Убей Лженебесного

      Земля дрогнула. Каждый человек насторожился. Каждый из них подумал: «Мне показалось». Воздух в тот день был стеклянным окном, плотным и прозрачным, а за ним кружили крохотные бледные пятнышки снежинок. От земной дрожи стекло затряслось, перехватило дыхание и странное ощущение некоторого рода невесомости охватило тело. Однако уже через миг всё вокруг вновь стало прочным и надёжным. Затем раздался страшный рёв, ползущий по поверхности земли, как остервенелый зверь, и подбрасывающий снежный покров. Деревья крикнули, а лик лженеба стал мрачен и охватили его судороги: дымка свернулась в клочья и затрепетала. Стекло воздуха треснуло и впустило в живых существ страх, понимание: события почти двадцатилетней давности повторялись. Только одно теперь поменялось: ближе к Бездноподобию стали и акроидные, и зверьё, и тот-кто-поглотил-первоисточник, а сама яма под давлением земных плит стала расширяться, высвобождая, как из чрева, нечто особое, схороненное на дне. В груди будто разорвалась тоненькая ниточка, будто стенка сердца лопнула и впустила внутрь холодный воздух, а тот раздул кровавый мешочек до таких размеров, что стало тесно в собственных рёбрах. Керана почувствовала дрожь земли лучше многих людей и сразу поняла, чем это было, ибо в груди не ниточка рвалась, а подвеска стала пускать по коже болезненные вибрации. Она схватилась за неё через одежды и оттянула от тела; тогда протезы сами разжались, не желая слушаться, и акроиды на запястьях стали излучать слабенький свет, будто наливаясь энергией вновь. Нет, это сам воздух зарядился; это в нём самом микрочастицы акроидов засветились. Окружающий мир затянулся алым-алым, как лепестки цветов: и верхушки деревьев, и крыши, и дороги рдели. Не от рассветного солнца и не от огня — от того, что осевшее на дне разломов излучение вновь поднималось к небу, а земля расходилась, выпуская его. Само лженебо, впитывая яд, уплотнялось. Через два глобальных землетрясения дымка станет настолько густой, что солнечный свет перестанет касаться земли, и ту окутают льды, — так говорили некоторое время назад. Теперь же до самого конца оставалось только одно землетрясение. Керана подумала, что доживать до того момента она и не планировала никогда, потому только оглядела алые блики на снегу, а затем обернулась на Самаэля: и того также не волновала новая беда. Беспокоило иное: Роуза снова нигде не было. Керана не видела его с момента, как он зарыдал в переулке над ружьём, из которого был убит Уильям Фишер. В тот час Самаэль всё же смог взять себя в руки и дождался, когда Керана, объятая наливающейся алым белизной, вернётся, готовая действовать. Он и сам сказал: «Нужно вернуть Его». Керана подумала, вспомнила раскалённый песок в глазах смутно знакомой девушки и заключила: «Мы направимся к Бездноподобию». Роуза искать или дожидаться оба не стали, если он сам решал, когда показываться. Керана беспокоилась за него по простой причине: даже в её жилах и в сердце возникло неприятное ощущение заполненности и щекотка, более схожая с касаниями кончика лезвия. Что же тогда стало с другими, глубоко больными акроидными, чья кровь состояла из таких же алых, как воздух, частиц? До того, как Керана получила на это ответ, она шла слева от полуслепого Самаэля, позволяя ему держаться за её локоть, точно за единственную опору в трясущемся мире. Впрочем, первые толчки уже некоторое время назад прекратились и настала мертвенная тишь. Где-то дальше в Бетонотишье наверняка царствовала паника: люди толпились и кричали наперебой, солдаты старались всех эвакуировать в пустыри, помогали выбираться из высоких зданий, некоторые из которых уже вполне могли обвалиться, зная, как неустойчивы строения Полигона. Иногда казалось, что и до первой зоны доносились отдалённые крики, но Керана трясла головой и всё вновь затихало. Нет, не всё: храп земли оставался, далёкий-далёкий, пока что слабенький, точно можно было ударить сапогом по асфальту, и земля затихла бы смущённо. Самаэль потянул за рукав. Керана обернулась на его тяжело уставшую, сгорбленную фигуру. Он отводил