Убей Лженебесного

      Тогда стояло самое холодное лето за последние годы. Право, каждое следующее становилось всё холоднее, беззвучнее и теряло вместе с весом человечества и объёмом неба цвета. Океан уже давно был позади, но Самаэль всё так же чувствовал эфемерную влагу в воздухе. Послание в самодельном конверте ему принёс поставщик: единственный человек, который за месяц мог (имел разрешение) объехать все спецотряды и исследовательские отделения. Товарищи Самаэля незамедлительно заинтересовались в столь старомодном письме: в аккуратно сложенном конверте, с витиеватым почерком под идеальным наклоном. Особо близкие ему «Вороны» стали шутить про заинтересовавшуюся в нём красавицу из одной из общин, которые они недавно посещали: ведь с подобной сентиментальностью к написанию послания могла отнестись только молодая, наивная девушка, говорили они. Несмотря на мрачнеющий с каждым их словом вид, Самаэль внутренне смущался от шуток товарищей. Он не верил, что такой грубый человек, как он, мог приглядеться кому-то столько же изящному, каким был почерк отправителя. И не сказать, что Самаэль огорчился после прочтения; пожалуй, лишь первое мгновение, ибо шутки товарищей настроили его не на тот лад. Но чем дольше он читал, тем больше понимал, что контакт с этим человеком, упоминание которого он пару раз слышал из уст Бертрама Радклиффа, втянул бы его в авантюру. А авантюры Самаэль любил. Он догнал поставщика до того, как тот уехал: к счастью, в пятом спецотряде он задерживался долго ввиду большого количества входящих и исходящих материалов. Самаэль узнал, какой из ящиков предназначался Уильяму Фишеру, и незаметно подложил в него свёрнутый пополам лист, никак не подписанный и с единственными двумя строчками, выведенными круглыми печатными буквами: «Уильям Фишер. Я слышал про вас. Почему вы обратились именно ко мне?» Фишер мог бы не заметить послания — Самаэль имел ввиду подобный исход и тайно надеялся на него даже больше. В конце концов, авантюр ему в жизни хватило. Однако через три недели поставщик вернулся с новым таким же аккуратным, как и прежде, конвертом. На этот раз товарищи про него не узнали, слишком занятые переговорами с какой-то девушкой, которую прислал Бертрам, а Самаэль, заперевшись в своей комнате, достал оттуда тот же лист, что спрятал в ящике он. Чуть ниже двух его строчек было дописано: «Ответ: Я бы хотел, чтобы мы встретились вживую. У меня есть причины полагать, что вы такой же, как я». Самаэлю показалось забавным это «ответ, двоеточие» — будто он не догадался бы, что это! Прежнее любопытство быстро переменилось на раздражение. Самаэль написал ещё ниже: «Доктор Ливингстон не позволит мне выйти за пределы лагеря. Не докучайте мне,» — и повторил махинацию с подброшенным в ящик листом. На второй вопрос о том, где находился груз Уильяму Фишеру, поставщик поглядел уже с подозрением и явно не ответил бы в следующий раз. Того и не потребовалось, ведь в следующий раз Самаэль, исполненный невиданной ему ранее боязни, просил поставщика отвезти к Уильяму Фишеру уже его самого. И доктор Рейвен Ливингстон вовсе не препятствовал тому — лишь отмахнулся, всё обсуждая с некой Яной Хитман планы Бертрама Радклиффа. А всё потому, что через две с половиной недели уже откровенно раздражённый поставщик вновь принёс конверт: Фишер продолжал упрямо преподносить послания должным образом. В самом низу отчего-то смятого листа были следующие слова: «Ответ: Почему вы оправдываетесь? Я знаю про девочку». Самаэль стал мрачнее тучи, и товарищи не могли того не заметить. — Безглазый, тебя отшила твоя подружка по переписке? — ухмыляясь, однажды спросил его приятель. А на ступор Самаэля добавил: — Да все знают, что тебе приходят письма в конвертах. Как же, чтоб её, старомодно! Недоразумение Самаэль решил насильственным путём, дав приятелю подзатыльник и пинок. Тот только захохотал и ушёл, воскликнув, что всё с ним было ясно. Уже вечером Самаэль развалился в кабинке грузового автомобиля, а некоторые из товарищей провожали его ехидными взглядами. За рулём сидел поставщик и молча глядел в дорогу. Самаэль был несоизмеримо благодарен ему за то молчание. Тревога всё росла.       