Мелодия струн и масляная краска на пальцах

Моё место не здесь. Темнота поглощала комнату и, кажется, забиралась под сердце. Она будто хватала его за руки и сжимала до синяков. Холодная плитка ванной комнаты обжигала спину, будто бы пытаясь привести в чувства, но Феликсу это не помогало. Руки тряслись, а слёзы всё продолжали течь по веснушчатым щекам. С каждым вздохом дышать становилось всё труднее. Здравый смысл почти покинул его, когда рука непроизвольно потянулась к бритве. Он один. Сейчас его никто не может остановить. Никто его не спасёт. Холодное лезвие наносило всё новые порезы и с каждым следующим тело только сильнее расслаблялось. Кислород больше не обжигал горло, а слёзы высыхали. Он пытался больше не причинять себе вред, но в этот раз это было необходимостью. Юноша просто больше и не знает способа остановить паническую атаку. А всё из-за глупого сна, точнее воспоминания, когда его закрыли в школьной кладовой на всю ночь. Тогда было страшно, тогда-то он и решил покончить с собой. И сейчас, просыпаясь в пустой тёмной комнате, он не мог сдержать слёз. Джисон сегодня на ночёвке у Минхо, а Хёнджина впервые нет рядом, но Феликсу от этого только лучше. Хвану не обязательно об этом знать. Он хотя бы раз в жизни должен попробовать справиться один, без помощи Джина. И только сейчас Феликс понимает, что всё это время хватался за художника как за спасательный круг. Всё это время Феликс отчаянно держался за Хёнджина, тем самым тянув на дно и его. Хван был лишь способом забыться и почувствовать то призрачное счастье, ощущение, что он кому-то нужен. Он понял это, и теперь чувствует себя ужасно. Он пользовался человеком, которого любит, ради собственной выгоды, просил его о внимании, поддержке, однако в ответ ничего не отдавал. Они оба тонули, но у Феликса всплыть на поверхность возможности уже не было, тогда как Хёнджина всё ещё можно было спасти. Хван может всплыть, если отпустит Ли и даст тому пойти на дно. Феликс понимал, что старший навряд ли сам захочет отпустить блондина, поэтому Феликс сделает это сам. Конечно, он любит Хёнджина, но если любишь – будь готов и отпустить. Для них обоих так будет лучше. И сейчас Феликс понял одну простую вещь – чтобы полюбить кого-то, для начала нужно полюбить себя. И кто же кроме него самого мог это сделать? Только Феликс может себя спасти. Глупо было надеяться на Хёнджина. Конечно, это больно, но он хочет, чтобы они с Хваном оба были счастливы, даже друг без друга. Сегодня 18 декабря, вторник. На часах ровно 5:23. И именно в этот день всему придёт конец.

***

Феликс решил не откладывать разговор с Хёнджином. Он тщательно всё обдумал и сейчас собирает свои вещи, чтобы вернуться домой. Только там он сможет во всем разобраться, в одиночестве и вдали от близких людей. Странно это — так яростно стараться убежать из родного дома, чтобы потом вернуться туда с отчаянием и разбитым сердцем. Феликс около минуты назад отправил сообщение Джисону и Йеджи. «Я уезжаю.» Миг, и друзья словно пули влетают в комнату. Оба были обеспокоены и в то же время злы. Особенно Йеджи, что резко отобрала чужой чемодан и заглянула в глаза другу. — Куда это ты собрался? — выпалила она. — Феликс, объясни, пожалуйста, что происходит? — вклинился Хан. Ли тяжело выдохнул и присел на кровать. Он прикрыл лицо руками и сложился пополам. — Я не знаю, что со мной происходит. Я думал, что моё состояние улучшается, но оказалось наоборот. Я запутался в себе и своих чувствах. Мне нужно уехать и во всём разобраться, — на одном дыхании протараторил Феликс. — Так, Ликс, спокойнее и помедленнее. Объясни всё с самого начала, — уже смиренно попросила Хван. — У меня тяжёлая депрессия, — начал Ли. Он решил, что расскажет всё друзьям. Ему уже нечего терять. — Два года назад у меня была попытка самоубийства, — Феликс отдёрнул рукав свитера, показывая большой шрам. Йеджи вдохнула и прикрыла рот рукой, Хан же просто пялился на чужую руку, не веря