карий взгляд и вцепился в рукав даже сильнее перед тем, как процедить: — На самом деле... Уилл сказал мне кое-что перед тем, как ты пришла. — Ваши трогательные любовные дела меня не интересуют, — Керана отрезала. — Это очень важно, — Самаэль насупил брови. — Это касается последнего листа архивов лженебес. Можно было подумать, настоящее небо кровоточило; облака плакали навзрыд белоснежным. Запах разрушения пропитал каждый вдох: пепел, пыль, гарь и душное ощущение в носу, схожее со жжением, какое возникало от вдыхаемых заряженных микрочастиц. Керана остановилась и склонила голову набок, пожалуй, слишком сильно. Самаэль объяснил: — Он у Беньямины. Последний лист у Алых Псов. Так мне сказал... Уилл. — Как? — Керана удивилась. — Ты не хочешь рассказать мне какое отношение к тебе имеют Беньямина и мистер Аддерли-старший? Как Алые Псы нашли лист, за что тебя схватили на станции и как ты сбежал? — Я же говорил тебе когда-то, — Самаэль натянуто ухмыльнулся. — Сбежать из распределительного центра ничего не стоит. А Беньямина... Я давно знаю её. Даже раньше, чем Бертрама Радклиффа. Он помолчал некоторое время, пытаясь подобрать слова и путаясь в ногах, но в конце концов только вздохнул: — Я расскажу тебе всё позже, девочка. — Тебе лучше передохнуть, — Керана заметила. — И я хочу дождаться Роуза... Самаэль бросил в её сторону взгляд неясного смысла и тут же печально улыбнулся: — Эту фамилию ему дал Уилл. Семнадц- Твой друг никогда не говорил тебе своего имени? Керана не стала отвечать.       Они остановились в довольно просторном здании, что расположилось посреди пустынной площади. Внутри него под слабым освещением прямоугольных светильников находились ряды ящиков: одни пустые, иные были заполнены тканью, одеждами и всякого рода строительными материалами. Пока Самаэль устало устраивался между нескольких ящиков, где его точно не заметили бы внезапно вошедшие солдаты, Керана изучала содержимое в надежде обнаружить нечто стоящее. Боеприпасов в ящиках не оказалось, зато она заполнила рюкзак провиантом и нашла, на что сменить уже изрядно потрёпанные одежды. Хрупкие предметы кое-где стали мелко трястись, ударяясь о стенки. Несколько светильников потухли, отчего в углах заслоился мрак, а стены из свинцово-серых стали почти чёрными. Вновь появилось странное ощущение заполненности в жилах, а само тело стало будто невесомым. Керана не уделила тому должного внимания, хоть ей и было ясно, как опасно находиться в помещении в нынешней ситуации. Она избивались от всей верхней одежды, оставшись лишь в майке: бледную кожу ужалило холодом и вверх по костлявому позвоночнику прошлись мурашки. Керана схватилась было за обнаруженную в одном из ящиков водолазку, как заметила в тёмном углу рваное движение. Нечто, сидящее там, не имело определённой формы, но оно точно следило — внимательным чёрным, сродни Бездне, взглядом. От блёклого света с центра зала что-то на силуэте блеснуло малиновым, как вспышка молнии. Оно расширило глаза, всматриваясь всё пристальнее, и вдруг нервно хихикнуло. Керана попятилась, но не хваталась за пистолет. Изо мрака вышагал ссутуленный силуэт, так слабо пахнущий ладаном. Он был жалок на вид: держался за ребро, прихрамывал и со лба струился пот, отчего кудрявые волосы клеились к коже. Роузу огромных усилий стоило подойти к Керане, сохраняя гордый вид, несмотря даже на стиснутые до скрипа зубы. Она ощутила его выдох над ухом. Роуз упал, будто подвернув ногу, и держался за ящик отчаянно; сжимал челюсти всё сильнее, точно тщась раскрошить от давления собственный череп. И всё равно оказался на полу. Керана села над его корчащимся от боли телом и взяла за плечи, несильно потрясла. Роуза била крупная дрожь. Он проскулил: — Кости. Акроиды, — и, оттолкнув руки Кераны, сквозь судороги показал на рёбра. Затем Роуз изобразил удар по себе ножом. Керана склонила голову вбок. — Вырезать нужно, — он выдавил. — Пожалуйста. Позови Самаэля. Керана осталась недвижима. Последний светильник в центре зала стал мигать, освещая только контуры совершенно мокрого, искажённого от боли лица Роуза. Пол легко