Самаэль всегда был невозмутим и твёрд. Когда подручные Фишера попросили его не переживать и повели к учёному, он понял, что впервые в своей жизни в некоторой степени выбивался из роли, если так было допустимо сказать. От тревоги не осталось и следа только тогда, когда подручные ушли, указав на дверь, а Самаэль вошёл и увидел человека, что всецело подходил под описание своего почерка: изящный, тонкий и, пожалуй, даже хрупкий на вид. Уильям Фишер сидел на полу перед кушеткой, перевязывая с почти что отцовской нежностью предплечья подопытного. Он не оборачивался на Самаэля, а тот тенью от дерева застолбенел в дверях. Уильям Фишер потрепал кудрявого мальчика по голове, что-то ему шепнул, и стоило ребёнку послушно и даже безвольно выйти, как учёный поднял на гостя тёплый зелёный взгляд, как два просвеченных летним солнцем яблочных листа. Он не вставал с пола, но не по какой-либо говорящей причине; Уильям Фишер, казалось, забыл, что находился на полу, и напоминал безропотную лань. Он встрепенулся только после того, как Самаэль нарушил затянувшийся зрительный контакт и приблизился. — Интересные... у вас шрамы, — в первую очередь заявил Фишер, очертив рукою в воздухе форму шрамов на веках. — Это после войны? Самаэль не чувствовал себя так растерянно даже в детстве в катакомбах, когда его окружали с издёвками ровесники. Он пробормотал короткую благодарность за, должно быть, комплимент, но вдруг посчитал подобный ответ неуместным и добавил в неловкую тишину так и не собранное в слова мычание, отчего смутился ещё сильнее. Фишер не заметил ничего из этого и двинулся к рабочему столу. — Я рад, что вы всё-таки пришли. Признаться, я догадывался, что вы приедете сегодня, — он достал из ящика бумаги. — Я изучал рапорты других учёных... Бертрам мне позволил. Я изучал и обнаружил множество занятных вещей, которые очень хотел бы когда-то с вами обсудить, дорогой Самаэль. Самаэль пришёл в себя как по щелчку пальцев после упоминания своего имени и со всей серьёзностью кивнул. Фишер улыбнулся ему и продолжил: — Вы спрашивали, почему я связался именно с вами... Во-первых, потому что вы из спецотряда. Во-вторых, потому что... — он смутился. — Я... изучил личные дела всех «Воронов» перед тем, как выбрать союзника. Когда я открыл ваше, то необъяснимо почувствовал, что это должны быть вы. Самаэль вновь молча кивнул, занятый своими мыслями. Фишер не стал дожидаться ответа, догадавшись, что за человек был этот мрачный учёный, и положил на стол первое дело шестой подопытной. Дело, которое Бертрам Радклифф в жизни не отдал бы никому. В тот момент Самаэль также начал догадываться, каким человеком был Фишер, но интуиция у него была развита слабо, а весомых доказательств не было, потому он не стал делать поспешных выводов даже мысленно. — У наших с вами подопытных не только одна группа крови, но и примерно одинаковая концентрация первоисточника в ней. Ранее такого совпадения не случалось и я не знаю, случится ли ещё, потому будет славно, если мы воспользуемся данной возможностью для изучения совместимости крови смешанных акроидных между собою, — Фишер ухмыльнулся. — Шестая числится за доктором Рейвеном Ливингстоном, — Самаэль пробасил огорчённо. Фишер был не только загадочен, но и крайне проницателен: — Мы ещё обсудим вопросы справедливости. Не переживайте. Мы обсудим их сполна, Самаэль. Но сначала я бы