своим глазам. — Я сидел на куче лекарств, ходил к психиатру и всё такое, но лучше мне не становилось. Потом я приехал сюда и вроде бы всё начало налаживаться, у меня появились друзья, но я не прекращал ненавидеть себя и во всём искать подвох. А потом я влюбился в Хёнджина, и вроде бы вот оно — заветное счастье, чувство, что ты кому-то нужен, но и тут облом. В последнее время я начал задумываться: «А правда ли я люблю Хёнджина?». И сейчас я не знаю, что чувствую. Я слишком погряз в собственной ненависти, что совсем разучился различать и понимать свои чувства. Я уезжаю, чтобы наконец разобраться в себе и найти ответы на вопросы. А чтобы это сделать, нужно вернуться туда, где всё началось. Друзья сидели в полном ахуе. Да, Феликс просто взял и вывалил это на них, и глупо было бы ожидать другой реакции, кроме как молчания. Но ему слишком надоело лгать. Сегодня он раскроет все карты, чтобы наконец найти своё место. — Я думаю... ты правильно поступаешь, — вдруг выдал Джи. — Я бы сделал точно так же, будь на твоём месте. Думаю, лучше будет поступить так, чем мучить и себя, и близких. — Хан прав, — подтвердила Йеджи. — Но ты только... поговори с Хёнджином. — Поговорю. — Ему будет очень больно, — сказала она. Феликс и сам знал это. Ему самому было очень больно, что аж сердце неприятно сжималось в груди, раскрывая старые раны, и нанося новые. Эта несчастная мышца снова начала обильно кровоточить. Он боялся. Боялся искать ответы на вопросы, боялся разбираться в себе и решать проблемы. Боялся понять, что не любит Хёнджина, боялся больше не вернуться в эту школу. А может, не уезжать? Нет. Он всё уже решил. — Ладно, я пойду, — сказал Феликс и поднялся с кровати. Он взял свой чемодан и направился к двери. И когда уже хотел выйти, то почувствовал что-то тёплое, прижимающееся к его спине. Обернувшись он увидел рыжую макушку, что зарылась лицом в его футболку. Йеджи крепко обняла скрипача, не желая отпускать его. Её плечи слегка подрагивали, слышались тихие всхлипы. Следом к ней присоединился Джисон, только вот он не скрывал свои слёзы, а в открытую плакал. Феликс горько улыбнулся и обнял двоих друзей, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая слеза. — Я люблю вас, ребята, — слабо прошептал Ли. — Вы мои первые и самые лучшие друзья. — Я тоже люблю тебя, Феликс, — в ответ сказала Хван, поднимая свои влажные глаза на друга. — Я буду скучать. Джисон же не мог выдать ни единого слова. Его лицо покраснело и опухло от слез. — Ты же... ещё вернёшься? — с надеждой в круглых глазах сказал Хан. Но Феликс лишь поджал губы. Он сам не знал ответ на этот вопрос. Вернётся ли он? Он очень постарается. Это место почти стало его домом. Именно тут он обрёл то, чего никогда и не надеялся обрести. Тут он встретил своих первых друзей. Тут он впервые почувствовал себя свободным. Почувствовал то счастье, что и не надеялся почувствовать. А ещё... здесь он впервые влюбился. И он очень не хотел это всё терять. Но надо. Правда, как можно уехать, когда твоё тело сильно сжимают близкие тебе люди и не хотят отпускать? Ах да, точно, Феликс же решил, что только он может всё разрушить, чтобы обрести покой. И он отдёргивает чужие руки от себя, ломая стены и разрушая все мосты. — Спасибо вам за всё, — натянул он самую горькую и широкую улыбку. — Надеюсь... мы ещё встретимся. И ушёл. Ушёл, даже не дожидаясь ответа. Он знал, что рушит всю свою почти счастливую жизнь. Но он понимал, что если не сделает этого, то не станет полноценно счастливым. Ему нужно перестать перекладывать ответственность на других и взяться за себя самому. Нужно перестать закрывать глаза на своё состояние. Он должен решить всё сам. И это именно тот момент, когда нужно побыть эгоистом. На самом деле каждому человеку нужно быть в меру эгоистом и думать в первую очередь о себе, а уже потом об остальных. Он понял, что только он сам может сделать себя счастливым. Никто больше. Но всё же ему очень жаль