подрагивал, стеклянные изделия в одном из ящиков всё ещё звенели, но вряд ли псих это ощущал и слышал. Он перевёл влажные глаза на Керану и попросил жалобно: — Он знает, что делать. Позови. Керана подняла руку, за которой внимательно проследили чужие расширившиеся зрачки, и опустила её на грудь Роуза — туда, куда однажды попала её пуля. Это было случайно выбранное место, но он прошипел в ответ, всем телом задрожал и в уголках глаз заблестели слёзы. Керана вскинула брови и догадалась (или вспомнила) довольно быстро: акроиды особенно активно вростали в те места, которые уже заняли собой после регенерации. Сейчас, когда все алые частички пришли в крайнюю активность, вглубь стали расти подкожные наросты — вплоть до того, что дробили кости и разрывали внутренние органы. Для акроидных это всё ещё не означало смерть, но вряд ли кто-то из них хотел бы стать как зверьё, что и челюстей-то сомкнуть не может от тяжести переплетённых с мясом кристаллов. Керана из любопытства расстегнула рубашку Роуза. Тот слабо попытался дать отпор, но тело вновь свернули судороги, и псих простонал сквозь зубы то ли молитву, то ли мольбу. Уже отчётливее Роуз бросил, вцепившись в обнажённые плечи Кераны ногтями: — Я тебя умоляю. Пожалуйста. Помоги, пожалуйста, ради Бога! Он тяжело дышал открытым ртом и впивался в плечи всё глубже ногтями даже тогда, когда Керана заставила его лечь на пол недвижимо и склонилась, хищно ухмыляясь. Она ловила кожей каждый исполненный муки выдох и протянула совсем тихо: — Разве ты не любишь своего Бога? Агония пришла к тебе наконец так, как приходит к человеку, несмотря на то, кто́ ты, — а ты не встречаешь её, как Бога, достойно? — Нет... Слишком много Бога... Он повсюду, всюду, везде! — Роуз захныкал. — Сделай что-нибудь! — Я вырежу из твоей груди Бога. Керана провела металлом ладони от шеи и до напряжённого живота, очень, очень жалея, что она не могла осязать. Роуз вдруг перехватил её движение и простонал: — Он будет очень зол. И ты сделаешь это не сейчас — через несколько часов, в той дымке... Снаружи разразился ужасающей силы рёв, происходящий глубоко из-под земли. Ко лженебу взмыли перепуганные птицы, надрывая голоса. Светильник снова замигал и пол затрясся... Но Керана не ощутила того, придерживая тело Роуза. Дрожь ползла с него по бесчувственным протезам — и под глотку, маленькими комками напряжения. Керана долго вглядывалась и бесконечно сожалела о потерянных пальцах — затем мазала губами по шероховатой горячей коже, опухшей от хищных акроидов под ней, и ощущала всё: каждый рваный шрам и рубец, каждое биение тревожного сердца под самыми кончиками губ, каждую вибрацию от болезненных вздохов и стонов. Роуз провёл тёплой ладонью вдоль выпирающей линии хребта и выбросил в полубреду, как оружия выбрасывают в снег горячие гильзы: — Стань моей Смертью. Она опустила руки к его бёдрам — к ножнам. В мерклом белом свете, пока воздух за окном рдел, а лженебо сворачивалось клочьями, в здании с рядами ящиков блеснуло лезвие с витиеватым узором ближе к рукояти. — Я обещаю, — Керана улыбнулась. Кинжал под углом вошёл в грудь у самого края нароста, нащупанного под кожей губами за неимением пальцев. Роуз не сдержал измученный крик и вновь вцепился в чужие обнажённые плечи так отчаянно, что по гладкой белизне потекла бледно-алая полосочка. Керана действовала грубо: не из ненависти или злости, а потому что тёмно-малиновая кровь липкой клеёнкой залила её руки по локоть. И ничего во всём мире не было, кроме распоротой груди, горячего влажного мяса и тоненьких острых корней, вплетённых в рёбра. Впрочем, чем дольше Керана резала, тем лучше понимала, что это было ей не по силам. Роуз лежал с закрытыми глазами, дыша с трудом, через раз. Кожа отрывалась, обнажая мясо, и его Керана также срезала, тщась обнаружить акроиды. Она вскрыла плоть до бледных пятен костей и только тогда увидела крохотные кристаллики, как тоненькие корни, — слишком глубоко в ребре. Окровавленные руки замерли. Керана подумала: если она раздробит кости, их заменят собой акроиды, но тогда корни они пустят в следующий раз в