хотел, чтобы вы убедили доктора Ливингстона в необходимости проведения опыта. — Что вы хотите сделать? Шестая — реверсивный акроидный, а не смешанный. — Извольте, Самаэль, единственная разница только в том, что её организм относится к акроидам агрессивно. Неужели вы не изучали эту тему? Я давно пытаюсь доказать, что реверсивные — подвид смешанных, но, говорят, доказательств мало. А представьте, если Шестая переживёт переливание крови от Семнадцатого! Она мутирует в смешанного акроидного, как и он, из-за контакта с алыми частицами? Или её организм подавит их так же, как первоисточник? Если так, то возможным станет открытие лечения от акроидности! Вы не понимаете моего воодушевления, Самаэль! Реверсивные акроидные — такая редкость: они и их слабенький организм, постоянно борющийся с первоисточником, просто не способны дожить даже до совершеннолетия! — А если она умрёт? — Самаэль прервал его речь. — Или хуже: мутирует во что-то иное... — Я вас прошу, Самаэль, не паникуйте. Люди не выдерживают контакта с акроидами и, уж тем более, с их первоисточником, но... Знаете, у меня где-то была славная аллегория! Фишер стал рыться в ящике в столе. Он извлёк исписанный вдоль и поперек блокнот, где плывущие строки лезли друг на друга, а слова были перечёркнуты сотни и тысячи раз. Это не напоминало элегантный почерк с посланий. — Вот! Слушайте: если человек — гусеница, а акроидные — мотыльки, то реверсивный их подвид — замеревший в вечности, хрупкий кокон, так отчаянно борющийся со своею метаморфозою. Удачное сравнение, правда? А то, что я предлагаю, Самаэль... попытаться укрепить кокон. Вы понимаете? Странно, но Самаэль понимал; странно, но он стал заинтересован в результатах опыта, ибо ему перенялась уверенность Фишера, что всё обойдётся без жертв. И странно, но всё действительно сработало так, как было им задумано.       После проведения опыта в Шестой нечто поменялось. И не только в ещё более отстранённом поведении, но и в работе мозга: она стала забывать даже то, где находилась, отчего впадала в панику на ровном месте. Это продолжалось даже тогда, когда доктор Рейвен Ливингстон стал лечить её провалы в памяти, и не прекращалось больше никогда. Только со временем частота приступов забытья поубавилась, а ещё в её головушке всё-таки закрепились некоторые истины и пару отдельных фраз. По какому принципу Шестая решала, что она должна была запомнить, никто сказать не мог. Благодаря этому опыту Уильям Фишер всё-таки смог доказать, что реверсивные акроидные — подвид смешанных; больше он с Самаэлем не связывался, а что после опыта случилось с Семнадцатым, известно было только в узких кругах. Самаэль почувствовал себя использованным: Фишер наплёл сказок про несправедливость только ради получения доступа к Шестой. Может, он узнал об этой слабости своим поразительным чутьём, а может, стрелял наугад — Самаэль более не желал того знать и за продолжавшиеся ещё долгие месяцы шутки про то, что он скрывал наличие любовницы, обходился с товарищами всё более и более насильственно, пока не сломал одному из них руку и не был отстранён от дел после недолгого разговора с Рейвеном. Доктор Ливингстон не говорил ни на какие темы, кроме целей Бертрама, и о наказании уведомил совсем кратко. Самаэль задал ему рисковый вопрос перед своим уходом: — Та девушка, что приходила, Яна Хитсон — она тоже на коротком поводке у Бертрама? Как и вы? Только Рейвен не огорчился и не воспринял слова как оскорбление. Он улыбнулся как-то пусто и объяснил: — Вы мало что понимаете, Самаэль. Я не могу винить людей за незнание. Впрочем, Самаэль всегда выполнял роль скорее телохранителя, чем исследователя, и без него в первый же день спецотряд ограбили одиночки из пустырей. На второй он вернулся на должность. А через четыре года вернулся Уильям Фишер.       