Убей Лженебесного

      Это был крупного телосложения мужчина со шрамами около глаз, из-за которых на устало опущенных веках совсем не росли ресницы; темноволосый и короткостриженный, с кривым носом, с плотно сжатыми алыми губами... Было в нём нечто необъяснимо доброе, что можно было разглядеть в морде мирно спящего медведя. Керана всё помнила: руки хлопали по спине, одобряли проделанную работу; рваный бас дробил ушные перепонки, когда в пустырях мелькали чужие силуэты; письма и насмешки, поездки, невозмутимость, — он замирал у порога своей палатки с запакованными в рюкзак малочисленными личными вещами, попросил молчать одним лишь взглядом, исполненным сожаления, и попрощался. Так было в последний раз. Теперь же Безглазый выглядел растерянно, напуганно: оглядывался и беспокойно бегал карими глазами. Роговица была блёклой, точно покрытой тоненькой плёнкой. Он не выдержал и отошёл от входа, пропуская Керану внутрь. Захлопнул за ней дверь. Она оказалась в скудно обустроенной комнатке: матрас, шаткий стул и стол с письменными принадлежностями и стопкой бумаг, а ещё знакомая глянцевая обложка записной книжки цвета отражённого в стакане ночного неба — старого неба, когда оно ещё было настоящим. Безглазый постарался сделать вид, что ничего не сказал, и ничего не знал, а потому склонился над столом и спросил: — Ты пришла по делу? Керана ненавидела слишком сильно, дабы играть в делового человека. Безглазый спросил про Уильяма, только открыв дверь, — она услышала это точно; не могла ошибиться! Керана поддалась вперёд: — Что ты сказал про Уильяма? Что это значит? Какой к чертям Уильям?! — У тебя есть удостоверение? — Безглазый спросил напряжённо, явно недовольный подобными вопросами. И тогда в его огромной стати проскользнуло нечто опасное — медвежий оскал, нахмуренные брови. Керана как язык проглотила и только внутри кипела ярость — болезненно ярко вспоминался вранной вечер и псы на поводках, протянутая рука убийцы, затихший голос Рейвена. Безглазого не было тогда с пятым спецотрядом — а был ли он вовсе? Керана спросила у себя: а принадлежал ли он «Воронам»? Ей же помнились лишь отрывки — и в них всегда гремел грузовик и трещали ящики! — Нет, нет... Я собираюсь сделать удостоверение сейчас, — Керана выдавила из себя. Безглазый хмыкнул задумчиво. Хватало же ему терпения делать вид, что и он ничего не помнил; он же всё знал! Или никогда не участвовал? Но он упомянул Уильяма! Сколько в мире Уильямов и который из них Фишер с псами на поводках?! — Я сделаю тебе удостоверение и мы отправимся в Триединение, — Безглазый пробормотал и заметался беспокойно, точно готовый прямо сейчас сорваться в путь. — Очень самонадеянно, — Керана фыркнула. — Что я забыла в Триединении? Мужчина вдруг улыбнулся, прикрыв голые изувеченные веки. — Что забыла, говоришь? Как же непозволительно много ты забыла! — он вздохнул. — Сядь. Я нарисую твою бумажку. Керане ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Она желала спросить многое, во многом обвинить — даже в тех ситуациях, на которые никто повлиять не мог — и больше всего хотела, чтобы ей сказали одну вещь, единственную вещь: «Я тоже выжил; это не твоя вина». Но Безглазый — страшный полуслепой мужчина с руками художника — никогда этого не скажет, признаюсь, ибо менее всего на свете он считал себя выжившим.       Молчаливым часом позже удостоверение было готово. Одно предназначалось Полуночникам и на нём не были указаны основные опознавательные признаки: в случае, если возникнут проблемы с властью, им будет сложнее отыскать преступника. На другом удостоверении Безглазый рукой профессионала нарисовал острое лицо во всех подробностях — его стоит использовать в пунктах выдачи, где солдаты внимательно сверяют сходство. Безглазый с завидной точностью подделал даже подпись мистера Лэйна из Тройки. Керана благодарно приняла оба и вопросила: — А цена? — Я уже назвал её, — мужчина пробасил. — Ты проведёшь меня в Триединение. И вдруг всё сказанное им ранее сменило смысл. Керана стала сомневаться в его участии в прошлом только сильнее. И могущественный