самое сердце. Проткнут алый мешочек — и он прекратит биения. Она с надеждой обернулась в сторону того мрака, где должен был отдыхать Самаэль. Он, скрестив руки на груди, стоял прямо за ней — сколько уже? Наблюдал пристально и бесшумно. Керана выпустила из ладоней кинжал на пол и пролепетала: — Помоги ему. Теперь уже Самаэль не двинулся, остался суров. Но он и Керана были совсем разными, потому Самаэль быстро сдался под металлическим блеском в испуганно открытых глазах: так выглядела маленькая Шестая в пустырях, взявшая на себя не своё право, но точно не холодно-бледная Смерть. Он навесной скалой также присел перед Роузом и прижал его поломаное агонией тощее тело к полу. Взгляд быстро скользнул по порезам, что упорно затягивались. Самаэль кивнул и достал из-под куртки небольшой изогнутый ножик, но перед тем, как приступить, бросил куда-то перед собой: — Мы должны будем объединиться с Алыми Псами. Вернём тело Уилла и отправимся за последним листом — к Беньямине. — Они не примут... — Не забывай, я знаю Беньямину. К тому же, после нашей встречи с той рыжей девушкой Алые Псы думают, что я «опыт Уильяма Фишера». С такой историей мы сможем остаться как заложники в глазах Псов, и союзники — для Беньямины. Самаэль держал лезвие над неподвижным телом. Дыхание Роуза затихало, а затем он делал судорожный вдох, от которого страшная боль пронизывала каждую клетку. Керана хорошо, хорошо понимала, что от неё ждали согласия; что ей пригрозили смертью Роуза. Она могла бы солгать, дабы сохранить его жизнь ещё на пару дней, — но менее всего ей хотелось обманывать Самаэля. Потому ухмыльнулась неуместно и отчеканила: — Я убила Алых Псов. Рука Самаэля дрогнула. Он так и не обернулся и даже не бросил в её сторону взгляда, —может, от отвращения, какое он питал и к безумию своего «Уилла»,— но спросил единственный возможный вопрос в этой ситуации, на что получил ответ: — Тебя забрали солдаты. Я оказалась в Бетонотишье, а затем у Алых Псов. Они видели меня и зверьё ещё год назад и знали, что мутанты успокоятся, если я окажусь рядом с ними. — Псы стояли за тобой? — Самаэль спросил мрачно, вспоминая нечто своё. — Я знаю, что это напоминает и тебе вранной вечер. А может, события, произошедшие чуть ранее. Чего ещё ты мог ожидать от меня, Самаэль? Я сделала то, чего не смогла сделать тогда. — Нет, — он прорычал. — Ты повторила то, что сделала тогда. Керана умолкла. Роуз вновь сделал глубокий вдох, перемешанный со слабым криком, и стал хвататься за края её куртки, будто ища спасения. Где-то снаружи обвалилось здание. — Уилл всегда и во всём был прав, — Самаэль покачал головой. — А я ошибался — как всегда; и именно я отчего-то должен платить и за свои ошибки, и за твои с Уиллом. Можно было подумать, что сейчас Самаэль поднимется с колен и уйдёт. Но он вонзил в грудь Роуза странной формы нож и медленными заученными движениями стал вынимать из рёбер вросшие края акроидов, щурясь так, будто огромных усилий стоило разглядеть хоть что-то. Керана поглощала памятью каждое сокращение мышц и каждый взмах лезвием. Со временем дыхание Роуза выровнялось. Самаэль передал странный ножик Керане и говорил, что им нужно было особенное вещество, дабы заделать трещины в костях и не позволить в них вновь вырасти акроидам. Раздобыть его можно было лишь в лабораториях, где держали других акроидных, — это было невозможно. Роуз не мог долго жить — не мог долго оставаться хоть сколько-нибудь схожим с человеком. Керана всё-таки спросила у Самаэля, сколько психу было лет, а мужчина ответил холодно: «Удивительно много, как для акроидного в своём уме и всё ещё с человеческим телом». Роузу было двадцать лет, когда он умрёт, — и это чертовски много для мутанта; и это самое лучшее мгновение его жалкой жизни, за исключением, может быть, одного. Самаэль ушёл, не поднимая на Керану глаз, и она, оставшись с Роузом, понимала, что мужчина оставил её; что он был страшно разочарован. Самаэль ведь сам однажды просил её остановить Алых Псов: какими способами они должны были воспользоваться, если не убийством?! Неужели ей нужно было положиться на него всецело, несмотря на то, что мужчина не посвятил её в свои планы? Керана и сама впадала в ярость и только мирно дышащий Роуз и дрожащие его ресницы странным образом успокаивали бурю внутри. Очнулся он через полчаса от похлопываний по щекам чем-то холодным и металлическим — это были протезы Кераны. Её бледное лицо над ним, как вспышка света, ухмыльнулось. Сигарета меж зубов и удушающий дым — объял. Осипший голос проскрипел: «Попросила бы тебя остаться здесь, если бы не знала, что ты последуешь за мной».       