Он пришёл в пятый спецотряд официально, по поводу небольшого продолжения опыта: посмотреть, как Шестая и переживший эксперимент без последствий Семнадцатый отреагируют друг на друга и не поможет ли с амнезией девочки столь явное напоминание о травмирующей ситуации. Двоих подопытных отправили в разные края территории «Воронов» и стали ждать; а в этом ожидании явился и второй, неофициальный повод Фишера для приезда. Ночью он вломился в комнату Самаэля, объятый ласковыми тенями. Его встретили бодрящим ударом под дых: и хоть Самаэль перепутал учёного с нарушителем, извиняться он не стал. А вот Фишер упал на колени, сложил испещрённые жилами ладони в молящем жесте и воскликнул в почти что рыданиях: — Пожалуйста, позвольте всё объяснить! Не держите на меня зла! Самаэль раздражённо поднял его с пола и пробормотал: — Не ведите себя так. Ко мне часто заходят даже ночью. Что они подумают, если увидят вас на коленях? — Что вы совратили меня! — Фишер с драматизмом прикрикнул. — И они не будут столь далеки от правды! Пожалуйста, давайте найдём место укромнее! Я очень должен вам признаться! Фишер раскинулся на стуле, щурясь несколько таинственно. Самаэль стоял перед ним, как огромный цепной пёс. В этой части городка никто из «Воронов» не бывал, потому все тайны, что будут озвучены, останутся в секрете. Где-то поодаль в это же время Семнадцатый и его белая собака пытались найти дорогу к лагерю и обоим им было неясно, почему их бросили посреди пустыря; а Шестая, руководствуясь, можно было подумать, мистическими порывами, шла по следам мальчика с заряженным пистолетом в её дрожащих ручках. Дым от сигарет душил Фишера, однако он делал вид, что то было не так, и деликатно молчал, сдерживая кашель. Самаэль знал, что учёному было дурно, и именно поэтому продолжал курить, глядя на него выжидающе холодными карими глазами. — Я хотел вам сказать, Самаэль... про планы Бертрама Радклиффа. Он насторожился и даже затушил сигарету. Планы Бертрама Радклиффа никто не знал. — Я знаю, что плохо поступил, когда использовал вас. Я приму любое наказание от вас! — Фишер воскликнул с жаром. — Но потом. А сейчас... объясниться. У меня действительно были намерения доказать ту теорию про реверсивных, но не из жажды признания, как вы могли подумать. Я хотел иного — оказаться перед Бертрамом... хотел, чтобы он позволил мне подобраться близко. Я знаю, что и это плохо! Но разве Бертрам не ужасный человек, скажите, Самаэль?! Если вы не согласны со мною, можете уйти прямо сейчас и-! Самаэль покинул помещение. Фишер растерянно моргал ему вслед. По лженебу размеренно плыли тучи. Самаэль вернулся со стулом, который поставил напротив собеседника, и сел, пронзая его с настойчивой просьбой продолжить. — О, — Фишер вздохнул. — На мгновение я... Простите, я отвлекаюсь. Так вот, я хотел сказать, что Бертрам — ужасный человек, и нет ничего такого в том, чтобы использовать ради благой цели ужасного человека, правда? — Ради благой цели многое можно, — Самаэль пробасил в подтверждение. — Я рад, что и в этом мнении мы сошлись. Послушайте, Самаэль... Далее я буду называть план Бертрама «Великим замыслом», а наш с вами — «Разрушение сцены». У меня есть ещё пару вариантов, если вам не нравятся эти! — учёный заволновался. — Мне нравятся ваши названия. Фишер улыбнулся радостно, но улыбка его сползла, когда он раскрывал Самаэлю страшную правду в маленьком помещении, сидя напротив него и на территории пятого спецотряда, где юные подопытные где-то за горизонтом играли в кошки-мышки. Фишер говорил много и поспешно, в порыве нервного возбуждения путая и забывая слова, но Самаэль, тем не менее, уловил суть. У него складывалось впечатление, что он знавал этого учёного всю свою жизнь; и именно потому, что