Убей Лженебесного

      Он стоял за порогом, покачиваясь с пятки на носок, и ухмылялся мягко. Меланхолия лежала на плечах Дьявола, пахнущего ладаном. Он протянул изрубцованную руку, которую Керана незамедлительно приняла, и очень пожалела, что не могла осязать неровность его изуродованной кожи. Дьявол склонил голову почтительно и повёл Керану в сторону лишь ему известную: вниз по лестнице, на улицу, под хрусталики снега, что падали на глазницы и путались в волосах. Он держал под руку и вёл по пустым улицам всё ближе к центру Триединения — к Бездноподобию ли? — Ты узнала то, что хотела знать? — Дьявол вопрошал, скосив в сторону попутчицы чёрный взгляд, перерезанный снежинками. — Вполне. И теперь я хочу узнать больше, — Керана прорычала. — Большее. — Я нужен тебе? — он спросил по-щенячьи; Дьявол с псовым ошейником. — Мы должны всё закончить. Мы с тобой, — Керана схватила его и второй рукой за ладонь. — Но это ничего не значит. Я всё ещё ненавижу тебя... на одну десятитысячную. — Ты видишь меня в зеркалах? Я тебя — да, — Дьявол улыбнулся. Керана помнила сожжённый лагерь «Гончих» и обгорелые ещё живые тела; помнила нож у горла; помнила следы от зубов на отрезанных конечностях; и кровавые символы. Точно так ей вспоминалась собственная ненависть в груди, бьющаяся чёрным ядром сердца ещё задолго до вранного вечера, а ещё потерянные пальцы и рубец на переносице: откуда бы этому всему взяться? Почему же шрамы полезли в голову при упоминании грехов спокойно бредущего рядом Дьявола? — Алые Псы тебя теперь, Боже, ненавидят, — Дьявол продолжил, не удосужившись ответа. — Полуночники будут искать тебя. Ты же записалась в Триединение — потому они непременно тебя найдут. Почему ты сделала это? Почему не захотела играть тихо? Почему так громко нарушила правила, перед этим заявив всему миру, что отныне будешь следовать им? — Я сделала то, чего не смогла раньше. Назови это моей глупой детской мечтой — поступить в прошлом иначе. А ради мечты нестрашно потерять себя, разве нет? — Всё же, почему ты убила их? Керана засмеялась громко, надрывисто; разрывая живот и вытирая с уголков безжизненных глаз слезинки, замерзающие на морозе. Дьявол похлопал её по спине и терпеливо дождался конца истерики, после чего повторил свой вопрос. Теперь Керана ответила, не скрывая полубезумного веселья: — Мы с тобой так похожи, Дьявол, ты знал? Дьявол улыбнулся ещё раз — в ответ, и кривая улыбка его говорила: «Да, знал. Я всё всегда знал с того самого момента, как те, кого мы любили, положили нас на соседние кушетки в пустырях».       Бездноподобие находилось за несколько горизонтов от улицы первой зоны, на которой оба оказались. Здесь было совершенно пусто: только два ряда двухэтажных зданий тянулись к небольшой площади, в центре которой стоял разбитый мраморный фонтан. Вместо воды его постепенно заполнял хрустящий снег. Издали Керане казалось, что со дна прорастали белые, как её кожа, георгины — и всем своим существом она алкала коснуться нежных лепестков, но протезы были лишены возможности осязать. Перед треснувшим фонтаном высились две фигуры: одна была огромная и стояла на коленях, подрагивая от слёз, а другая, совсем тонкая и вымученная жизнью, гордо вскинула подбородок, разглядывая белые-белые облака и замеревший в молчании хрусталь воздуха, а ещё трепала первую фигуру по чёрным, как крылья ворона, волосам. Кислотно-зелёный взгляд перевёлся сначала на Роуза, а затем и на Керану, когда оба приблизились. Всё было таким стерильным, таким чистым: слёзы Самаэля, намерения Уильяма Фишера, любовь в направленных на него глазах Роуза, лишённые грязных людей улицы, и даже воздух был стерилен. Только Керана задыхалась