Часть 5
27 февраля 2023 г., 15:25
На шестом месяце Розалин уходит с виллы и исчезает на два часа, а затем возвращается с красными глазами. Чхве Хан выглядит так, будто он находится на грани психического срыва: он занял часть стены в спальне Кейла и большую часть дня пристально смотрит на ее обитателя. Хон остается рядом с Кейлом, как и Раон, но Он начала патрулировать лес вокруг виллы, и туман обычно окутывает деревья даже в зените. Лорд Шеритт не может покинуть замок, но она стоит перед устройством связи и каждые пару часов требует обновлений, даже если ничего не изменилось.
Бикрокс уже почти не выходит из кухни, готовя суп за супом, пытаясь создать что-то такое, что Кейл сможет переварить, и в то же время состоящее из всех необходимых ему питательных веществ. Лок и его братья и сестры тренируются так, словно яд - это нечто, что они могут раздробить своими когтями, и бродят по территории, как потерявшиеся дети. Эрухабен проводит эксперимент за экспериментом с партиями ингредиентов, которые становятся реже с каждой неделей, и никто из других драконов не жалуется, когда он приказывает им отправиться за тем или иным растением или артефактом, найденным в каком-нибудь затхлом уголке мира. А Рон делает то, что делал всегда - заботится о повседневных нуждах Кейла с самоотверженной точностью и кажется самым спокойным из всех.
Посетители приходят и уходят. Кейдж взяла за правило проклинать отсутствующего Бога Смерти под дыханием каждый второй час, а Адита устало звонит им по видеосвязи после долгих, но бесполезных четырех часов, проведенных в спорах с упрямо молчащим Мировым Древом.
Кейл проводит больше времени во сне, чем наяву. Яд вырос на его шее, переползает за линию челюсти, а скулы выглядят достаточно острыми, чтобы порезаться. Он смертельно бледен настолько, что может сойти за привидение, и настолько исхудал, что, наверное, граф Дерут, увидев сейчас своего старшего сына, мог бы вызвать у него кувалдой воспоминания о своей первой жене на смертном одре. Он истекает кровью, и даже Рону надоело менять пропитанные кровью повязки по пять раз в день.
Каждый вздох Кейла грохочет в его легких, как предсмертный крик, и впервые с тех пор, как он привез их всех сюда и сделал для них дом, вилла больше не кажется гостеприимной.
******
Однажды ночью Фредо снова приходит к нему. Он долго стоит у изножья кровати Кейла, просто наблюдая за Кейлом и не обращая внимания на предупреждающий звон меча в ножнах позади него, а затем поворачивается и встречается взглядом с Роном, который смотрит на него со стула у тумбочки, а затем выходит за дверь. Рон смотрит ему вслед сузившимися глазами, потом бросает взгляд на Чхве Хана и тоже встает. Холл тускло освещен и пуст, кроме них двоих. – Что? – прямо спрашивает Рон, потому что даже он уже почти достиг предела своего терпения после этих долгих шести месяцев, в течение которых он наблюдал, как его щенок, молодой хозяин, теряет силы. Вампир смотрит с Рона на дверь спальни и обратно. – Я дал ему шанс найти другой путь, – наконец говорит Фредо. – Думаю, я ждал достаточно долго. Рон хмурится. Вампир улыбается, уже наполовину повернувшись, чтобы уйти. – Спроси моего дорогого сына, действительно ли он рассказал тебе все, что знает об этом яде. Или спроси себя, что для Кейла Хенитьюз важнее его собственной жизни. Вампир исчезает в коридоре, и Рон не останавливает его. Он слишком занят размышлениями обо всем, что произошло за последние полгода, о том, что его молодой хозяин настаивает на том, что знает только кусочки лекарства из древних времен, и о растущем разочаровании Эрухабена, потому что "я что-то упускаю. Чего-то, что связывает все это воедино. Как будто у меня есть все части, но... нет ничего, на чем можно было бы это построить". Больше всего Рон думает о том, что беспокоило его уже некоторое время - его молодой господин никогда не был упрямым, единоличным инициатором, когда добивался чего-то, чего хотел. То, чего он хочет, он получит, даже если ему придётся ползти туда, кашляя кровью, но в последние шесть месяцев, даже когда он ещё мог достаточно хорошо передвигаться, с момента своего признания в отравлении он не проявлял никакой инициативы. И тут Рону приходит в голову кое-что еще, но не за эти шесть месяцев, а раньше, в тот самый день, когда они узнали об отравлении, когда Кейл тоже вернулся домой из Хьюиса. Что он делал в Хьюисе? Рон предположил, что это была одна из его обычных встреч с кронпринцем, как и все, а потом он решил, что Кейл первым рассказал Его Высочеству об отравлении. Это оказалось неверным, когда кронпринц ворвался в дом всего месяц спустя, чтобы устроить Кейлу заслуженную выволочку, но, учитывая все остальные события, Рон тогда не стал размышлять на эту тему. Оглядываясь назад, можно сказать, что Кейл никогда не говорил, что встречается с Его Высочеством. Но если Рон допускает, что никакой встречи не было, то какая еще причина могла быть у его молодого господина ехать в столицу? Что еще есть в Столице? Рон смотрит в ту сторону, куда ушел король вампиров. Затем он поворачивается на пятках, чтобы пойти и найти устройство связи, связанное с кронпринцем. Сначала ему нужно подтверждение, даже если для этого придется вытаскивать Его Высочество из постели в два часа ночи.******
