Убей Лженебесного

      После согласия Самаэля и начала исполнения их с Уильямом плана,—«Разрушения сцены»—оба действовали аккуратно, не вмешиваясь в дела ни спецотряда, ни Бертрама, и всё наблюдая за тем, как менялся ход событий. Став перевозчиком, Уильям отказался от исследовательской деятельности, а на вопросы босса всё отвечал, что это временно и он вернётся к опытам; говорил, что ему нужен был отдых. Семнадцатого хотели было забрать из-под собственности Уильяма, однако учёный напомнил, что именно он нашёл в глуши полуживого мальчика и настоял на том, что он осилил бы опыты; напомнил, что Семнадцатого не могли конфисковать, так как юридически он принадлежал исключительно Уильяму Фишеру. Бертрам с доводами согласился. Иногда Самаэль посещал Уильяма, а его товарищи всё так же шутили про любовницу; и сломанная рука одного из них ничему «Воронов» не научила, хотя после этого Рейвен ещё пару раз проводил короткие разговоры — то разочарованно, то с пониманием кивал. Сам лидер спецотряда, сохраняя деликатность, не опускался до приятельских издёвок; что касалось остальных, может, они заметили, что Самаэль более не реагировал на их слова, и потому почувствовали себя излишне свободными в выборе выражений. Зная конечный пункт «Разрушения сцены», Самаэль не мог позволить себе поднять вновь на товарищей руку, как не мог ни припугнуть их, ни поставить на место тяжёлым, мрачным взглядом. Он молчал даже больше, чем ранее, находясь рядом с ними — только Рейвен это замечал и косился с подозрением; и говорил всё больше рядом с Уильямом, каждый раз застая его перевязывающим раны мальчика. — Он же акроидный, — однажды напомнил Самаэль, с жадностью осмотрев потраченные на подопытного бинты. — Я же акроидный, — мальчик согласился, и то был первый раз, когда приходилось слышать его рваный голос. Он сорвал с себя бинты и вышел, громко топая ногами. Уильям проводил его по-отцовски нежным взглядом. Самаэлю до дрожи не нравилась его нелепая игра в семью с семнадцатым, но каждый раз он прикусывал язык, не обладая дерзостью вмешаться.       Дружба с Уильямом длилась долгий год. Самаэль не находил и дня, когда не думал бы о нём. Он был странно помешан на изящном почерке, на разговорчивости учёного, на некоторой робости, что первое мгновение одолевала его, когда Самаэль подходил ближе положенного; на тех странных сравнениях и несуразных названиях, придуманных и для любимого блокнота, и для любимых мыслей. В один момент Самаэлю, пожалуй, даже захотелось бросить и работу в спецотрядах, и «Разрушение сцены», и глаза закрыть на «Великий замысел» Бертрама; хотелось всё напоследок высказать в лицо Рейвену и его безоговорочной вере в их босса; оставить бледную девочку на растерзание «Воронам», заставить Уильяма бросить и семнадцатого, а затем сбежать с ним так далеко за внешние разломы, что последствия «Великого замысла» никогда не достали бы их двоих. Он отказался от этой глупой затеи совсем скоро, ибо вся мрачность и вся молчаливость Самаэля брали корень в его постоянной страшной боязни всего того, что когда-либо приходилось чувствовать: и в детстве в окружении издевающихся сверстников, и в удушающей жестокости во взрослой жизни. — Вы поразительный человек, — процедил как-то Самаэль, глядя на то, как Уильям делал пометки в блокноте. — Уилл. Друг тепло улыбнулся, не отвлекаясь на него; не поняв, какое несчётное множество гложащих его эмоций он заключил в этих словах. Самаэль не знал, как ещё можно было передать всё своё восхищение, потому вновь поинтересовался, не нужна ли была Уиллу помощь. Тот отказался. Тогда Самаэль взялся за карандаш и всё пытался нарисовать Уильяма, хотя никогда до этого подобным не интересовался — и вскоре это безобидное занятие вошло в привычку. Страшный на вид телохранитель «Воронов» с нежностью выводил пока что неумелые линии и неизменно сидел напротив, наблюдая за каждой малейшей дрожью в чужих пальцах и вслушиваясь в каждый мирный выдох. Он показывал Уиллу все свои попытки его