покидать это место. Очень жаль покидать Хёнджина. Он так не хотел делать Хвану больно, но по-другому просто нельзя. Он не может любить его. Он разрушает старшего. Хёнджин — тот самый запретный плод, такой мучительно сладкий и желанный, но на то и запретный. Любовь к нему запретная. Запретная любовь — в ней столько сладости и боли, что кровь кипит под кожей, день ото дня всё глубже и больней разливаясь там внутри, обжигая все внутренности. Они так безрассудно спешат друг к другу, вонзая в плоть громкие обещания, прикосновения горячих губ к мягкой коже и тихое: «я тебя люблю». Это всё забирается куда-то под сердце и остаётся густым осадком внутри. Всё в тумане, и Феликс уже не видит ясность этого мира. Мира, в котором он не может любить его. Каждое прикосновение, что осталось тёплым следом на теле, он будет помнить, но, увы, откажется от новых. Потому что запретно. Нельзя. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому и больно. Больно как раз таки из-за того, что это всё было правдой. Они и правда любили друг друга. Они и правда любят до сих пор. Но эта любовь, что уже пропитала всё сердце и душу, делала внутренности тяжелее и тянула на дно. — Феликс, стой! — вдруг послышался голос позади. Чан бежал будто бы со всех ног и затормозил прямо возле блондина. — Прости, Чан, совсем забыл попрощаться, — неловко опустил взгляд вниз Ли. — Я не за этим пришёл, — сказал Бан и протянул парню какую-то коробочку размером коробки из-под обуви. — Возьми. Только открой её тогда, когда не будешь понимать, что тебе делать дальше. — Спасибо, — улыбнулся Феликс и засунул коробку в свой чемодан. — Спасибо не только за подарок, а вообще за всё. — И тебе спасибо, — в ответ улыбнулся Крис, показывая свои ямочки на щеках. — До встречи, — сказал тот и ушёл. Он так серьезно сказал: «До встречи», как будто точно знал, что она несомненно состоится. Впрочем, не важно. У Феликса скоро самолёт. Ах да, точно, Хёнджин. Нужно ещё поговорить с ним. Феликс достал свой телефон и отправил ему одно единственное сообщение, что отправил и друзьям. Ли вышел на улицу и остановился возле школьных ворот, ожидая парня. Хёнджин буквально за секунду вылетел из общежития в одной лишь футболке, хотя на улице была зима. Парень со всех ног бежал навстречу Ли, но когда он был в двух метрах от него, резко остановился. Они стояли молча, слишком далеко друг от друга, и смотрели в глаза, полные боли. Между ними слишком большое расстояние, но не в метрах, а в целых квадратных километрах, они далеко друг от друга, а им бы прижаться, обнять, расцеловать чужие щёки и никуда не уходить. Хёнджин понял, что Феликс не собирается сокращать расстояние, поэтому медленно подошёл сам. — Почему? — лишь это слово удалось вымолвить Хвану. В его глазах читалось беспокойство, боль и полное непонимание происходящего. А Феликс, чтобы утешить бедную влюблённую душу, подошёл к Хвану, оставил мимолётный поцелуй в щёку и улыбнулся. — Прости, Хёнджин, — сказал он. — Я погряз в своей ненависти к себе и миру. Эта ненависть поглощает меня и все мои чувства. И я больше не могу с этим справляться. Я не хочу тащить и тебя на дно этими отношениями. — Но мы же можем с этим справиться... вместе, — с надеждой в голосе говорил он, проглатывая слезы. Кажется, он и сам мало верил в это. Он понимал, что не может ему помочь, как бы не старался. Он часто задумывался об этом, заставая всё новые и новые панические атаки Ли. Он знал, что не справлялся, но как же больно было слышать это вслух. — Ты сам знаешь, что нет. Я должен помочь себе сам. — То есть, всё что я делал... всё что было между нами – было напрасно? — теперь пришла очередь Хёнджина задавать странные и абсурдные вопросы. Но ему простительно, ведь он не хотел снова разочаровываться в себе, потому что выбрал человека, который его не любит. Не хотел снова быть нелюбим. — Впервые в жизни я решил для себя, что я хочу побороть свои болячки, — улыбнулся он и обнял