Убей Лженебесного

      Три ситуации произошли перед тем, как Керане удалось избавиться от преследующей её чокнутой псины — во-первых; во-вторых, перед тем, как она смогла выполнить подпункт своей благой цели и оказаться в оживлённом поселении на территории курганов. Первая ситуация познакомила Керану с безумным Богом акроидных — и напомнила о шраме на обратной стороне локтя. Случилась она в особенно тёмную ночь, когда тоненькая полосочка луны поблескивала где-то за лженебом. Её бледный свет был недостижим за слоем дымки. Моросил дождь, и тучи чёрными пятнышками на мрачном полотне ползли в восточную сторону — куда-то к океанскому берегу за тысячи и тысячи миль отсюда. Керана укрылась под бетонной крышей, нависающей над влажной землёй. Здание, к которому она прилегала, было внушительного размера, однако скрываться в нём было себе дороже: внутри могли оказаться как мутанты, так и недоброжелатели. Керана заключила, что в криво вырезанном углублении в стене её не заметят, и зажалась в углу. Она прижала затылок к бетону и пальцами впилась в заряженный пистолет, планируя если не поспать, то передохнуть. Закрывать глаза было нестрашно: всё равно в кромешном мраке безлунной ночи едва ли проглядывались контуры окружающих предметов. Полагаться оставалось только на прочие органы чувств. Да и преследующий её псих не показывался в поле зрения последние пару часов. Сначала всё продолжало быть спокойно. Керана даже впала в лёгкую дрёму — и нежные руки усталости давили на закрытые веки, поглаживали плечи, расслабляя напряжённые мышцы. Затем снаружи раздался шелест сминаемой шагами травы. Те шаги были легки, но, вместе с тем, шумные настолько, насколько могли быть — у обречённого не-человека. Керана не успела сменить положение с полулежащего; сумела только широко разомкнуть веки и не увидеть ничего, кроме чёрного мрака. А угрожающее присутствие фигуры тем временем стало ощущаться совсем рядом — в дрожи подвески, в покалывании на кончиках протезированных пальцев и в запахе ладана. И ещё через мгновение лезвие разрезало воздух — лязгнуло у уха, встретившись со стеной. Тяжёлое тело навалилось, пыхтя, и хихикнуло: — О Боже, промахнулся. Извини. Керана попыталась столкнуть его с себя, однако то было бесполезно. Роуз царапал нечто на стене, не позволяя шелохнуться. Всеми признаками напоминал мертвеца — и всё равно от его тела исходило живое тепло, впитываясь, как кровь, в одежды и под рёбра вместе с запахом ладана. Едва слышимо с уст психа сорвалось бормотание, схожее с молитвой. Керана, выждав момента, подняла пистолет. Но тот оказался ловко откинут в сторону, будто психу ничего не стоило безупречно видеть в темноте. Лезвие вышло из стены. Его блеск был единственным, что Керана различила. Ей удалось схватиться куда-то за локоть психа и, опираясь на него, приподняться. Впрочем, Роуз уже замахнулся ножом, и к моменту, когда Керана потянулась обратно за пистолетом, он ударил в землю, потеряв равновесие на чужую спину. Она столкнула Роуза и направила предположительно на него дуло — на деле же на полотно черноты. За ней находилась стена, искалеченная нацарапанным на ней символом, неразличимым в темноте. И неожиданно стена двинулась и выпнула её из-под крыши. Дождь снаружи лил уже сильнее: хлестал по щекам и ладоням, делал одежды и волосы тяжёлыми. Теперь Керана видела очертания приближающейся к ней фигуры и со странным спокойствием, будто драка насмерть была ненастоящей, прицелилась ещё раз. Она была уверена, что выстрелила в него. Только Роуз подошёл невредимым и легко уронил её вместе с собой в грязь, снова подняв свой нож. Керана лицезрела в лезвии своё грязное отражение, и видела витиеватые узоры ближе к рукояти; видела, как у Роуза дрогнули пальцы, когда её — зажали спусковой крючок. Горячая кровь брызнула с простреленной ключицы на её одежды цветением тёмно-малинового. Дождь не