нарисовать без исключений и был благоговейно молчалив, когда друг поправлял его труды, направляя его руку — руку убийцы или солдата, но никак не художника. Некоторым временем позже пятый спецотряд держал дорогу в Триединение — последний их пункт назначения. У «Разрушения сцены» также близилось исполнение последнего пункта, после чего переменился бы весь мир; по крайней мере, весь мир на этом клочке континента. «Вороны» должны были стать первым успешным спецотрядом: в лабораториях они могли бы завершить основной свой проект — Шестую подопытную. Уилл назначил Самаэлю следующую их встречу, где они разработали бы небольшие детали конечного плана, как, например, местоположение спецотряда в решающий час. Самаэль в ту ночь никак не мог уснуть; стал собирать малочисленные личные вещи, ища в них хоть какую-то ценность, но всё было тщетно. Задержав взгляд только на их с Уиллом письмах, он уходил навсегда. У самого выхода с территории лагеря его остановила бледная девочка холодным металлическим взглядом. Самаэль знал, что они увидятся уже через три дня, и тогда всё с нею будет в порядке; а чтобы она не беспокоилась, он сказал: «Всё кончено». Впрочем, Самаэль никогда не понимал, осознавала ли Керана своё положение в пятом спецотряде; и почему она так любила холодного, безразличного доктора Рейвена Ливингстона, тоже не понимал. Ничего человечного в лидере «Воронов» не было — он слушал Бертрама Радклиффа безоговорочно. Впрочем, человечности не было в них всех: в каждом, включая Самаэля, и когда он то сознал, не смог сдвинуться с места. Не смог прийти на встречу с Уильямом Фишером. На рассвете к нему в пустое грязное здание в пустыре пришло от довольного вознаграждением одиночки послание, которое он сначала не захотел читать, всерьёз подумывая всё бросить. Но стоило Самаэлю вспомнить счастливое лицо Уилла, когда тот говорил о благе, ради которого всё это безумие вершилось, так он тотчас окликнул уже уходящего одиночку и попросил подождать, пока он прочтёт письмо и напишет ответ. Самаэль раскрыл конверт и бегал бесконечно тёплым взглядом по почерку, который он так невыносимо любил: «Сэм, Почему вы не пришли? Что случилось? Пожалуйста, отправьте мне ответ. Отправьте только место и час. Заманите их туда. Побыстрее, пока мои псы не прогрызли клетки». Самаэль отправил ему на обрывке бумаги послание, где написал одно из несуразных названий Уилла: «Вранной вечер» — и добавил место да время. Когда одиночка отправился обратно с письмом, Самаэль понял как никогда прежде, что всё для него было кончено. Он беззвучно глядел в стену, а глаза пекли, хоть слёзы и не капали на грязный пол.       В следующий раз Самаэль встретился с Уиллом только после того, как всё закончилось и все его товарищи, так любящие невинно над ним подшучивать; все приятели, которых он долгие годы берёг от жестокости посторонних людей, были мертвы. Самаэль, стоя на краю невысокого обрыва в пустырях, видел, как Уилл, пошатываясь от безумия, приближался к нему. Один. А ночной холодный ветер рвал высокие травы, сгибал деревья до самой земли всё так же, как и до того, как солнце унесло кровавые ленты лучей за горизонт. В груди поселилась холодная первозданная пустота. Уилл подошёл вплотную к обрыву, дыша тяжело да вскинув голову, и прокричал с жаром: — Девочка сбежала. Но не всё так плохо! Может, Бертрам теперь остановится! Может, она выживет! А может, она ещё найдёт нас с тобою, Самаэль, и все вместе мы сколько угодно будем повторять этот вечер, пока Бертрам не откажется от «Великого замысла»! Самаэль встал на колени на краю обрыва и склонился над поднятым к нему окровавленным лицом Уилла. Он вытер с его щеки багровые пятнышки и понял, что на собственных были горячие слёзы. — Ты безумец. — Сэм, — Уилл прикрыл глаза, свои ядовито-зелёные, безумные глаза, и заулыбался вдруг широко, так широко, что уголки губ задрожали зажатыми под пальцами мотыльками. — Она вернётся... Она уже посодействовала мне: у неё случился приступ во время резни! Уверен, это из-за убийства Рейвена... Она обязательно вернётся к нам и мы вырежем всё Триединение, если понадобится, мой дорогой Самаэль. Я назову этот план... «Непредотвратимый конец». — Это и вправду конец, — Самаэль процедил, направив на ногу его первого и единственного лучшего друга пистолет.       