Уильям Фишер озвучил его глубинные желания, о которых Самаэль страшился даже думать, он встретил его слова агрессивно и испытал отторжение, может, даже омерзение. — Как вы можете такое говорить! Вы! — Самаэль потерял самообладание в холодном голосе впервой за последние десять лет. — Иногда другого выхода нет. Подумайте, Самаэль. Нам обоим нечего терять. Самаэль не стал продолжать с ним диалога и ушёл, одолеваемый рвущим в клочья ужасом. Он направился за подопытными, боясь, что и на них у Фишера были скрытые мотивы, и услышал по пути выстрел со стороны рассветного солнца. По щекам Семнадцатого беззвучно стекали слёзы; пальцами он впился в холодеющую шёрстку своей белой псины и всё глядел в черноту направленного на него дула. Самаэль замер лишь на мгновение, заинтересованный в том, выстрелит ли Шестая и в него. Долго быть в стороне он не смог, ведь неизвестно было, что произошло, что девочка так отреагировала. И откуда у неё был пистолет! Уильям Фишер и Семнадцатый ушли к утру. Доктор Рейвен Ливингстон длительное время допрашивал шестую, интересуясь у неё, почему она убила собаку. Однако девочка раз за разом отвечала, что это произошло само. Все «Вороны» сошлись на том, что несчастный случай двухлетней давности с убитым ею темноволосым мальчиком почти что повторился: бедолага тогда потерялся, и многого стоило извиниться перед группой одиночек, к которой он принадлежал. Раз предыдущие методы наказания Шестой не помогли, доктор Рейвен Ливингстон решил прибегнуть к воспитательным и весьма радикальным, заставив её весь день и всю ночь копать псу могилу, хоронить его и просить над горсткой земли прощения, а иначе белая собака будет преследовать девочку до конца. После всего того, что говорил Уильям Фишер; после всех страшных истин, озвученных этим глядящим в самый корень всех бед человеком; после неприемлемых правд Самаэль стал замечать, что ныне глядел на каждое слово, на каждый поступок своих товарищей совсем иначе, будто сквозь призму, будто Уильям Фишер и вправду смог перевернуть его мир. И теперь в этом мире не было места прежнему Самаэлю, что закрывал на окружающую его бесчеловечность глаза, а новый Самаэль знал наверняка только одно: Уильям был особенным человеком. Он чувствовал больше, чем остальные; знал больше и хотел знать ещё больше. Именно поэтому Самаэль, после длительных терзаний и глядя на то, как приближался назначенный Уильямом день, всё-таки поступил так, как его просили. Он совершал этот грех раньше, однако исключительно ради самообороны или защиты; он откинул в сторону лопату и поспешил в свою комнату, вытирая руки с нервозной тщательностью. Когда письмо было дописано, найти поставщика не составило труда: за достойную плату соглашался кто угодно, а обманывать спецотряд никто из членов близрасположенных общин не смел. Через два рассвета Уильям Фишер получил письмо в мятом, сделанном совершенно неправильно, импровизированном конверте, где писалось: «Дорогой Уильям, Вы безумны. Я не смог сказать это вам в лицо. Я не знаю, что мы с вами наделали. Я не знаю, по какой дороге мы пошли. Грузовой автомобиль будет 5 апреля на границе. Отправьте за ним одного из ваших людей. Скажите, чтобы он закопал ящик с алой лентой где-нибудь по дороге. Думаю, вы знаете, зачем и кто там. Попросите у Бертрама разрешения быть новым перевозчиком пятого спецотряда. Я уверен, он даст добро. Искушённый вашим безумием, бесфамильный Самаэль»