образ в тех воспоминаниях стал крошиться: только голый взгляд из-за окна грузовика остался, но никто не покидал палатки в последний раз, никогда не было в его сторону насмешек, и письма с элегантным почерком не приходили... — В Триединении опасно находиться человеку твоего рода деятельности, — Керана снова выдавливала из себя слова. — Разве это место недостаточно кормит тебя? Здесь недостаточно спокойно? — Я искал этого покоя, девочка, сколько помню себя, а какую страшную цену заплатил за него в итоге? Спокойная жизнь в трупной яме — дурной тон; они же все за заслуженный покой отдали свою душу, а я?! Дьяволу продал — или Богу?! Безглазый в сердцах бросил в стену ручку, но мигом перевёл дыхание, и широкие плечи его опустились. — Знаю: скоро настанет день, когда я проснусь в темноте, и больше никогда не смогу различать черты лиц. Ты видела мои глаза, должно быть, и слышала моё имя. Какой от меня будет прок здесь? Слиться с гнилью в земле? Не лучше ли уйти... Не знаю, почему я перед тобой оправдываюсь, девочка. Керана опустила в бетонный пол задумчивый взгляд. Всё решилось так быстро, будто Безглазый давно-давно её прихода ждал и всё спланировал. Она сжала меж металлических пальцев оба удостоверения и ответила ровным тоном: — Тебе необязательно говорить. Дорога у нас одна. Если тебе нужно сопровождение — хорошо. Я всё от тебя необходимое получила. «Кроме ответов, — Керана мысленно добавила. — Но их я получу в пути. Только одно сейчас знаю: ты виновен».       Вы могли подумать, что оба будут много, много говорить в пути, и Керана вспомнит всё про прошлое; и точно перестанет сомневаться, что Безглазый принадлежал, как и она, пятому спецотряду. Но близки они были только ближе к разлуке — и тогда Безглазый, то ли хохоча, то ли задыхаясь, как медведь с арканом на шее, кричал: «Прыгайте в вагон! Скорее, скорее, не оглядывайся и никогда, никогда не жди меня так, как я ждал Его!» Впрочем, к тому моменту их было больше, чем двое; может быть, даже больше, чем трое, но с кривой тенью приходил всегда и Бог, а потому — сразу четверо... Нет, про это потом. Сейчас — дорога. От Курганов — на север, вдоль железной дороги. Сначала она над головой тянулась далеко за горизонт, чудом уцелевшая даже после того, как в неё врезались тяжёлыми телами мутанты. Затем дорога проходила по насыпи земли — и того дальше. По другую от неё сторону росли неровным рядом уродливые тоненькие деревца и иные — десятилетние. Меж стволов петляли белки, роняя маленькие полупрозрачные алые камешки с хвоста и коготков, а по пустырям с трудом прыгали тощие больные зайцы. Иногда Безглазый пытался их пристрелить — наступающая слепота давала о себе знать в промахах и неловких движениях. Керана отбирала у него ружьё и целилась сама в крупные туши: глубоко вдыхала и ничего во всём мире не было, кроме её металлических рук, слившихся с рукоятью в единый сосредоточенный холодный механизм. Он заканчивался зудящей пустотой дула. Чёрные точки провожали движение в кустах — преследовали его беспощадно; пуля настигала. Зайцы — по крайней мере в этих краях — не мутировали так, как псовые, пусть и стали крупнее прежних. Керана думала: может, где-то на дне разломов и жили длинношеии грызуны с неестественно согнутыми лапищами, поросшие акроидами и кормящиеся плотью себеподобных. По крайней мере, это когда-то предполагал Рейвен тёплой речкой в голосе: ходил с Кераной в бескрайние пустыри за пределы лагеря и каждый день учил идеальной меткости, учил сливаться с оружием. Пламя в кострах иссушало разделанные туши. Из них приходилось извлекать наросты — и даже это делала Керана не слишком ловкими протезами пальцев, а не полуслепой Безглазый. Мясо — отвратительное, на вкус подгнившее, и питаться им могли только те, кому повезло родиться или приобрести иммунитет к акроидам. Говоря про них: Безглазый интереса к камням совсем не проявлял, хотя прямо перед его носом мелькали аметистовые — самые мощные — акроиды в одеждах Кераны. Только однажды, топча тлеющие угольки от костра, он спросил, весь в дыму и указывая на запястья попутчицы: — Из-за этого