Через месяц он дошёл до дорог, где проезжали грузовые автомобили. Самаэля подобрали работающие на Бертрама исследователи и всё расспрашивали, что же произошло с пятым спецотрядом, что он прекратил выходить на связь; говорили, что Бертрам совсем потерял голову от беспокойства. Самаэль всё уклонялся от ответа, повторяя, что расскажет всё исключительно боссу напрямую. Дорога занимала несколько дней, и всё то время Самаэль изливал чёрные смолистые чувства чернилами на бумагу. Он писал почерком под почти что идеальным наклоном, с витиеватыми крючками у букв, но только у заглавных. На закатах горизонт укрывался кровью, а руки Самаэля всё тяжелели будто от неё же, пока он оказывался всё дальше и дальше от пустырей, и по шкале времени двигался всё дальше от вранного вечера и дружбы с Уильямом Фишером — дальше от самой страшной своей ошибки, без которой он уже не мог представить себя. «Мой драгоценный Уилл, Вы уже вряд ли увидите это письмо. Я желаю нам смерти. Мы заплатили слишком многим ради ничего. Прямо сейчас я отправляюсь к Бертраму. Я окажусь у него быстрее вас, расскажу свою правду, и Бертрам накажет вас за этот инцидент, если вы посмеете вернуться. Я не буду отбелять ваше имя. Я не буду просить прощения за свой эгоизм, дорогой друг. Я хочу исправить то, что мы натворили. Смотря объективно, вы уже ничем не поможете: вы конченый безумец! Я же хочу попросить у мира искупления. Я хочу справедливости. Я хочу убить вас».       В Триединении Самаэль рассказал Бертраму всё; рассказал, а ноги задрожали, ярость вскипела в мышцах, и он вцепился в его глотку и душил, душил... Безумная радость, счастье охватили его так же, как и в моменты, когда Уилл находился рядом, — только теперь он испытывал своё безумие гораздо ярче, ибо его подкрепляла злоба, страшная ненависть. Самаэль был злым человеком: он убил своих бывших товарищей, когда сбегал, и скрывался некоторое время на улицах Бетонотишья. Может, в глубине души он всё ещё ждал с собачьей преданностью, что однажды дорогой сердцу Уилл вернётся. С надеждой безумца, с автоматизмом самоубийцы Самаэль блуждал по переулкам, корил себя за ошибки, всё ждал и ждал... Рисовал в записной книжке с синей обложкой один и тот же портрет — почти икону. Но дорогой Уилл, казалось, пропал без вести — или Бертрам Радклифф всё-таки во всём убедился, всё-таки наказал его... Через долгие месяцы Самаэль встретился с Беньяминой Майер и оказался у Кристиана Аддерли-старшего. Тогда он понял: здесь ему места не было. Безглазый бежал так далеко на юг, позабыв своё настоящее имя; и долго, долго скрывался в курганах как поддельщик, зарабатывая на жизнь тем, чему научился с Уиллом. В июле 1997-го года в заваленную хламом комнату Безглазого в окопе вошёл один из местных мастеров, держа в руках аккуратно сложенный конверт с изящным витиеватым почерком под идеальным наклоном. Почерневшее, пустое сердце пропустило удар. Он столько времени ждал. «Мой милый Сэм, Я знаю, что после всего произошедшего, вопреки слухам в наших кругах, вы выжили. Я знаю, что вы прячетесь. Я отбыл срок своего наказания. Я вернусь в Триединение к осени. Кажется, теперь там многое поменялось. Пусть мы и не виделись с вами с момента инцидента, я не перестал считать вас своим единственным другом; или даже больше. Боюсь, только вы смогли меня по-настоящему понять. Если же моих чувств окажется мало, чтобы меня простить, моя жизнь в ваших руках. Я встану под дулом покорно. Я больше не боюсь смерти, Сэм. Я боюсь только того, во что ещё нас и всех, кто будет после нас, ввяжут Бертрам и наше человеческое безумие. Если вы посчитаете правильным убить меня; если вы оказались сильнее меня и не сломались под весом зверства, то я не буду сопротивляться. Обещаю. Вы сами как-то говорили, что наша дружба — ваше собственное лженебо. Тогда вы — мой лженебесный свет, а это значит, простите за богохульство, Бог. А от Бога я не смогу сбежать. Тот, кто разделил с вами грех, Ваш Уилл».       