***

      Это было нелепо. Вот, что решила Керана. Сначала она хотела крикнуть Безглазому, — Самаэлю — что он это всё выдумал. Затем ощутила, что плакала, и не могла связать слов. Сам Безглазый отшивался неподалёку, как проголодавшийся медведь, выискивающий на земле следы. Он опасался глядеть в сторону попутчицы и правильно делал: если бы Самаэль подошёл, если бы только он посмел, Керана подняла бы в его сторону пистолет и ни о чём не пожалела бы! Она встала над лужицей в земле, как над искажающим её отражение стеклом или над отражением её искажения. Грязная вода, перемешанная с капельками крови и слезами. Керана выстрелила в лужицу. Брызги задержались на травинках и прозрачными бисеринками остались на ботинках. Только тогда Самаэль подошёл — она почувствовала спиной приближение его тяжёлой стати, шумное дыхание... — Я акроидный, — Керана вздохнула. — А ты — приятель урода. — Всё немного сложнее и в твоём случае, и в моём, — Безглазый осторожно объяснил. — Но тебе не стоит переживать... После того опыта твоё состояние- — Меня не волнует моё состояние! — Керана обернулась резко и толкнула мужчину в грудь. — Если подумать, я всегда это знала и мне так, так безразлично, кем я окажусь в итоге! Только одного не пойму, одного: что ты пытаешься сказать? Хочешь всё в моей голове перевернуть?! Хочешь заставить меня верить, что виноват был Рейвен?! Самаэль отреагировал неожиданно агрессивно, оттолкнув от себя Керану и рявкнув: — Ты сама знаешь, кто начал всю эту конченую историю! Это его вина с самого начала!       И как это всегда бывает, через некоторое время по дороге двоим встретились те, кто разделяли озвученное Самаэлем мнение о том, что виноват во всём был Бертрам Радклифф. По большому счёту — именно он. Путь возобновился, когда Керана остыла, и оба передохнули. Она заглядывала на мрачного Самаэля часто, и он мог ошибочно интерпретировать эти действия как провокацию или даже угрозу. Выдерживать полуоборот головы и презрительно сжатые губы было сложно — особенно для него. Самаэль долго не протянул и всё же спросил, цокнув языком: — Скажи честно: ты сейчас планируешь, как бы прикончить меня во сне? Керана нахмурилась, почти оскалилась, точно подбирая самые страшные слова... Самаэль смутился и явно о многом пожалел. Его попутчица вдруг остановилась. — Хотела бы — не стала бы ждать, пока ты уснёшь. У тебя есть покурить? — она спросила неожиданно умиротворённо куда-то ему в спину. Самаэль ответил отрицательно — солгал. Керана видела в один из тех раз, когда вещи падали из рук и карманов. Чуть позже на горизонте показался недавно разбитый лагерь Алых Псов: значит, и они тоже шли в сторону Триединения, как и псих Роуз, как и двое выживших из пятого спецотряда. Они не заметили путников — к счастью. Керана волновалась, что Алые Псы обнаружат её раньше, чем она сможет исполнить своё обещание, а потому предложила Безглазому обойти их, желательно, за несколько горизонтов. Мужчина только удивился и спросил причины. Керана знала: если она посвятит его в оппозиционные планы группировки, Самаэль наверняка присоединится к ним, а Алые Псы с радостью примут его и всю ту информацию, что он может им раскрыть! Поэтому Керана соврала: — У нас... конфликт. Если Алые Псы увидят меня и тебя со мной, то поймают нас обоих! — Поймают? Как Полуночники? — Самаэль задумался. — Разве это не более простой способ попасть в Триединение? Они отвезут нас, а сбежать из распределительного центра — ничего не стоит, поверь мне. Керана замотала руками, пожалуй, слишком наигранно. — Ни в коем случае! Пока ты работал в курганах... многое поменялось! Самаэль помрачнел. — Я предельно честен с тобой... по большей части. Так почему ты мне врёшь? — Ладно, это бесполезно, — быстро сдавшись, Керана раздосадованно почесала переносицу — холод протезов обжёг. — Ты не рассказал мне самое главное. Значит, и я могу молчать. А, и что там с сигаретами? В конечном счёте Самаэль согласился обойти Алых Псов. Слова Кераны необъяснимо задели его и через несколько часов пути он остановил её, кашлянув в кулак. Когда она обернулась, ей были протянуты остальные