успевал смывать её, да и Роуз закрывал от холодных капель. Он рассмеялся, истекая кровью, и всего через пару десятков секунд последняя тёмная капелька упала на металл протеза — на кончик пальца. Кровотечение остановилось. Керана не растерялась, постаравшись обезоружить психа. Только тщетно. — Видишь? — он хмыкнул. — Пистолета будет мало. Боже, когда ты захочешь меня убить, это будет таак сложно! — Я тебе голову отстрелю к чёрту! — Керана прорычала. — Только встанет солнце! Псих с лицом, расплывшимся в липкой, как мёд, меланхолии, коснулся кончиком лезвия её шеи. Керана выжидающе сузила веки — если бы только он хотел, пусть попытался бы! Но Роуз не шевелился. Он наклонился ближе: — К людям приходит Смерть. Ко мне — только Агония, и она мой частый гость, ибо она — мой Бог, а Бога я люблю больше кого-либо: и сильнее, чем Уильяма, и больнее, чем прошлое. Понимаешь? Ты знаешь, что значит любить Бога так, как я? — ...Не так многое, — она пнула его в живот и столкнула с себя, пока псих скорчился от боли. — Ты просто конченый безумец — вот и всё! Она приготовилась к обороне. Псих остался сидеть на земле, задумчиво размазывая по груди свою же кровь. Дождь постепенно смывал её, и та впитывалась в тёмные травинки. Керана не знала, почему она убрала оружие в кобуру при виде этой умиротворённой картины. Перемешанная с дождевой водой чужая кровь стекала вниз по руке, и одолевало странное, отдающее каннибализмом желание выпить её. — В лагере я просил тебя поднять рукав. Потом сказал, что больше нет нужды, — псих пробормотал. — Потому что и так узнал тебя. — Я тебя не помню, — Керана враждебно попятилась. — Но я наверняка кажусь тебе знакомым. Тебе должно быть очень интересно, кто я и что знаю, — он предположил и обернулся на неё. — Всё-таки у нас одна кровь. Роуз беспечно приблизился. И хотя он кивнул обратно в сторону укрытия, Керана не желала делить его с ним, а потому осталась стоять в ожидании объяснений, пока дождь заливал глаза. Роуз также остановился и вздохнул, так и не дождавшись от собеседницы удивлённого вопроса. — Если что, это был не тот неожиданный жизненный поворот, когда случайный встречный оказывается твоим, Боже мой, братом, — он продолжил сам. — Всё дело в том, чем занимался Уильям... Мне очень жаль, что ты не помнишь этого, но, с другой стороны, я тебе завидую. — Кое-что я всё ещё могу вспомнить, — Керана призналась, питаемая любопытством. — Но только обрывки. Роуз указал на затянувшуюся рану на груди. — Уильям проверял выживаемость при смешивании крови акроидных — сотрудничал для этого со спецотрядом. Это была довольно светлая ночь. Раньше все ночи были светлыми, ты помнишь? Я знал, куда меня вели — я всегда, Боже, знал. И когда меня привязали ко столу, а в руках Уильяма появился нож, я тоже всё знал. Потом что-то кольнуло под локтем, потянуло, и вокруг стало очень темно. Так темно, как сейчас, ей-Богу. Скоро взойдёт солнце и это будет то же самое, что тогда: я увижу тебя и с того самого момента нашу кровь. Керана осталась молчалива и недвижима. Время тянулось медленно в тишине, но Роуз, стоя поодаль, был безумен — и потому способен ждать сколько угодно беззвучных вечностей. Солнце восходило далеко за лженебом, когда Керана собиралась в дальнейший путь. Дымка на горизонте окрасилась в кроваво-алый, а просочившиеся сквозь неё лучи били светлыми пятнами по траве и бетону. Керана вышла из-за здания, направившись вновь на запад, и ей встретился за стеной Роуз. Она не знала, как на него реагировать после услышанного. — Ты солгал? — Керана спросила, позволив в словах скользнуть надежде. Роуз поднял рукав. На обратной стороне локтя виднелся незакрытый бинтами крупный рубец: от надреза и однажды вставленной в сосуды трубки. Керана неосознанно и сама схватилась за этот же шрам у себя, чувствуя под кожей отголоски тогдашней боли. Спросить хотелось не подробностей про тот опыт, где смешали их с психом кровь, — а любую информацию про Рейвена, хоть что-нибудь... Но Керана молчала.       