Уильям Фишер по слухам действительно вернулся в Триединение к осени 1997 года. Самаэль мечтал о встрече с ним, а может, боялся её больше всего на свете. Впрочем, страх всегда был сильнее, и из него вытащила только неожиданная гостья через полгода. Бледная девочка всё-таки нашла его. А за несколько недель до её прихода последнее письмо Самаэль писал в полубреду, наглотавшись препаратов из похищенного у исследователей вскрытого ящика; вот только смерть жестоко обошла его стороной тогда. Очень жаль, ведь последовавших дней Самаэль предпочёл бы никогда не проживать, пусть и было в них нечто хорошее — непозволительно мало; и свою всё ещё далёкую мучительную смерть он ненавидел до последнего вздоха. До того, как он убедился, что вместе с Уиллом они замкнули (продолжили) порочный круг, Самаэль писал то, что считал верным уже точно не он; но тот ненавистный всеми новый Самаэль, художник, убийца и предатель, который верил в истины Уильяма Фишера, и, сидя за столом после неудачного самоубийства, плевался пеной от отравления украденными препаратами. «Мой Уилл, Из-за вас я стал сентиментален; может, это старость. Всё совсем не так, как вы однажды писали: это вы — мой лженебесный. Вы — мой Бог, и я преклоняюсь перед вами столько же, сколько ненавижу за всё, что вы научили и заставили меня чувствовать; за всё, что мы с вами наделали. Я сожалею, что мы так и не увиделись. Сожалею, что я так и не ответил вам. Вы так и не узнали, как сильно я хотел вашей смерти и как сильно я её боялся. Теперь это не имеет значения. Я слышал, Бертраму не достаёт последнего листа архивов лженебес. Когда он окажется у него, завершение того бесчеловечного проекта, который вы назвали «Великим замыслом», станет неизбежным. Я ненавидел ваши названия всем своим сердцем, Уилл. - - - Далее — текст, что проявился на пустом листе из-за контакта с аметистовыми акроидами. - - - Я хочу, чтобы человечество восстало из пепла и не возвращалось более к войнам. Если это письмо будет у кого угодно, кому я доверился: в центре Триединения находится глубокая ограждённая яма, которую часто называют Бездноподобием, хотя никто не скажет, откуда это название пошло. Все говорят, что там просто осыпалась земля во время одного из землетрясений. Это не так: её создал и назвал Бертрам. Он безумец и одно повторяет: что желает вызволить Бога. Когда земля в последний раз разойдётся по швам, а из той ямы взрастёт Древо, дороги назад не будет. Я не знаю, есть ли способы остановить Бертрама; я не хочу, чтобы ради этого пришлось в десятикратной мере платить ту же непозволительную цену, что заплатили мы с Уиллом. Может, надежда осталась только на последний лист архивов лженебес... Это занятные тексты: первый человек, что встретился с акроидными ещё пять сотен лет назад, вёл дневник. Мутанты существовали задолго до Взрыва — скрывались под землёй, как и грудь Древа. Тот человек записывал услышанные от них легенды и результаты своих исследований, пока не умер от излучения, а архивы лженебес раскидало по миру. Сам я уже мало что сделаю — знаю. Беньямина Майер и Кристиан Аддерли давненько пытались избавиться от меня, хоть я и работал некоторое время поддельщиком. Через сколько месяцев они доберутся до меня? Я ничего не могу — только надеяться, что с последним листом тебе удастся вывести Бертрама на свои условия. Если только не станет слишком поздно... Убить или попросить о сотрудничестве — смотря сколько в тебе будет зла к концу. Керана. Скажи, что есть зверство: убийство Дьявола или контракт с Ним? Стоит ли того благо, которое мы ищем не для себя, но для остатков человечества? Может, всё окажется так же напрасно, как то случилось со мною и Уиллом. Я всегда буду ждать Его».