от чёрной ненависти в груди, шептала: «Я столько лет мечтала об этом»; только Керана, не нащупав в кобуре пистолет, достала из рюкзака подареный Роузом револьвер с тремя оставшимися патронами. Она подняла дуло в сторону Уильяма Фишера и тут же опустила; снова подняла, а он, безумец, улыбнулся ей — и тогда опять опустила. Самаэль держал его за руку и рыдал; Роуз опустил голову почтительно, сдерживаясь с трудом от того, чтобы броситься, как ручная псинка, Уильяму Фишеру в ноги. Отчего все кланялись Ему; отчего обезумевший от идеи зверства да блага учёный стал лженебесным Богом? Керана спросила другое, всё захлёбываясь собственным осипшим голосом и глотая снежинки: — Ты был милосердным, любящим Богом для этих двоих. Почему со мной ты обошёлся иначе? Почему ты разрушил мою жизнь, Уильям Фишер? — Я хотел спасти и тебя, как их, — он отвечал мягко. — Но ты не поверила в меня, как они. — Верить в тебя?! — Керана рявкнула, указав изголодавшейся чернотой дула на голову Уильяма Фишера. — Что осталось от этих двоих, кроме безоговорочной любви к тебе, Бог? Ты всё, всё забрал, сделав нас мертвецами, позволив взамен верить тебе и любить. А я — я не согласилась, как это сделали они, и что стало с моей жизнью? — Люби не меня, а мой единственный смысл, если тебе угодно, — Он склонил голову. — У нас он будет один. И дорога одна. И человек мы, если подумать, один — все мы. Щёки обожгло горячее: слёзы, а не кровь. — Разве тебе нужна ты, бледная девочка? Та самая ты, что не убила меня ни тогда, ни сейчас; та самая ты, что ничем не отличилась от безумных мутантов; та самая ты, что отказалась от любви к Богу и сделала Его смерть своей единственной целью... та самая ты, что дважды выстрелила из этого револьвера в землю? Керана посмотрела себе под ноги: в асфальте темнела трещина, поблескивала на снегу гильза. Оставалось в барабане две холодные пули. Керана подошла ближе к Уильяму Фишеру, ощущая, как облако пара от его размеренного дыхания касалось её лица, и Роуз двинулся вслед за ней. — Какие могут быть нужны причины, чтобы быть себе необходимой? — Керана прорычала сквозь сжатые зубы. — Мне не нужна твоя любовь, Бог, а убил ты себя сам — уже давно. Я не нуждаюсь ни в тебе, ни в твоей смерти более, и оттого от меня ничего не осталось. Это мне стало ясно не так давно — в миг, когда я всё узнала. — Зачем же ты пришла? — Ты был моим смыслом, хотя никогда не был моим Богом. Я всё поняла. Что мне теперь делать? — Хочешь жить дальше? Стань мной. Уильям Фишер на мгновение разорвал зрительный контакт, поднял Самаэля с колен; тот даже не обратил внимания на Керану, крепко придерживая своего дорогого друга за поясницу. Роуз робко подошёл к Уильяму Фишеру и расплылся в детском счастье, заслужив потрепавшую его по волосам руку. Керана прокрутила под металлом пальцев барабан револьвера. — Стань мной, бледная девочка, и сделай то, ради чего жил я, — Уильям Фишер повторил. — Твои цели стали слишком невыполнимыми для тебя? Слишком кровавыми, Уильям? — Керана усмехнулась. — Сбросишь ответственность за этот чёртов мир на меня? — Не совсем так. Я умер в один с тобой день, Керана — во вранной вечер. Я умер под человеческие крики и рёв псов. Мы оба с тобою — разделённые недоверием призраки того дня; и если я стал Богом, кем станешь ты, отказавшись от меня? — Смертью. Так блеснули металлически-серые глаза; так заболело чёрное больное сердце, слишком человеческое для Бога, но недостаточно мёртвое для Смерти. Щёки обожгло горячее: теперь кровь, а не слёзы. Лицо Уильяма Фишера, как с икон со старого света, улыбнулось всепрощающе. Радужка — цвета иссохших трав; и задрожавшие в судороге пальцы. Простреленный череп мёртвого