всё и началось. Дурная штуковина. — «Новый источник энергии — 100% КПД и конец мирового кризиса», — Керана саркастично процитировала заголовки, но продолжать диалог не собиралась. — Ага! Сто процентов, конечно! А куда излишки-то? Столько же избыточной энергии — хватило и на конец света, и на новое небо! — Безглазый проворчал, но позже и сам ничего не говорил. Застал ли он последнюю войну? Иногда Керана спрашивала у себя, но никогда — у него. На вид мужчине было далеко за пятьдесят лет и в детстве он вполне мог жить в тех страшных условиях: нежеланный ребёнок неосторожных солдат, лишний голодный рот в катакомбах, океаны крови, стекающие по стенам сквозь протоптанную землю Полигона. Керана только слышала про то время, и из рассказов знала: в один момент война сама закончилась. Может быть, посдыхали все, кто её поддерживал, а может, пали только генералы. Во всяком случае, сейчас уже не отличить, кто из выживших на какой стороне боролся: на одно лицо стали и те, кто грезили о выходе за наружные разломы и о полном истреблении мутантов, как и те, кто желали остаться и изучить новый мир, построить лучший. Обоим были нужны акроиды, но акроиды людей не любили — только тех, кто и сам становился каменным садом. А мутантам было уже не до войны друг с другом — только против людей и человечества. Впрочем, прошлое, когда оно не касалось её, мало волновало Керану. Слишком упрямо она преследовала неуловимое будущее, что становилось всё ближе: как будто за горизонтом мог показаться то ли сам Уильям Фишер, то ли псих Роуз — и он, к слову, обязательно привёл бы к убийце, ибо и сам держал к нему путь. Иногда Керана думала, что шёл он по ту сторону железной дороги, совсем рядом, как если бы железо было водной гладью, а псих — отражением Кераны в ней. В иные дни Керана смела думать про будущее более далёкое, чем долгожданная месть над Уильямом Фишером: тогда она вспоминала занятную игру Алых Псов в оппозиционеров. Совсем иначе воспринималось название группировки, зная про их планы, чего уж! И совсем тёмной стороной всё оборачивалось, когда приходилось вспоминать, что и название Алым Псам дал Бертрам Радклифф лично, когда объявил группировку официальными помощниками Тройки по установлению порядка. Керана всю ситуацию находила подозрительной, да и ответ был совсем на поверхности, но далёк. Так Керана и перемещалась мыслями с прошлого на будущее — и обратно. Затем в настоящем её задержало кое-что, протянутое ей Безглазым в его грубых руках: свёрнутая пополам записка. С неё и началось их общение; именно с неё началось их, пожалуй, приятельство. Сейчас небо было тёмным — солнце на зените, бросало во лженебо лучи, и те отталкивались, почти не просачиваясь сквозь. Пятнадцать лет назад в это же время над головой темнела дырявая сеть дымки, края которой были очерчены золотом светила. Вся бескрайняя земля Полигона была озарена то ли нектаром, то ли медью. Свет проникал в пустые окна и ласкал поверхность разломов, как мать могла бы касаться губами ран. На участках стерильно чистой голубизны плыли белые облака — белее снега, светлее нынешнего солнца. Безглазый в своей записке много строчек уделил старому небу, а затем написал, что самыми тёмными пятнами на нём была даже не дымка, — нет, объятая светом дымка была алыми полосами крови — а чёрные птицы. «Это история про то, — он писал. — как вороны расправляют крылья, прикрывая ими от дождя». Теперь, когда Керана припоминала тот день, она знала: Безглазый был прав. Тогда моросил дождь. Она бежала от голодных псов несколько дней — и столько же времени они рвали изуродованное тело опекунши. Собственная тень преследовала по пятам, подталкивала, кричала вместо Кераны — а та закричала только в миг, когда разодранные коленки утонули в бархате изумрудных трав на границе перед промышленной свалкой. Она балансировала на краю между старым и новым миром, сжималась тощим птенчиком в комочек, и на её отчаянные крики из леса вышли столетние вороны: люди в чёрных одеяниях. Доктор Рейвен Ливингстон присел перед девочкой. Он улыбнулся нежно своими серо-синими глазами. Керана