Когда Кейл приходит в себя, его мутит и неясно подташнивает, но так всегда бывает в эти дни. Единственное, что отличается в этот раз, - это мягкая, но непреклонная рука на его плече и голос Рона в ушах: – Молодой господин-ним, что вы делали в Хьюссе в тот день, когда сказали мне, что вас отравили? Такт, два, а потом его словно обливают холодной водой. Кейл все еще чувствует себя слишком возбужденным, но внезапно он гораздо бодрее, чем три секунды назад. Он разлепляет веки и обращает изумленные глаза на Рона, который совсем не улыбается. Как будто дворецкий отошел на второй план, а на первый вышел убийца, и вся эта смертоносная пронзительная острота сошлась на Кейле. Для человека, который на самом деле знает Ким Рок Су, превращенного в Кейла Хенитьюз, неполных три года, Рон все еще остается человеком, который может читать его лучше всех. – Это как-то связано с лекарством? – Старик продолжает с бескомпромиссным намерением. – Потому что вы знаете, что это такое, не так ли, молодой господин-ним? Кейл дышит, и дышит, и снова дышит. – ...Я уже рассказал вам всё об этом, Рон. Рон смотрит на него ледяным клиническим взглядом. – Вы рассказали нам всё, что хотели, чтобы мы об этом знали. Это должно быть ближе к правде, да? На этот раз Кейл ничего не говорит, но уже одно это, вероятно, выдает его, а может быть, это выражение, которое появилось на его лице. В любом случае, хватка Рона на его плече слегка ослабевает, и он минуту трясет его. – Молодой господин-ним, вы должны сказать нам прямо сейчас. Что бы это ни было, мы его достанем, – Он делает паузу, какая-то внутренняя мысль промелькнула в его голове. – И мы получим его без ущерба для себя. Следующий вздох Кейла вырывается с неловким хрипом, и даже ему самому требуется мгновение, чтобы понять, что это потому, что смех вспыхнул внутри него без предупреждения. Это переходит в несколько гравийных кашлей, от которых кровь попадает ему на язык, но, к счастью, не так сильно, чтобы понадобилось ведро, хотя его немного наклоняет вперед, и он сворачивается калачиком, чтобы защититься от боли. Рука, лежащая на его плече, отпускает его, только чтобы погладить круги по спине, шершавые от многолетней работы, но теплые и знакомые. В отличие от него, – Молодой господин-ним, – повторяет Рон голосом, похожим на сталь. – Что мы упускаем? В этот момент дверь распахивается, и в комнату вваливается Эрухабен с чернилами на пальцах и беспорядочной кипой бумаг в одной руке. – Фаза роста! – выкрикивает дракон, а за ним, словно вся вилла столпилась в дверном проеме, полностью отказавшись делать вид, что они не подслушивают из зала. Эрухабен не обращает на них внимания, все его внимание приковано к Кейлу. Его глаза словно извергают огонь, а мана бурлит вокруг него, как прилив во время муссона. – Ты, эгоистичный ублюдок, ты знал все это время! – Он обнажил клыки, и его следующие слова прозвучали рычанием, – Сердце дракона - это последний ингредиент, не так ли? Свежее Сердце Дракона. Вот почему ты не сказал ни одного проклятого богами слова. Из-за двери раздаются множественные вздохи, а затем быстрый шепот. Раон взмывает вверх и замирает над головой Эрухабена, его глаза стали очень широкими. И Кейл. Кейл смеется и смеется, пока не захлебывается собственной кровью, и это даже не смешно - совсем не смешно - но в течение долгого истерического момента он не может заставить себя остановиться. – Вы ничего не можете с этим поделать, – задыхается он, и все зловеще замолкают. – Я уже... я уже дал Обет... в церкви... церкви Бога Смерти в Хьюссе. Ни одно сердце живого дракона... не может быть использовано на мне, добровольно или... или иначе. Я даже назвал вас всех, просто... на всякий случай, тебя и Раона... и Додори, и Милу, и Рашила. Даже Шеритт-ним. Просто на всякий случай, – Он прерывается, кашляет, кашляет и кашляет. – Даже если я умру, я не заберу ни одно из ваших сердец. И он не хотел, чтобы они знали. Какой в этом был смысл? Они не смогли бы использовать его, даже если бы захотели, а зная Эрухабена... Он поднял голову, чтобы встретиться с сияющим, опустошенным взглядом Эрухабена. Он думал, что сделал правильный выбор, и теперь понял, что так оно и было. Потому что этот древний дракон прямо здесь вырвал бы для него собственное сердце, если бы это был единственный выход, а Кейл никогда не позволит этому случиться. И Раон. Кейл перевел взгляд на черного дракона, все еще ужасно