***

      Стук в дверь. Приветствие. Сопровождение. Незнакомые лица, дружелюбные слова, автоматизм. Авелин с кем-то по пути болтала, вела вперёд... Здание на самом севере второй зоны. Просторные комнаты и мигающий свет за головами. Дыра в потолке, как рама, за ней — исполненные снега белые облака, плывущие по лженебу размеренно, мирно, беззвучно... Вопросы — молчание десятка размытых лиц; настойчивость — игнорирование. Лёгкость движений — спуск на минус-первый этаж. Белый свет фонарей. Потемневшие прутья клеток. Щёлканья псовых челюстей и люди вокруг... Что было во вранной вечер? Пятый спецотряд бежал от грозы. «Вороны» скрылись в хлипкой на вид постройке, единственной на весь пустырь. Горел белый фонарь в центре — совсем как на минус-первом этаже укрытия Алых Псов. Рейвен держал тёплые ладони на плечах, улыбался, любил, обещал конец их долгого пути — мол, скоро ты увидишь Триединение, девочка. В то же время издали рёв и лай становились всё громче — как и сейчас, когда Керана шла по коридору к просторному залу. Юная она сидела на балке под крышей, сжимая в руках свой блокнот, — этого уже не было в настоящем, но было иное: резко распахнутая дверь. Во вранной вечер Керана выронила блокнот, и его листья дрогнули, как крылья белого мотылька. Он оказался на грязном полу между пятым спецотрядом и его смертью в лице Уильяма Фишера, что ворвался, настиг, как буря. Улыбался он с дрожащим безумием в уголках губ; радужка налилась кислотно-зелёным, и того же цвета поводки тянулись укрощёнными мутировавшими псами во все стороны. Как Уильям Фишер укротил их? Подвеска на груди от неловкого движения впилась в кожу этим немым вопросом. Звук, с которым заросшие акроидами челюсти мутантов смыкались над глотками людей, Керана запомнила до последнего своего дня. И сейчас, сейчас она слышала его же: щелчки, а клетки, ведущие в закрытый зал, открывались, и люди стояли за спиной, готовые в случае чего сбежать через чёрный выход за ними. У Кераны в руке был пистолет; полностью металлическая правая ладонь, протезированные пальцы левой и крепления на запястьях, в которые были вставлены аметистовые акроиды. У Кераны во взгляде не было биения жизни: не было прошлого в памяти, не было настоящего в ощущениях, не было будущего в надеждах. Она знала, как знала во вранной вечер, когда голос Рейвена затих, а сама упала с балки на грязный пол: псы бежали не на неё. Один из них, огромный, размером с автомобиль, склонился над ней — как и сейчас, он принюхивался и разглядывал воспалёнными чёрными глазками её пропащую душонку, а мех щекотал мертвенно-безразличное бледное лицо. Во вранной вечер Уильям Фишер побоялся — и потянул пса на себя за поводок, а затем, пошатываясь от безумия, протянул ей руку и сказал мягко, нежно, по-отцовски, как, должно быть, разговаривал с Роузом: «Больше нечего бояться. Пойдём с нами, девочка». Она убежала, хотя за поясом был пистолет, глаза залило алое-багровое; она убежала, хотя её ждали люди, что смогли бы по-настоящему разделить её веру и убеждения — если бы только она поверила в них в ответ! Если бы верила хоть в кого-то, кроме себя... Смерть непреклонна. Керана не боялась так, как боялся Самаэль. Она развернулась к людям в зале лицом — они все излучали животный ужас. Замеревшие за её спиной рычащие мутировавшие псы все разом напряглись. Подвеска под одеждами дрожала неистово, точно собиралась раздробить грудную клетку. Люди за пределами зала о чём-то кричали, что-то приказывали, желали продолжить опасный опыт и верили, что Керана им посодействовала бы, потому что ненавидела Бертрама Радклиффа, как и все они. Она прошептала тем двоим убийцам, которых видела в своих воспоминаниях, и беззвучные слова щекотали обескровленные губы: «Это ваша вина — с самого начала виноваты были все вы. Не я». Керана указала на людей беспощадной чернотой дула. Она зажала спусковой крючок ровно пять раз: один — в череп ближайшего человека, и на группу набросились мутанты, коснулся одежд грязный мех прометнувшихся мимо тел. Второй — в ногу того, кто пытался сбежать от казни. Третий раз, четвёртый — в грудь тем людям, что собирались напасть на неё. Пятый — в замок на второй двери за чёрным выходом. Керана не обернулась перед уходом, но ощутила, как Авелин ворвалась на бойню, как посмотрела вслед: разочарованно, испуганно, всё-всё понимая, может, лучше прочих. Крики раздавались наперебой как будто из собственного мозга — ещё со времён вранного вечера, и щёлканья также слышались из прошлого и в настоящем в унисон. Пятнышки остались на протезах, багровые, липкие; Керана не была способна осязать кровь на руках. Она всё для себя закончила — ей ничего не надо было, кроме одного. Керана вернулась в свою маленькую душную и холодную комнатушку. Выглянула в окно на мирные улицы. Белая пачка сигарет Самаэля — закурила. Посмотрела, как с белой ваты облаков медленно падали первые снежинки — нежные хрусталики; а вверх к ним — тёмный дым на выдохах. Оставила горячие кровавые следы на подоконнике. В дверь постучали четыре раза. Его приближения по беззвучным шагам Керана не уловила, как всегда. Она отворила дверь и ухмыльнулась острыми зубами, как скалился бы безумец. С кем-то общая пропащая тень накрыла её полностью. Перед ней он — улыбнулся одними только сотканными из Бездны глазами через облако окутавшего его сигаретного дыма. — Здравствуй, Дьявол.