письма. Керана дрожащей рукой приняла их. И закинула в рюкзак. — Ты боишься? — Самаэль спросил. Она покачала головой отрицательно, хотя мужчина был прав. Совершенно прав: и ничего не было для неё страшнее, чем узнать правду о самом страшном событии всей её жизни! Керана подумала, лучше я ничего не буду ни помнить, ни знать, и сделаю то, что я всегда хотела, — убью Уильяма Фишера. Отомщу ему. А если я узнаю... что, если у меня не окажется причин? Ради чего придётся жить? Ведь в планах никогда, никогда не было ничего, кроме мести. А позже у Кераны и не стало времени прочесть в безопасности письма Уильяма Фишера и Самаэля: она ощутила, как подвеска стала дрожать. И если бы не покалывания на кончиках пальцев и эфемерный запах ладана, то стала бы оглядываться в поисках зверья; а так знала — это псих брёл неподалёку безобразной тенью всего сущего. Сколько времени оставалось до встречи? Керана начала считать часы и осматривалась так часто, что Самаэль несколько раз вопрошал, в чём же дело и не сразила ли её никотиновая ломка. Пейзаж оставался прежним: холодные пустыри, насыпь земли, ржавая железная дорога, уродливые деревца, высокие травы и далёкие контуры лагеря Алых Псов на светлеющем горизонте. Лучи солнца текли оттуда — прямо в глаза, и те наливались багровым. Чуть дальше железная дорога спускалась под землю: на этой территории в своё время велись особенно ожесточённые бои, но проложить путь всё равно было необходимо. Керана не выдерживала: казалось, псих постоянно стоял за спиной, и улыбался с пляшущим безумием в уголках губ, а ещё касался тёплыми пальцами, пахнущими ладаном, шеи — и заменял их лезвием с витиеватым узором. Даже рюкзак, в котором всё ещё лежал подаренный психом револьвер с тремя оставшимися патронами, потяжелел. Ничего не сказав Самаэлю, что мирно брёл позади, Керана рванула вперёд, на железную дорогу, и спрыгнула в подземные тоннели. Тупая боль от приземления расползлась со стоп по лодыжкам — и отдала в колени. Керана глухо простонала, оказавшись в кромешном мраке. Она почти успела пожалеть об импульсивном решении, но глаза ей залило бледным светом; белая собака? Нет, нет — фонарик. Его держала обескураженная Авелин из Алых Псов. — Что ты здесь делаешь? — Керана спросила, будто тоннели были исконно её территорией. Но не успела Авелин найтись со словами, как вниз спрыгнул и Самаэль: тяжёлое, огромное тело его приземлилось с грохотом, будто даже земля дрогнула и посыпались стены. Он расправил плечи. Брови Авелин поползли вверх. Мужчина обернулся на Керану, точно ожидая объяснений. Та повторила свой вопрос грубее: — Что ты здесь забыла?! Авелин растерянно огляделась и всё-таки спросила с осторожностью: — А ты... ты же говорила, что в следующий раз... Половина наших поставили на то, что мы просто сглупили, поверив тебе, но теперь... Это же не эксперимент Уильяма Фишера? Самаэль остался невозмутим, зато Керана вздрогнула то ли от упоминания ненавистного имени (в очередной за последние месяцы раз!), то ли от того, какие обороты набирали события. Она хотела было придумать, кем был человек рядом с ней, но Безглазый хохотнул и ответил девушке наигранно-простодушно, как мог бы ответить псих Роуз: — Да. Он ставил надо мной опыты. А что? — Ставил опыты! Ты правда сдержала обещание! — Авелин удивилась, обращаясь к Керане. — То есть самого Фишера ты...? — Нет! Закроем тему, — она рявкнула. — Я у тебя спросила несколько раз: что ты здесь делаешь? — Иду туда же, куда идут остальные. — Под землёй? Ты кто, крот? — Керана почесала переносицу. Авелин смутилась и сжала края одежды нервно. — Ну, вообще... Это всё излучение. Я не могу идти с остальными из-за него. — Они что-то перевозят? — Самаэль нахмурился. — Кого-то, — Авелин его поправила. Она отказалась пока что