молодого, слишком молодого, чтобы выглядеть таким же страдающим, как он. Кейл не мог исключить, что Раон может сделать и для него. Он слишком молод, чтобы знать лучше. Поэтому Кейл на всякий случай сделал это невозможным, а потом не сказал им, потому что знал, что это будет результатом, и что это только навредит им. В лучшем случае, они найдут другое лекарство без дополнительного препятствия в виде туннельного зрения. В худшем случае Кейл бы умер, и они никогда бы не узнали о первоначальном лекарстве. Но ни того, ни другого не произошло, потому что Вселенная просто не может дать ему передышку, и теперь ему приходится иметь дело с последствиями. Наверное, недолго, учитывая, что его тело словно разрывается изнутри. – Мы можем найти другого дракона? – резко спрашивает Чхве Хан с порога, и все оборачиваются, чтобы посмотреть на него. В его глазах есть что-то почти маниакальное, угроза и обещание одновременно, когда он говорит, – А другой дракон не подойдет? Я могу убить их. Я убью их. – Белая Звезда, вероятно, убил всех драконов, которые не были нами, – недовольно рычит Рашил из глубины толпы. – И даже если он этого не сделал, – добавляет Мила сквозь сжатые губы. – Учитель потребовал живого дракона, а сердце, очевидно, должно быть только что собранным. Нельзя иметь живого дракона и свежесобранное сердце одновременно. Мана Чхве Хана вспыхивает, черная и взволнованная. – Тогда... – Живой дракон, – резко вмешивается Раон. Он все еще смотрит на Кейла. – Это действительно просто живой дракон, человек? Кейл откинулся на подушки, и ему кажется, что он уже не в себе. Его язык кажется слишком тяжелым, и он может только ошарашенно моргать, глядя на черного дракона. Раон, похоже, не нуждается в его ответе, и в этот момент выражение его лица странно расчетливо и еще более странно похоже на то, которое часто бывает у Кейла. – Голди, дедушка, это просто живой дракон. Эрухабен смотрит несколько ударов сердца, а когда он снова поворачивается к Кейлу, его мана почти давит на все, кроме кровати. Кейл едва различает лицо Эрухабена, но золотые глаза дракона ясны, сверкают чем-то жестоким, безжалостным и полным накаленного гнева, и он требует опасно мягким тоном: – Ты включил полукровку дракона в свой Обет? Включил ли ты его отдельно от определения "живого дракона"? Дыхание Кейла замирает в груди лишь на долю секунды... Он забыл о... Дракон-полукровка должен считаться драконом, верно? Только вот технически... Разница все равно не должна иметь значения, потому что все сердца были поглощены... Спасите- -одно. Сердце мертвого дракона, все еще бьющееся в теле химеры. -И этого достаточно, чтобы выдать правду. Лицо Эрухабена - пылающий портрет дикого триумфа и драконьей дикости, когда он круто поворачивается на пятках и несется к двери, его трещащая мана оставляет за собой следы ожогов, и он замирает только тогда, когда Кейл пытается позвать его обратно, его голос ломается на полуслове, едва превышая шепот: – Эрухабен... Он растворяется в новом приступе влажного кашля, окрашивающего его покрывало в тревожный темно-пунцовый цвет, но он все еще прекрасно слышит ответ Эрухабена, как будто древний дракон говорит вслух и прямо в голову Кейла, ясно, как эхо колокола, – Теперь я верну тебе те же чувства, Кейл. Пожалуйста, не заставляй меня терять ребенка. Кейл застывает на месте, и даже его кашель, кажется, на мгновение затихает. В следующую секунду Эрухабен исчезает, и, учитывая, насколько безжалостной кажется его решимость, полукровке-дракону ни за что не удастся сбежать, особенно когда Чхве Хан и другие драконы улетят за ним, включая Раона. Кейл вдыхает неровный, дрожащий воздух. Он не знает, что ему делать дальше. – Молодой господин-ним, – говорит Рон, и хотя голос дворецкого звучит приглушенно и очень далеко, его слова все равно доносятся до него, и он все еще поддерживает Кейла. – Это просто показывает, насколько вы важны для всех нас. Пожалуйста, не лишайте нас этой привилегии. Кейл позволяет старику снова прислонить его к подушкам. Он закрывает глаза. Он думает, что должен попытаться протестовать больше, потому что полукровку-дракона жалко, и даже если Кейл до сих пор не простил все, что он сделал во время войны, это тоже факт, что в конце концов они стали союзниками. В каком-то смысле дракон-полукровка - тоже один из людей Кейла, и он съел четыре драконьих сердца, но пятое, то, о котором подумал Раон и к которому стремится Эрухабен, то, что живет в самом драконе-полукровке... Он не знает, что делать, что он может сделать. Он просто... Он так устал. Ему так холодно. И все болит. – Молодой господин-ним, поспите, – говорит ему Рон, а рука расчесывает его волосы. – Все будет лучше, когда ты проснешься. И это легко, так легко, хотя бы раз, просто позволить кому-то другому решать. Кейл выдыхает и позволяет своему сознанию угаснуть.