Стояла невиданно светлая ночь: если бы не снежные облака, можно было бы после стольких лет наконец разглядеть настоящее небо, мириады звёзд и ласковый лик луны. Строений по дороге становилось всё меньше и некоторые из них были покрыты трещинами от дрожи земли. Огромная площадь должна была раскинуться уже за поворотом — Керана очень спешила. Багровый воздух был тяжёлым, плотным, как будто приходилось вдыхать клочки материи. В жилах неизменно что-то билось, хрустело, перекатывалось... В сердце покалывало, а кости казались пластилиновыми. Разорванное на клочки лженебо собиралось воронкой над чем-то, укрытым, как стенами, густым-густым туманом оттенка то алого, то аметистового, то совсем прозрачного. — Оно притягивает все частицы акроидов, — Керана заключила вслух. Роуз прихромал, поровнявшись с ней, и бросил в сторону тумана печальный чёрный взгляд. — Из Бездноподобия взросло Древо. Вот почему трясётся земля — оно выбралось. Теперь... уже очень поздно. Керана не ответила, ибо заметила перед самым туманом устрашающий силуэт Самаэля: он беспомощно оглядывался на свежие следы крови (от тела Уильяма Фишера) и всё тщился пройти в туман, но каждый раз делал шаг назад, будто его обжигало пламя. Роуз сделал шумный вдох. Он бросился вперёд со всех ног — становился всё дальше, и хотя Керана побежала за ним, псих исчез за стеной тумана. Самаэль своими мутными, почти ничего не видящими глазами проводил Керану, когда та бесстрашно ступила внутрь. И это был ещё один маленький конец.

***

      Плотная дымка окружила: стала со всех сторон сжимать, облекла каждый клочок кожи и показалось, что не только кровь остановилась в жилах, прижавшись к стенкам сосудов, но и всё тело замерло где-то в небытии. Было очень темно и только края тумана периодически поблескивали аметистовым, а ещё падали белые снежинки и таяли, так и не коснувшись земли. Бездна, в которой шёл снег, — Керана на мгновение забылась и подумала, что оказалась в том месте из легенд, которые человечеству поведали акроидные. «Но в той Бездне, — она вспоминала. — ползёт Безднопленённый Бог в поисках хвоста проглотившего половину Его тела Бесконечного Змея». Идти пришлось некоторое время: несколько минут или вечностей. Ближе к центру окутанной туманом территории аметистовые проблески собирались в нечто, отдалённо схожее с силуэтом. «Если это правда Бездна, то где же тогда Бог?» — Керана спросила и двинулась дальше. К силуэту. Он принадлежал не белой собаке, но это был и не человек. Уловить его образ цельным было невозможно: он держался только с краю зрения, как то делала белая собака, и мозг сам дорисовывал контуры тела. Керана поворачивала голову — силуэт оставался где-то сбоку. Казалось, он улыбался, согнувшись сильно вперёд, и глаза блестели аметистовыми слезинками. На отдающую гниением кожу падал снег... Керана подумала: «Ты — Бог?» Голос из ниоткуда и отовсюду, из головы, со лженеба и из-под земли ей ответил: «Бог, да не твой». Тогда Керана, переступив через разрушенную ограду, подошла ближе к Бездноподобию, хотя дыры в земле там уже не было. Образ чужого Бога был собран из первоисточника; туман состоял из него; и из чистого первоисточника по крупицам собралось пульсирующее живое Древо прямо перед ней. Только ладонь протянуть бы — и коснуться аметистовой коры, что отражала в себе историю целого мира. Её Керана точно почувствует даже металлом протезов. Она наклонилась чуть вперёд и дикий порыв сам притянул её руки вплотную; пальцы сами сжались на коре, но держали не её. Они вцепились в рёбра на распоротой груди. Древо стояло