ним происходило, но боялся реакции. Что ж, кажется, они действительно стоят друг друга, раз обоим есть что скрывать. — Обещаю, Джинни, — мягко улыбнулся Ли, тем самым успокаивая старшего. — В общем… — он выдохнул. — Это произошло четыре года назад. Мне было тогда четырнадцать лет, и я был отбитым на всю голову. Я с детства не получал никакой любви и признания от родителей, поэтому из меня вырос тот четырнадцатилетний уебок, — начал издалека. — Тогда я связался с плохой компанией. Они все были намного старше меня, но в их обществе я чувствовал себя хоть кому-то нужным. Тогда-то я и познакомился с Минхо. Он тоже был в той компании, но в отличие от остальных открыто показывал свою неприязнь. Сейчас я понимаю, что он говорил правильные вещи о том, что ребенку нечего делать среди двадцатилетних мужиков, но тогда я этого не понимал. Мы сразу невзлюбили друг друга, но потом все изменилось, — Хван сделал паузу. Феликс мягко погладил его по коленке, успокаивая. Он готов ждать сколько угодно и не перебивать брюнета, ведь тому явно тяжело давалась правда о нем. — В один день вдруг оказалось, что им от меня нужно лишь мое девственное тело, но никак не я сам. Четверо затащили меня в гараж и повалили на пол. Я уже плохо помню, что они мне говорили… Что-то по поводу того, какой я красивый, и что они меня любят. Мне аж блевать хотелось от их слов. Кажется, они не хотели меня насиловать… потому что трое из них слиняли, как только хорошенько облапали. А вот последнему оставшемуся явно хотелось большего. Феликс прикрыл рот рукой и расширил глаза. Он понял, что было дальше. Ему больше не нужно слов. Но, кажется, на этом история не заканчивалась, потому что Хёнджин продолжал. — Он… изнасиловал меня. Но почему-то после этого мне не было страшно или больно. В моем сердце бушевала такая ненависть, не только к этому человеку, но и ко всему миру, а в первую очередь к себе. Я схватился за первое, что попалось под руку и этим оказалась газовая горелка, — Хван сглотнул. — Я выжег ему глаза, Ликс, понимаешь? — на его глазах начали наворачиваться слезы, а Феликс лишь прижал его ближе к себе. — А дальше все как в тумане. Я не видел ясности этого мира, но то, что я видел точно — это труп у своих ног. Я убил его. Я убил человека. Жалеет ли он об этом? Отчасти. Нет, ему абсолютно не жалко этого уебка, он это заслужил. Но все равно осознание того, что ты прервал чью-то жизнь, давила на тебя с неимоверной силой. — После этого я еще долго пробыл на улице, пока не встретил Минхо. Тот помог мне, буквально спас. Он скрыл все следы преступления и заверил меня, что все будет хорошо. Нас с ним связало нечто большее, чем просто дружба. Нас с ним крепкими цепями связали обстоятельства и общий секрет. — А когда вы успели так подружиться? — Ликс спросил лишь это. Да, в голове была уйма вопросов, а спросил он только это. Он понимал, что не стоит еще больше давить на парня, раскрывая старые раны. — Два года назад, когда он устроился сюда работать, чтобы приглядывать за мной, — это Хван уже говорил с улыбкой. — Знаешь, я не буду ничего тебе говорить по поводу… твоего прошлого. У всех нас есть свои скелеты в шкафу. Да, твой секрет намного масштабнее, но это не делает из тебя какого-то не такого. Даже с этой правдой ты остаешься для меня тем, кем ты был до этого, — искренне сказал Феликс. — Спасибо за твои слова, мне стало намного легче. — А тебе спасибо, что поделился. Ли немного помолчал, собираясь с мыслями. Теперь он должен рассказать о себе, ведь если не сейчас, то уже никогда. — Ну, теперь моя очередь, — выдохнул он и начал рассказ. Он рассказал про все. Про попытку самоубийства, про школьную кладовую, про домогательства и издевательства. Он просто взял и вывалил на Хвана все одной кучей. Рассказал про переживания, про свои мысли и ненависть к себе. А Хёнджин молча слушал, будто и так все это знал. И после рассказа он поддержал его, обнял сильнее и прошептал, что дальше все будет хорошо. Он дал ему обещание всегда быть рядом, пока Ли позволяет ему это. Пообещал, что никогда не сделает младшему больно, сказал, что ему вообще больше никогда не будет больно. Он снова отдал всего себя ради Ли. — Я