бросилась к нему в слезах — и осталась под тёмным крылом, хотелось ей верить, навсегда. Из записки Безглазого Керана узнала: он был тогда с пятым спецотрядом. Также в чёрных одеяниях, с таким же мрачным взглядом, сопровождаемый криками воронов на ветвях. Закрывал уши, чтобы не слышать, как девочка кричала. Шёл за ней, придерживая, когда доктор Рейвен Ливингстон повёл спецотряд в лагерь. Стоял в углу, когда Керану положили на операционный стол впервые... «Непозволительная жестокость лилась с хирургического ножа и переливалась в омерзительные доводы моих соратников». — Это была проверка. Обычные анализы, — Керана бросила. Она подошла к Безглазому, дремлющему спиной к бессмысленной бетонной балке, и кинула в него смятую записку. Рядом с мужчиной лежала его записная книжка с глянцевой обложкой цвета отражённого в стакане ночного неба — всё ещё смутно знакомая... Было холодно, но костёр оба не разводили. Безглазый лениво приоткрыл один мутный глаз и хмыкнул: — Конечно. Я раньше думал точно так. После той операции мы всё-таки пришли к кое-какому неприятному выводу. Впоследствии оставили тебя с нами. — Ты назвал это «непозволительной жестокостью». Почему? — Разве это не так? — Рейвен не был жесток, — Керана отрицала. — Не настолько, как ты говоришь. — Я тебе вот, что скажу: насилие над беззащитными — самая бесчестная жестокость. Ты подкармливаешь бродячую собаку только для того, чтобы утопить её щенят; подбираешь с пустыря ребёнка только для того, чтобы научить его стрелять в убитых горем собак; самого тебя, беззащитного перед миром, обучают стрелять в детей. — Из таких суждений беззащитными перестают быть и убитые щенки с собакой, и ребёнок, и ты сам, — Керана заметила. — Разве тогда это жестокость? Назови это способом адаптироваться к миру. — Да-да, я когда-то тоже так думал... — Безглазый кивнул. — Смерть — адаптация, своего рода, и ненаступившая смерть — тоже. Только тогда можно быть спокойным. Только умерев или растеряв всю человечность — ведь живые люди никогда, никогда не бывают спокойны, и уж тем более не переживают свою смерть! Покой — удел мертвецов, безумцев и Бога, а мы? Разве мы, живые люди, можем быть спокойны? Керана задумалась; позиция Безглазого ей была ясна — он верил, что те опыты несли ей, Керане, зло. А может, и много кому ещё, помимо неё. Но ничего плохого она не помнила. Только свою хрупкую детскую любовь к по-отцовски нежному Рейвену и чёрные фигуры «Воронов». — А ты спокоен? — она спросила. Безглазый вздохнул. — Был. Долгое время был. Ты пришла раньше, чем я решился бы подарить себе причины быть достойным покоя — быть как стены окопов в Курганах. Я рад, что ты пришла. У нас есть кое-что общее. Керана вскинула бровь вопросительно. — Ненависть, — мужчина выплюнул. — И один человек.       Было ещё две записки. Последнюю Керана читала перед тем, как всё для себя закончить. А предпоследнюю ей написал Безглазый совсем скоро — через пару дней пути. Керана особенно пристально смотрела на глянцевую записную книжку в руках Безглазого и ей всё не давало покоя то, насколько та была знакомой... Она бросала взгляды на мужчину, как бы пытаясь понять, насколько он был расположен к диалогу, но его грубое лицо не выражало никакой определённой эмоции, кроме извечной усталости. Они шли вместе уже довольно долго — несколько недель. Одинаковые пустырные пейзажи сменяли друг друга мучительно медленно, а железная дорога тянулась бесконечно далеко. Мышцы ног ныли. Керана очень жалела, что не имела при себе никаких колёс или иных способов быстрого передвижения — как бы просто всё было тогда! Провиант в рюкзаке заканчивался, а грызунов в округе становилось всё меньше. К тому же, тратить на них пули Керана не желала, пока они с Безглазым не доберутся к торговцам или до мастерской хотя бы за несколько горизонтов. Впрочем, на таком близком расстоянии от людей уже и не водились грызуны. — Нужно сделать перерыв, — Безглазый прокряхтел. Солнце вновь стояло в зените — вокруг было особенно темно, хотя светлее, чем в кромешном мраке ночи. Огромная область травы неподалёку была