отвечать на вопросы и предложила скорее идти с ней, пока фонарик не разрядился. Держала она его самыми кончиками пальцев, точно боясь обжечься: не о него, а об акроиды в аккумуляторе. Странно, Керана подумала, мне казалось, что и у неё иммунитет. В течение всего пути никто более не спрашивал друг друга о причинах, по которым каждый спустился: а учитывая, что всё произошло от простого приступа паранойи, Керана была тому крайне рада. Не хватало ей ещё объяснять Самаэлю, что она встретилась с подопытным Уильяма Фишера, который странным образом то ли требовал от неё смерти, то ли наоборот угрожал — если не всё сразу! Сказать, что Керана перестала чувствовать эту угрозу, было нельзя: Роуз как будто дышал в затылок, как будто стоило только обернуться... Шея окаменела от усилий не шевелить ею. Все эти ощущения настолько озаботили Керану, что неловкого молчания она не испытывала ни пока они шли, ни когда Авелин предложила остановиться. Девушка отошла поодаль, нащупала на потолке люк и стала предпринимать попытки открыть его: узнать время или местоположение Алых Псов, в конце концов, они шли уже несколько часов. Самаэль отвёл Керану подальше от острого луча фонарика, в полумрак, и пока люк со скрипом открывался, он всё-таки спросил требовательно: — О каком обещании Алым Псам шла речь? Зачем ты вообще прыгнула сюда? Люк шумно ударился о землю, открывшись полностью, когда Авелин выпустила его из пальцев. Не потому, что решила выглянуть, а потому, что нечто схватило её за рукав и потянуло во мрак. Она закричала. — Вот из-за него и спрыгнула! — Керана ответила почти остервенело. Она бросилась в темноту со злостью, о происхождении которой и сама мало что знала. В сумерках было темно, как в гробу, и только уличные фонари — должно быть, над ними проходило очередное маленькое поселение — слабым бледным светом очерчивали края люка. Глубже в тоннеле его перебивал мрак, столп света тух ближе к земле. Керана споткнулась о железную дорогу, но вместо того, чтобы упасть, сделала ещё один большой шаг и навалилась всем весом на оба укрытых мраком тела. Она схватила первое попавшееся и почти вытащила его на свет: чужие руки не позволили. Керана выстрелила в потолок. От хлопка зазвенело в ушах и он эхом разлетелся по тоннелю. Керана беспрепятственно вытолкнула Авелин на свет, пока чёрный силуэт закрывал от грохота уши. Какой же он чувствительный ко звукам! Авелин вооружилась, но в том не было нужды. Керана схватила Роуза за воротник и потащила по земле ко свету. И хотя он лениво сопротивлялся, бледное свечение фонаря всё равно озарило чудаковатый взгляд и то появляющуюся, то исчезающую нервную улыбку. Длинные тени делали его лицо почти что дьявольским. Авелин подобрала свой фонарик — и тогда Роуз снова стал напоминать тощую шавку, над которой повелительно склонилась бледная фигура. — И кто это?! — девушка возмутилась. Самаэль разглядывал психа с таким напряжением, что казалось, его лицо разойдётся по швам. Керана встряхнула Роуза и крикнула, ни на кого не обращая внимания и точно, точно задыхаясь от Бездны вокруг бегающих по ней зрачков: — Ты ничего мне не рассказал! Всё это! Ты же всё это знал!!! Псих попытался обернуться на людей, но не вышло. Он выскользнул из рук тяжело дышащей Кераны и встал на ноги, только тогда, отряхиваясь от пыли, пробормотал неуместно обиженно: — Я тебе всё-всё рассказал бы, Боже мой, что бы ты ни имела под этим ввиду. Но ты сама сбежала от меня, — его лицо сделалось ехидным. — Каково тебе было жить без всех драгоценных ответов? — Высокую же цену ты набил себе, — Самаэль вмешался. Роуз посмотрел на него только краем глаза; со спины, не оборачиваясь и с медленно сползающей улыбкой. Он протянул, совсем мрачный: — Ах, ты, Керана, уже нашла виновника половины наших бед.