Вторая ситуация напомнила, что в белизне бликов в лужах за Кераной всегда шло обличенное в неуловимого зверя прошлое. В тот раз Роуз проявил всё присущее ему безумие — через несколько дней пути. Местность центрального пустыря ближе к курганам была особенно пустынна: и только севернее располагался Полуночный пустырь. Шумные солдаты, разъезжающие на грузовиках и стреляющие по стаям мутантов, часто становились целью зверья, а потому на всей территории близь лагеря блуждало огромное их количество. Несколько мутировавших псов увязались и за Кераной. Сначала она удивилась тому: обычно мутанты не были в ней заинтересованы, должно быть, из-за аметистовых акроидов в рюкзаке, на запястьях и на поясе, а может, нечто было в ней самой. Во всяком случае, ранее такого не случалось, и Керана не могла позволить себе уснуть, слушая, как недалеко от неё бродил уже не только псих, но и оголодавшее зверьё. В один из бирюзовых вечеров, в яблочном тумане, она была уверена, самый упрямый зверь волочился особенно близко: покрытые акроидами лапы стучали за стенами редких построек, за высокой травой, и меж кустов мерещилось движение чего-то тёмного. Вместе с тем, из поля зрения ещё раз пропал Роуз. Необъяснимая тревога облекла каждую клетку тела изнутри. И в прохладный вечерний час, когда горизонт привычно заалел, а свежесть стеклянного воздуха болезненно била в ноздри, раздался страшный рёв. Внутри всё перевернулось. Керана вооружилась и обернулась. Только никого не было за ней. Зверь напал на Роуза, ей стало ясно. Керана побежала на рычание и хриплые стоны, на удары лезвия о акроиды, и перед ней предстала занимательная картина: псих держал отощавшую, явно истощённую мутацией псинку за шею, стараясь опрокинуть её на спину, а та, в свою очередь, тщилась укусить впившуюся в неё руку. Иногда Роуз наносил бесполезные удары о неровную акроидную броню, а иногда и псинка всё-таки впивалась зубами в кожу. Однако челюсти её были слабы: нижнюю от верхней отрывало тяжестью наростов. А потому зубы никак не впивались в мясо. Роуз воспользовался и ногами, дабы прижать её к земле, и тогда точным, резким движением ввёл лезвие ей под глотку. Он провёл ножом вниз, до самого хвоста, распоров мутанту живот. В нос ударил приторный запах подгнившей крови. Керана подумала, что тогда всё закончится. Однако зверьё с неожиданным приливом сил поднялось, и хотя вывалившиеся кишки влачились по земле, оно уронило Роуза в чёрные травы. Тот рассмеялся и схватился за раскиданные по земле органы, притянув за них проскулившего мутанта ближе. Нож вошёл псинке прямо в череп: должно быть, Роуз обнаружил не покрытую акроидами зону. Тогда Керана вновь решила, что это был конец. Но псих, ещё раз рассмеявшись, с явным наслаждением повторил последний удар. Затем ещё раз. Он сосредоточенно прокрутил лезвие в черепе и положил голову трупа себе на колени. Совершенно не замечая ничего вокруг себя, псих стал ворошить дыру во лбу и запустил руку внутрь через пасть. Картина показалась чем-то больше, чем отвратительной: она была невыносимо знакомой. Если ранее Керана хотела окликнуть психа, то теперь она желала одного: избавиться от подобной компании, несмотря на всё питаемое к нему любопытство от того факта, что Роуз помнил всё об их прошлом. Сначала Керана подняла в его сторону пистолет движением, исполненным то ли страха, то ли ненависти. Чернота зрачков на короткий миг перевелась на неё, нижнее веко сузилось, и дружелюбная улыбка, должно быть, предназначалась тоже ей. Роуз беспечно вернулся к своему занятию, а Керана убрала оружие и, не позволяя себе ничего вспомнить, бросилась бежать. Она была уверена, что пробежит весь день, и будет долго ещё бежать, пока ненавистные детали прошлого не прекратят просачиваться из