выжжена как будто совсем недавно. Вспоминался лагерь «Гончих» — как бы к настолько жестокому убийству его бывших помощников отнёсся бы Уильям Фишер? И где сейчас находился Роуз? — Мы не можем остановиться. Нужно спешить... — Керана не соглашалась. — Ненавижу это признавать, но я уже не в том возрасте, чтобы столько ходить, — настаивал Безглазый. — И чьи это проблемы? Я тебе сиделка, что ли? — она возмутилась, однако всё равно остановилась и всем своим видом изобразила неохотное, но согласие. Безглазый под пристальным надзором приземлился на ближайший камень: должно быть, это была раскрошенная плита, ибо все камни в Полигоне давно были переделаны и использованы в строительстве. Мужчина глубоко и шумно дышал. Из кармана виднелся край глянцевой записной книжки — ночное небо в стакане... Керана не смогла сдержать любопытства, но не корила себя за то: — Для чего тебе эта штука? В кармане. Безглазый опустил взгляд на записную книжку и лицом вдруг сделался насмешливым. — Есть такая вещь, как письмо, и образованные люди обычно пишут на таких белых- — Ты ещё поиздевайся надо мной! — вспылила Керана. — Что за шутки? Ты же знаешь, что я имею ввиду. Мужчина закатил глаза и всё же ответил серьёзно: — У тебя тоже есть блокнот. По крайней мере был. — И сейчас есть, — Керана закивала. — Но я больше не хочу открывать его. То, что было тогда, — пусть остаётся на страницах. — Я тоже так считаю. Точнее, хотел бы считать, но всё же... В тех записях слишком много истории, чтобы не возвращаться к ним. — Про что ты писал? Безглазый достал из кармана записную книжку. Он раскрыл её и в выжженную траву упало множество исписанных и разрисованных портретами страниц. С волнением мужчина наклонился и принялся их собирать. Смотрел он на листы с тоской и нежностью. Затем разделил примерно на четверть: три части поставил обратно в блокнот, а одну — протянул Керане. Она посчитала, что это должно было быть ещё одной запиской для неё или чем-то подобным. Но когда листы оказались в руках, Керана поняла, что это была не записка вовсе — письма. Письма от Уильяма Фишера. Она бросила их в землю и схватилась за голову. Безглазый удивлённо на неё посмотрел. Керана крикнула: — Зачем давать мне это?! — Ты должна это знать, если хочешь идти дальше. — Я ничего не хочу! — Керана толкнула его и отбежала. Недалеко — всего за один горизонт, в жёлтую траву и голое семейство колючих кустов. Блуждала взад-вперёд и терзалась шипами воспоминаний, подгнивали от них раны: вранной вечер, Уильям Фишер раскрывает двери и врывается, зелёные глаза и поводки, укрощённые псы... «Вороны» кричат. Рейвен ранен. Керана оказывается перед ним — пытается? Белый проблеск в памяти. Так много было брешей — столько милой сердцу пустоты в воспоминаниях. Абсолютное ничто. Керана раздражённо обыскала карманы на наличие сигарет, но нашла только зажигалку. Чуть позже она вернулась: письма Безглазый оставил на том же месте, хотя сам куда-то ушёл. Значит, он знал, что Керана всё равно их примет, точно так, как она знала, что он вернётся сюда же к моменту, как она закончит читать последнюю строчку, дыша прошлым вместо кислорода — и задыхаясь. Бумага была желтоватой — уже довольно старой. «Уважаемый Самаэль, — в первом письме писал, несомненно, Уильям Фишер своим каллиграфическим почерком. — Держите это письмо подальше от глаз остальных. Я слышал, вам приходится туго. Я видел, как вы уносили те тела. Мой лагерь не так далеко от вашего, и мне приходилось замечать, как в один и тот же час на горизонте проезжал грузовой автомобиль, полный ящиков. Я много спрашивал у нашего с вами босса, для чего были созданы спецотряды, но он никогда не отвечал. Вы его, должно быть, знаете. Это прозвучит нелепо, особенно из уст исследователя, но я чувствую, что происходит что-то вопиюще неприемлемое прямо у меня под носом. Если вы что-то об этом знаете; если у вас есть хоть немного жажды справедливости, пожалуйста, найдите меня. всего наилучшего, Уильям Фишер». И Керана, пожалуй, против своей воли узнала об Уильяме Фишере и Безглазом (его имя — Самаэль!) слишком многое.