непоколебимо, но вместе с ним, как бы сквозь него, Керана всё ещё видела пустое Бездноподобие и Бога, который вот-вот упал бы вниз, если металлические пальцы не впились бы в рёбра на голой груди. Кости хрустели под пальцами, отрывались, как сухие ветви дерева, по щепкам. Бог улыбался акроидами вместо гнилых зубов. Он обхватил чужие запястья ладонями, с которых слезала кожа, потому по всему телу ударило электричество. Из глаз брызнули слёзы. «Чей ты Бог?» — Керана спросила молча. «Ничей; а Бог — Мой; а Я — Посредник, — Бог ответил. — И до того, как ты родилась, Я стоял здесь же. И бежал...» Керана сжала его рёбра крепче, отчего они стали ещё сильнее крошиться, а тело Бога дрогнуло в некотором экстазе и оказалось чуть глубже в Бездноподобии. «Ты принадлежишь акроидным?» На это Посредник ответил: «Они — Мне. И они придут за тобой, и ты будешь на законном месте. Люди создали и тебя, и Меня, ведь Я — тебя, и Я создал "Феникс", потому и тебе туда дорога». — Что за «Феникс»? — Керана спросила вслух, хотя голос принадлежал не ей. — Твоё начало. Прошлое человека, к которому хотел было уйти твой большой друг; прошлое беременной женщины. Твоё начало. Украденные жизни и имя. Оторванные рёбра оказались в окровавленных то ли тёмно-малиновым, то ли аметистовым руках Кераны. Посредник не упал вниз — он, казалось, завис в воздухе. В теле Древа. — «Феникс» заберут тебя. Они и человек во главе белых кровавых коридоров — они все покажут тебе, как взрастить Древо сквозь лженебо. Следуй за белой собакой и дальше, бледная убийца. Керана одновременно расплакалась от ужаса и осталась холодна, как мрамор во льдах. «Феникс» и Бертрам Радклифф? Древо? Белая собака? Она спросила, задыхаясь и зная, что знал это только Посредник: — Кем был Уильям Фишер? — Его вела белая собака, как и тебя. Вела к моему Богу: взрастить Древо и вызволить Его из Бездны. Посредник не пал вглубь Бездноподобия — Он растворился вместе с Его оторванными рёбрами. Вновь порывом Керану вытянуло из тумана, а всё тело горело, точно объятое пламенем — агонией? Кричать она не могла. Дымка выплюнула её наземь. Снежные облака расходились, обнажая необъятную глубокую синеву — и мириады белых пятен света. Небо, настоящее, укрыло антрацитовым крылом всю землю, а та тряслась и рушила здания, и расширяла исполненные яда разломы. Керана приподнялась на локтях и закинула потяжелевшую голову ко стоящему перед ней нечеловеку. Он был в людской крови и сжимал обломок ребра, как кинжал. Несчётное количество звёзд и глубокая синева ночного неба сделали Роуза другим: кожа его стала молочной, как огоньки наверху, из волос и глаз исчез малиновый оттенок и даже оскал обратился в мягкую улыбку, точно контур полумесяца. Мир был синим. Настоящим — почти впервые на памяти. Роуз присел перед Кераной и аккуратно, почти любовно поставил на асфальт ребро. — Та девушка пыталась скинуть Уильяма в Бездноподобие. Она изуродовала его. Я схватил его за рёбра. Я не смог удержать. Ребро — всё, что осталось. Бог не простит меня... — Кто та девушка? — Яна. Ближайшая подданная Бертрама Радклиффа — так она представилась, когда стояла у Древа, держа труп Уильяма. Потом обернулась на меня и скинула его под корни... Я бросился за Уильямом, а она ничего не сказала, кроме чего-то странного: «Ребро Бога ищут псы». И исчезла... Тело Уильяма я не удержал — не за кости, не за его хрупкие... человеческие кости. Керана вперилась взглядом в кровавое ребро. Странно, но имени было достаточно, чтобы вспомнить: Яна Хитсон приходила в пятый спецотряд от имени Бертрама и долго-долго изучала всю их работу, затем много-много направляла «Воронов». Зачем же и теперь сам Бертрам Радклифф её руками вмешивался в дела Кераны? С самого начала он был рядом. Спросила у себя она другое, ведь вдали показался отряд Алых Псов и связанный Самаэль. Они, эти люди, которых не покидала надежда, влачили его по земле за собой и двигались точно к Керане, к Роузу и к ребру Уильяма Фишера на заснеженном асфальте. Под глубоким синим небом и молочными пятнами звёзд, перед аметистовой дымкой и на трясущейся земле...