задворок памяти. Лёгкие горели, мелькающие с краю зрения картинки превратились в размытые полосы и пятна; ноги казались естественным продолжением земли. Справа загорелась вспышка света. Керана запуталась в ногах. Грязь смягчила падение. Она обернулась туда, где померещился свет, как будто ожидая увидеть там кудрявого психа и труп пса, но от головокружения весь окружающий мир поплыл. И в этом безумном круговороте из цветных узоров несколько белых пятен сползли по зрению вниз. С ещё одной болезненной вспышкой они собрались в навевающий давние воспоминания образ: Белая собака виляла хвостом. За минуту до смерти — так было в пустырях, в пятом спецотряде. Тогда же, но чуть позже, дымился пистолет, Керана тяжело дышала, а в холодеющую шкуру мёртвой белой псины впивался пальцами маленький кудрявый мальчик. Доктор Рейвен Ливингстон качал головой с неодобрением. Керана в одиннадцать лет копала белой собаке могилу и слышала его монотонный голос: «Зачем ты сделала это? Похорони пса как следует. Или он будет преследовать тебя до конца». Расплывчатый образ белой собаки растворился вместе с тем, как мир вернулся к отчётливости. Где же они виделись, где же они виделись — где-то гораздо дальше, чем в воспоминаниях! Керана перевела наконец дыхание. Она поднялась и не смогла сдержать вздоха облегчения: поселение, где она оказалась, было внутренней границей западных курганов. И псих остался позади, Керана ухмыльнулась своим мыслям, но болезненный осадок остался внутри. Она пошла по вымощенной камнями и осколками бетонных плит тропинке. На стену одного из десятка зданий опирался человек. Подвеска задрожала. Он улыбался широко и манерно вздохнул, стоило ей приблизиться. На груди всё ещё темнела розоватая кровь, но теперь к ней примешались и её пятнышки с убитого себеподобного создания. Керана была из тех, кто сначала действует, а потому незамедлительно достала пистолет, направив на психа дуло. Тот чувствовал себя более чем комфортно под прицелом и пробормотал: — Куда ты убежала? Мы же собирались найти Уильяма вместе. И столько затаилось в его словах самодовольства, точно псих был уверен, что Керана никогда не сможет убить ни его самого, ни Уильяма Фишера, а сам он будет преследовать её, как уродливая душой тень, — всегда.       Третья ситуация позволила кое-что понять — кое-что, что Роуз говорил ранее. Керана предугадала всё заранее, как это сделал бы он. Весь день, пока оба на приличном друг от друга расстоянии шли в сторону населённой части курганов, Роуз бросал хищные прищуренные взгляды. Керана часто оборачивалась и, несмотря на беспокойство, готовила себя к тому, что псих снова предпримет нелепую попытку её убить. Пытался ли он таким образом вызвать ответную реакцию или хотел внушить страх? Керана спросила это, когда прижимала Роуза к стене кирпичной арки. Та располагалась внутри холма и провожала через него давно разобранную железную дорогу. Меж камней рос желтоватый мох и в пробоинах образовались лужи. Ржавые остатки дороги были раскиданы по всему тоннелю. Далёкие солнечные лучи падали внутрь, отражаясь в воде миллионами маленьких вспышек, и в тяжёлом воздухе кружились то ли пылинки, то ли микрочастицы акроидов. Пару минут назад псих заслонил свет у входа, стискивая до дрожи нож, но не успел он ни войти дальше, ни напасть, как Керана схватила его за ворот и прижала к стене. Тогда она и задала этот вопрос, никак не церемонясь: «Почему ты нападаешь на меня?» Роуз ухмыльнулся и призвал её успокоиться. — Мне просто скучно, — он ответил. — Я молюсь — и мой Бог предлагает способы развлечься. Но это была ложь. Керана несильно встряхнула его и процедила: — Ты помнишь больше меня. Я просто знаю, что ты знаешь, что́ именно случится, когда мы найдём твоего ублюдка. Должно быть, тебе выгодно, чтобы я тебя боялась. Но я не буду. Никогда. — Боже, что мне может быть выгодно? Ты меня