старшего за плечи. — Раньше я забивал на них, но сейчас я больше не хочу строить из себя обиженного на весь мир мальчика. И это всё благодаря тебе. Ты показал мне лучший мир и заставил поверить людям, и теперь я захотел изменить свою жизнь. — Я понял тебя, — горько, сквозь всю боль в сердце улыбнулся Хёнджин. — Я тебя полностью поддерживаю в твоём решении. Тебе это нужно. Но если Хван понимает это, почему тогда сердце так мучительно сжимается в груди? Больно. Невероятно больно. Душу буквально рвёт на части. Сегодня его сердце вновь разбили в прах. — Ты... — попытался сказать Хёнджин, но очень боялся услышать ответ. — Ты любишь меня? А Феликс лишь поджал губы и опустил голову вниз. Он не знал ответ, поэтому не мог ничего сказать. А Хёнджину слова и не нужны, он понял и так. На этом моменте Феликс разрушил последнюю стену и сжёг оставшийся мост до тла. Ему осталось только стоять на этом пепелище и замерзать от холода. Да, именно замерзать, потому что как бы не был горяч огонь, сейчас он лишь холодил душу. — Тогда поцелуй меня на прощание, — горечь и боль в чужих глазах казалась Феликсу невыносимой. И кто Феликс такой, чтобы отказывать Хвану. Он мягко прижался к полным губам, слегка облизывая, будто зализывая чужие раны. Когда поцелуй был разорван, а разорван он был именно Феликсом, Хёнджин крепко прижал младшего к себе. — И ещё... — начал художник. — Дай мне обещание. Мы должны ещё встретиться, и когда это случится, ты скажешь мне: «Я счастлив, Хёнджин». Тогда... только тогда я смогу отпустить тебя. — Обещаю, Джинни, — улыбнулся Феликс. С этим настолько сладким, но одновременно горьким «Джинни», с щеки блондина скатилась первая слеза, а потом ещё одна. Они пропитали футболку Хёнджина, даря ему единственное, что останется рядом с Хваном — его слезы. Пусть будет так, на другую сторону моста уже не перейти, можно лишь крикнуть с другой стороны: «Я обещаю», что Ли и сделал. Он не мог точно гарантировать это, но он очень постарается выполнить данное обещание. На нос Феликса упало что-то холодное, что тут же превратилось в воду и смешалось со слезами. Ли поднял голову. Маленькие снежинки кружились в вальсе и аккуратно оседали на землю, тут же вчитываясь в асфальт. Сегодня пошёл первый снег. Феликс никогда в жизни его не видел и сейчас завороженно смотрел на снежинки. Сегодня первый для Феликса снег. И, казалось бы, в снегу же ничего такого нет, но только не для скрипача. Он находил его очень романтичным и загадочным, таким холодным, обжигающим руки, но невероятно красивым. Он находил в нем Хёнджина. Он искренне рад, что смог встретить его вместе с Хваном, хоть и в последние минуты их «вместе». Но всё же Феликсу больше нравилось тёплое время года. Но не июль, в июле слишком жарко, а в мае, например, в самый раз. В мае тепло, и солнце мягко греет макушку, пока прохладный ветерок обдувает щёки и забирается под футболку. Прекрасное время для любви и счастья, как и декабрь, прекрасное время для расставания. — Давай встретимся когда-нибудь в мае! — вдруг слишком громко выкрикнул Ли. А почему именно в мае, Феликс точно не мог сказать. Но он точно знал, что тогда соберёт для художника букет еще жёлтых одуванчиков и, может быть, обнимет и, возможно, поцелует и, что мало вероятно, почувствует себя дома. По крайней мере он надеялся на это. Думать о их невозможной встрече было легче, чем принимать суровую реальность их прощания. — Жди меня, я приду, — в ответ сказал Хёнджин. — Тогда... прощай? — Ты хотел сказать «до встречи»? — улыбнулся Хёнджин. «Скажи «да». Прошу, скажи «до встречи», но не бросай меня одного, Ликс!» — кричало чужое сердце. А голова думала: «Хорошего полёта, Ликси. Я желаю тебе счастья, даже если без меня». Феликс в ответ промолчал и вышел за ворота школы. Обратного пути уже нет. Слишком много поставлено на этот призрачный шанс обрести себя, но по-другому никак. И в эту секунду Ли точно убедился в том что... Моё место не здесь.