Бога упал на плечо держащего его Самаэля. Роуз встрепенулся. Керана не поднимала револьвера; и дыра от пули красовалась на затылке, а не во лбу. Они все перевели взгляды в сторону изящной стати, держащей винтовку у плеча, около укрытой снежными пятнами стены в двадцати шагах за треснувшим фонтаном. Роуз рванул в её сторону остервенело. Самаэль прижал бездыханное тело к себе, глядя в беспощадное никуда перед собой. Керана убрала револьвер в кобуру и узнавала раскалённый зыбучий песок вдали: бар в курганах, касания аккуратных ногтей ко шраму на переносице и поцелуй в трупной яме перед дверью в убежище Безглазого... Роуз позвал к себе обоих: отчаянно, громко, как скулил бы пёс. Самаэль переглянулся с Кераной и осторожно уложил Уильяма Фишера в снег. Она побежала к Роузу; Самаэль некоторое время стоял над телом своего Бога. Когда Керана обернулась, ей показалось, что мужчина пытался Его поцеловать, но он остановился и лишь прикрыл пальцами остывшие веки. Самаэль прошептал нечто, что Керана не могла услышать. А было это горькой, как полынь, смесью из благодарности и сожаления: «Это давно должно было случиться, Уилл. Это и есть справедливость. Мне одно жаль: я больше не могу разглядеть твоего лица и не смогу узнать, как всё-таки выглядит на нём смерть». Керана подбежала к Роузу, вновь ощутив себя целостной в мире, что одним выстрелом вернулся из чистоты в человеческую грязь. Псих, не оборачиваясь, указал на винтовку в переулке и прошептал совершенно разбито: — Ты это чувствовала, когда Рейвен был убит? — Куда она ушла? Та девушка? На снегу даже следов не осталось! Роуз покачал головой и спрятал за ладонями лицо, не отвечая. Он заплакал. Керана подумала, что в этот белый, вычищеный снегом день Роуз был не безумным мутантом, не убийцей и не психом, а маленьким кудрявым мальчиком, которого с пустырей подобрал и пригрел Уильям Фишер. Совсем как её — доктор Рейвен Ливингстон. Она хотела было коротко посочувствовать ему, но за обратной стороной глаз ударила вспышка света: белая собака. Виляла хвостом за спиной, расчленяя вновь душу. Керана обернулась резко, белая собака растворилась в снегу; она побежала обратно к Самаэлю со всех ног, чувствуя рядом с ним раскалённый зыбучий песок — такой неуместный среди замёрзшей белизны... Самаэль оглядывался на звук хрустящего снега беспомощно. С его воспалённых глаз текли две тоненькие дорожки крови. — Где труп?! — Керана рявкнула и выругалась грубо. Самаэль упал на колени, ощупывая вытоптанный прочь снег, и впадал всё глубже в беспокойство, бормоча то что-то про слепоту, то про пропажу тела Уильяма. Где-то за поворотом рыдал Роуз. Керана одна осталась в своём уме — настолько, насколько это было возможно. — Возьми себя в руки! — она приказала мужчине. — Ты ещё не ослеп, слышишь? У тебя глаза... Кровь... Керана извлекла из рюкзака бинты и бросила их в Самаэля, а сама побежала по следам на снегу. Стоило ей пройти всего квартал, как следы исчезли и вокруг — ни звука... Только снег кружился яростно и всюду была белая дымка, не позволяющая ничего увидеть дальше собственных рук. Где-то во лженебе прокричал ворон и приземлился неподалёку. Разглядывал бусинками глаз — выслушивал чужое горе кончиками крыльев, однажды вырастил, а теперь слушал, слушал, что с ней стало. Керана бросила ему молча: «И что же мне теперь делать? Это и есть мой новый смысл, ворон?» Чёрная птица крикнула вновь и взмыла вверх чернильной царапиной по белизне. Показалось, земля содрогнулась. Керана закинула голову навстречу колючим снежинкам и подумала: «Всё правильно. Всё, что осталось, — вернуть тело Уильяма Фишера. А потом... Потом что-то произойдёт — я знаю. И тогда я всё пойму».