видела? — Роуз фыркнул и легко вышел из-под давления рук. — Не действую я из выгоды! И Уильям, и мой Бог... Тогда он, замолчав, провёл рукой по шее, сжатой кожаным собачьим ошейником. Псих умел изъясняться, не используя никаких слов, и всегда знал всё наперёд. Может, именно поэтому не убрал нож, даже когда кивнул мрачно отводящей взгляд Керане, предлагая пройти через тоннель. Ей было любопытно. И любопытство оправдалось, как и нож в изрубцованной руке — оправданно ударил в чьё-то шустрое тело. В конце тоннеля на них двоих напала группа вооружённых людей. Жестокость никогда не была чем-то необычным ни в этих краях, ни в этом мире: в конце концов, весь Двадцатый Полигон был возведён в военных целях и необъятными разломами в земле навсегда отделил потомков убийц от остального разрушенного после Взрыва мира. Керана знала о жестокости в катакомбах, знала о них и в пустырях, и в одиночестве, и с пятым спецотрядом; наблюдала, как кровь струилась с простреленного плеча или с аккуратного хирургического пореза. Всегда, с самого начала, действия, направленные на причинение ущерба окружающим, считались приемлемыми только от одного: у них была рациональная причина. Чаще всего — жажда жизни. И только Роуз объединил в себе две черты; по отдельности на них можно было закрывать глаза, действительно можно было чем угодно оправдать. Вместе то было непростительно. Роуз был и безумен, и жесток: он не оборонялся от группы людей — он рвал их в клочья, явно наслаждаясь и криками, и стонами, и брызжущей ему на искажённое лицо горячей кровью, и был удовлетворён даже тогда, когда получал ранения сам. Порой он умышленно попадал под холодные пули или лезвия. Люди страшились его — потому били с особенным вовлечением. Псих самонадеянно —по глупости или из отчаяния— заигрывал со смертью, а приходила к нему только агония, заламывая пальцы и заставляя сжимать от боли челюсти; и даже это было ему по душе. Вот это и было его страстной, полыхающей любовью к Богу — стало так предельно ясно. Справиться с группой людей всё же было слишком сложно. Они смогли прижать Роуза, как огромного, безумного, неукрощённого зверя — пусть он и был тощей шавкой, душевнобольным юнцом. Керана чуть выступила из-за своего скромного укрытия, опустила взгляд и встретилась с его — безнадёжно чёрным, как сама Бездна, и из неё выглядывал Безднопленённый Бог. Роуз улыбнулся с натяжением, пока боролся, и в том затаилась короткая просьба: «Помоги». Керана прижала к бледным губам холодный металл пальцев, и псих понял её беззвучный вопрос: «Это мольба?» Он ударил витиеватым лезвием прямо в лицо человека над собой и приподнялся. Пока его не прижали ко ржавчине железной дороги вновь, Роуз кивнул. Вряд ли он смог понять, что Керана сказала после, но говорила она это: «Так помолись своему Богу, а не мне».       Керана ушла. Больше она Роуза не встречала и хотела верить, что он был мёртв; не из жестокости, не из чёрно-холодного сердца, но потому что так было бы лучше для них двоих. Умер ли он на самом деле? Иногда зрение расплывалось, и тогда все светлые пятна обращались в белую собаку, что виляла хвостом, вглядываясь аметистами глаз в самую душу и расчленяя, мучительно медленно расчленяя её на составляющие. В такие моменты Керана необъяснимо понимала, что путала надежды с реальностью: Роуз не умирал. Он — акроидный; он столько раз звал на последнее свидание саму Смерть, но приходила ли Она хоть раз? Нет, лишь упрямо отправляла своего предшественника, и только в него, только в Агонию, Роуз мог быть влюблён так же беззаветно, как в Смерть. Впрочем, пока встреча с Уильямом Фишером оставалась довольно далека, Керана предпочла бы забыть о психе, пусть и ещё неделями позже всюду видела напоминания о нём. И безустанно ей казалось, что он везде: преследует, как то ли чистая душой белая собака, то ли конченый на всю голову мутант. Со временем