люблю тебя именно таким, какой ты есть. Со шрамами, с веснушками, вообще со всем, — признался Хван. Феликс смущенно прошептал тихое: «Спасибо». А Хёнджин вдруг выпустил блондина из объятий и сел напротив него, долго вглядываясь в его лицо. Феликс даже покраснел от этого пристального взгляда и попытался спрятаться в одеяле. Но Хёнджин мягко убрал его с чужого лица. — Не прячься от меня. Я хочу смотреть на тебя вечно, — тихо выдохнул Хван. — Ты прекрасней любой картины Ван Гога. — Ты преувеличиваешь, — посмеялся Ликс, но Хёнджин продолжил смотреть серьёзным взглядом на возлюбленного. — Нет. Даже преуменьшаю. Ты — искусство, Ликси. Тебе место только в Лувре. И я так счастлив, что такое чудо как ты сейчас в моей кровати. Я даже поверить в это не могу, — Хёнджин был искренним, он действительно находил Феликса самым чудесным созданием на земле. Ликс слушал его, не перебивал. Его сердце сжималось от подобных слов, но сам он в них не верил. В Лувре только Хёнджину место, но никак не Феликсу. — Прости, но я не вижу того, что видишь ты, — вдруг выдал Феликс. — Когда я смотрю в зекрало, то вижу лишь ничтожного себя, а не картину Ван Гога. Хёнджин по-доброму улыбнулся. — А ты забудь того себя в зеркале, — на полном серьезне сказал художник. — По-твоему, это не я? — Нет, это ты, но искаженный собственным восприятием, поэтому тебе и кажется, что ты некрасивый. В зеркале мы всегда хуже, чем есть на самом деле, не замечал? — выгнул бровь Хёнджин. Сейчас он был похож вовсе не на обычного ученика, а на какого-то мудреца из сказки. В этом весь Хёнджин. Он всегда был немного странным. Часто говорил непонятные вещи, то, что обычным людям в голову не взбредет. Но такого Хёнджина Феликс и полюбил. — Но как же тогда увидеть настоящего себя? — спросил Феликс. Да, он и сам был странным, потому что на странные словечки Хёнджина задавал не менее странные вопросы. Но кто, кроме Хвана, ответит на них? — Посмотреть в другое зеркало, — он пожал плечами, будто это было очевидно. — На самом деле увидеть себя можно не только в стекле, но и в воде, например. А еще… в чужих глазах. А ведь и правда. В глазах Хвана он был прекрасен. Даже посмотрев на свой портрет, написанный руками старшего, можно было это понять. В глазах Джисона и Йеджи Феликс был прекрасен. От осознания этого становилось легко на душе и одновременно смешно. Смешно из-за того, что все так очевидно, но Ли не мог этого понять. — Наше отражение зависит от зеркал, Ликси, — улыбнулся Хёнджин и снова обнял младшего, утягивая в мягкий поцелуй. А Ликс улыбался прямо в пухлые губы Джина. Да, отражение точно зависит от зеркал. В зеркале мы видим лишь обратную сторону вещей. Это можно понимать буквально: то есть, зеркало показывает нам перевернутое изображение. В зеркале мы видим искаженных себя, перевернутых, других. А настоящего себя можно разглядеть лишь в любимых и родных глазах. В глазах тех, кто любит тебя таким, какой ты есть, со всеми тайнами, шрамами и мыслями в твоей голове. И, кажется, Ликс на секунду увидел свое отражение, и оно было прекрасным. На секунду он почувствовал себя самым счастливым человеком на планете. Жаль, что только на секунду, а после он снова вернулся в прежнее состояние. Как Хёнджин мог любить настоящего Феликса, даже ничего не зная о нем? Ведь по факту, они оба ничего не знали друг о друге, но любили. Они не были даже знакомы никогда. Не видели друг друга в самые отчаянные моменты. Не видели чужих слез. Не знали о мыслях друг друга. Не знали о чужом детстве, о том, что ими движет и не знали о том, кто чем дышит. Хёнджин видел лишь чужой внутренний мир и глаза, которые покинула надежда. Видел лишь сердце, где мосты были сожжены дотла, но все равно находил это пепелище красивым. За это Феликс его и ценил. Хван видел красоту в простом, и Ли этого никогда не понять. Но раз он любит простоту, сможет полюбить такого простого и обычного Ли Феликса? В этом и была самая большая проблема скрипача. Именно в этом вопросе. Он просто не мог поверить, что его может кто-то любить. Из-за этого он до сих пор держал в своей голове одну-единственную фразу, которая уже, наверное, наскучила читателям… Мое место не здесь.