она действительно отпустила всё произошедшее в совместной с ним дороге. А до того, бросив Роуза на растерзание озлобленным путникам и удрав от них сама, Керана окончила первую часть своего пути к возмездию: она оказалась в населённой области курганов. В основном, здесь останавливались торговцы и различные мастера; многие как большие группировки, так и крохотные семейные группки приходили сюда, в испещрённые окопами и бетонными постройками холмы, за пополнением провианта, боеприпасов и новыми оружиями. Над головой тянулись толстые трубы и надземная железная дорога — единственная, чью работу восстановили. Вела она прямиком в Триединение. Гораздо волнительнее было то, что находилось под уставшими ногами: не без причин это место назвали курганами и не просто так формы некоторых из холмов выглядели несколько неестественно. Идя по сырой земле, Керана почти могла услышать хруст чего-то однажды живого под подошвами; миллиарды склизких личинок за слоем почвы, совсем как где-то высоко — мириады звёзд за слоем лженеба. Одно из невзрачных поселений было, как и все, построено на хребте смерти. Бетонные здания слились с плющом и колючими кустами в единое целое: и их общие корни уходили глубоко вниз, питаясь перегноем. Голые ветви деревьев (что на западе встречались чаще) хрустели и ломались, сродни костям. Керана касалась кончиками пальцев коры — жалела, что металл её протезов не обладал способностью осязать, ибо ей так необъяснимо казалось, что прочные стволы состояли из дышащей плоти, вывернутой наружу из огромной общей могилы. Спускаться в окопы и помещения, обустроенные в катакомбах, Керана желала менее всего: это напоминало ей раннее детство, а ещё из землистых стен могли вываливаться как сытые черви, так и осколки чьих-то гнилых костей. Впрочем, и без того — от запаха гниения в плотном воздухе — ей вспоминалась с особенной нежностью атмосфера того беспечного времени, когда всё за неё решала её опекунша, позже растерзанная кучкой голодных псов.       Разорванную, грязную мантию Керана использовала как топливо для огромного вечногорящего костра в центре поселения: от мусора избавлялись именно подобным образом. К тому же, высокие языки пламени согревали в прохладные вечера. Пепел разлетался во все стороны и проникал вместе со вдохами в ноздри. От взглядов — а люди любили смотреть на мертвенно-белую кожу и совершенно седые волосы у молодого лица, на акроиды в одеждах — Керана спряталась под капюшоном новой не слишком тёплой, однако более практичной куртки. Недолго согревая кровь за наблюдением танца подчинённого безумия — глядя на величественное пламя, точно вынутое из глазниц древних Богов, — она укрылась в прямоугольном строгом здании, над которым повисла скучная табличка «Бар». Керана проскользнула мимо тяжёлых человеческих тел, стряхнув с одежд пепел. Несло перегаром, однако именно в таких местах было проще искать людей — так когда-то говорила опекунша. Керана села у барной стойки, распиливая взглядом человека за ней. Сколько у него за спиной было алкоголя! — и только Полуночники с ружьями удерживали людей от причинения привычных беспорядков. Пока бармен был занят кем-то ещё, к Керане подсела незнакомая девушка. Сначала она не заметила её — старалась не замечать. Но девушка села ближе и коснулась плеча тонкими пальцами со слишком аккуратными для этих мест ногтями — тем более все они были на месте! Керана обернулась вопросительно, встретившись со строгим лицом и зыбким песком в глазах. Улыбка острая — как укус; девушка наклонилась и спросила: — Ты выпьешь со мной? И это «ты» укололо, как самая острая в мире игла, под рёбра. Керана смутилась; девушка казалась ей смутно знакомой. — Нет. Я ищу одного человека. — Да? Может, тебе помочь? — девушка спросила отчего-то насмешливо. В спину её толкнул проходивший мимо мужчина. Девушка сиюминутно вскочила с места, отбросив всю былую грацию в кошачьей стати; она крикнула мужчине вслед что-то непечатное. Он обернулся — и тут же ускорил шаг, да так, что вышел из бара прочь. Окружающих ситуация интересовала ровно до момента, пока девушка не вернулась к Керане. Та подавила нарастающую тревогу и постаралась отмахнуться от любопытствующих глаз посторонних — это было самым худшим в общественных местах, ни от кого не скрыться! — Его называют Безглазым, мне приходилось слышать, — как ни в чём ни бывало продолжила Керана. — Тебе что-то известно? Улыбка-укус кольнула за сердце. Девушка наклонилась ещё ближе — так, что окруживший курганы запах гниения и перегар отступили, оставив место только чему-то далёкому и сладкому, исходящему от кожи девушки. И едва уловимый запах медицинского спирта от подушечек её пальцев, когда она позволила себе провести ими вдоль шрама на переносице — до щеки. — Это твой опознавательный признак, — девушка проворковала. — Если тебе нужно фальшивое удостоверение, лучше будет, если его не нарисуют. — У меня поразительно много опознавательных признаков, как для всё ещё живого человека, — Керана хмыкнула, убрав её руку. — Значит, ты знаешь, где его найти? — Я — нет, — девушка встала. — Пошли. Я тебя отведу к тому, кто знает, но эта информация обойдётся тебе в определённую стоимость. — Что ты хочешь? Девушка не ответила. Она повела прочь из бара, прочь от огня, танцующего рыжими пятнами тепла на стёклах и в отражениях в зеркальцах глаз. Пламя раскаляло и зыбучий песок вокруг зрачка загадочной девушки — Керана увидела, когда та обернулась, и смутилась ещё раз. Обе вышли из поселения в сторону ближайшего окопа. Девушка спрыгнула вниз ловко, и Керана последовала за ней, несмотря на головокружение, от которого подкашивало ноги. Находиться здесь было более, чем невыносимо: внутренности и сами оборачивались перегноем, а кровь твердела, как куски грязной земли. Скрипнула дверь, и девушка завела в отделанное изнутри бетоном здание. В подобных укрытиях могли ночевать торговцы и мастера. В этом было пусто. Девушка остановилась в центре, оглядываясь хозяйственно. Керана не закрывала дверь — иначе внутри воцарил бы мрак. — Чем ты можешь заплатить? — Не думаю, что у меня что-то есть. Девушка хмыкнула. — В убежище напротив этого находится твой Безглазый. — Но ты-, — Керана попыталась сказать, только её отвлекло движение. Девушка приблизилась, и песок в глазах всё ещё был до предела раскалён. Чужие пальцы как-то слишком быстро порезались о скулы, притянули — губы девушки обожглись о холод мертвенно-бледных. Девушка отстранилась и исчезла — растворилась, как сладкая дымка; Керана подумала, что и вправду уже знала её в прошлом, и совершенно точно ничего случайного в этой встрече не было. Она ещё некоторое время не могла шелохнуться, и вся её невозмутимость никак не хотела возвращаться и собирать мысли в кучу. Даже ощутив пропажу акроида с запястья, — хитрая, ловкая воровка! — она продолжила стоять недвижимо. Только услышав, как протезы металлическим звуком ударили о рукоять пистолета, Керана вспомнила ради чего находилась в окопе, выкопанном на горе трупов. Она захлопнула дверь яростно и с разбегу врезалась в ту, что стояла напротив. Солнечные лучи касались земли лишь тогда, когда били под углом — ввиду особенностей строения лженеба. И сейчас солнце пряталось за тёмную низкую полосу: горизонт привычно рдел. Должно быть, все бетонные стены и многорогие деревья заалели, ибо алым был даже воздух. Теперь и огромное пламя в центре наверняка слилось с ним. Всё алое — как нутро; земля — как старая морщинистая кожа, и пепел — серые пятна болезни. Керана постучала в дверь три раза. Подумав, ударила в четвёртый. Она отворилась через полминуты. Алое облекло огромный, будто медвежий силуэт. Безглазый сощурился и не нашёлся со словами. Только одну фразу выдохнул, будто его ударили под дых: — Уильям был прав.