Сердце в банке

***

      Минхо смотрит в стену своей кухни. Рядом с ним по-прежнему размеренно бьётся сердце, и эти размеренные удары — единственное, что удерживает его в настоящем, в реальности, не даёт ему сойти с ума. Он совершенно парализован, до побелевших костяшек вцепившись в ткань штанов.       Конечно же, он вернулся. Побежал назад среди осколков бетона, пока пламя лизало всё, до чего могло дотянуться. Он прибежал и не нашёл ничего — ничего, кроме мёртвых сотрудников Coretech и половины крыла Феликса. Больше ничего. Их здесь больше не было, или же они были погребены под обломками.       Минхо понял, что ему нужно убираться, когда вдалеке, медленно приближаясь, завыли сирены. И вот теперь он дома, пялится в стену в ожидании ответа — хоть чего-нибудь. Он не может ни на чём сосредоточиться, ничего не может делать, кроме как повторять слова Чана у себя в голове, смотреть в стену и ждать.       Он отправил Хёнджину множество сообщений, даже пытался звонить. Номера Чана у него больше нет, — уже очень давно — так что связаться с ним напрямую он не мог. Ожидание — это настоящая пытка. Минхо кажется, что он в любую минуту может сойти с ума, но от того, чтобы сейчас же вломиться в их маленькое убежище, его что-то удерживает. Может, здравый смысл. Последние крупицы гордости, что у него ещё остались.       Наконец, через двадцать минут приходит сообщение. Минхо лихорадочно хватает телефон, снимает блокировку — написал Хёнджин. У Минхо трясутся руки, когда он открывает сообщение, страшась самого худшего.       «Он жив».

***

      По-прежнему идёт дождь. Минхо направляется не в убежище, нет: ему кажется, что Чана он там не встретит. Каждый раз после «работы» они делали кое-что: сидели на крыше здания рядом с убежищем и размышляли, что у них получилось, а что провалилось. Минхо знает, что если где и найдёт Чана, то только там. Если тот вообще в состоянии подняться по лестнице.       Минхо открывает дверь на крышу. Это старая больница, которой не пользовались уже целую вечность, как и многими другими зданиями в этой части города вдали от центра. Он оглядывается, сердце бьётся где-то в горле, пока он не узнаёт вырисовывающийся на фоне ночного дождливого города силуэт. Минхо замирает. Зачем он сюда пришёл? Что он здесь делает? Пришёл просто его проведать? Что ж, он жив, так что…       — Ты мог бы присесть рядом.       Мог бы. Минхо тихо и осторожно подходит к Чану со спины. Тот сидит на краю здания, прислонившись к ограждению, даже несмотря на то, что моросит дождь. Для него это обыденность — почти что священная. Раньше он приходил сюда посидеть и проветрить голову, и в то время… в то время Минхо сидел рядом.       Минхо садится, не смея сесть так же близко, как делал это раньше, и бросает взгляд на Чана, который смотрит на неоновые огни вдалеке. Его кожа подсвечивается розовым, на ней несколько залатанных ран, но в остальном, кажется, всё хорошо. Минхо опускает взгляд чуть ниже и замечает под майкой кусок марли.       — Ты в порядке? — спрашивает он.       Чан кивает, но тут же морщится, стоит ему двинуть левой рукой. Той, на которой искусственное запястье.       — В порядке. Пролетел пару метров и вывихнул левую руку, получил парочку ожогов. Но я в порядке. Все в порядке, что удивительно.       — Что случилось?       — То же, что и с тобой.       Просчёты. Чересчур поспешные решения. Безмозглая храбрость. Минхо кивает. Он не знает, что сказать. Чан в порядке, ему следует уйти, у них больше нет ничего общего, почему он вообще сюда пришёл?       — Давно мы здесь не сидели, да?       — Давно, — бормочет Минхо. Он не способен уйти, знает это. Ему неизвестно, что это за невидимая ниточка тянет его к Чану, но вот она здесь, и даже прочнее, чем когда-либо. В его голове так много мыслей, что он не знает, что с ними делать. Просто… Просто всего так много, очень-очень много всего. Почти чересчур. Минхо чувствует, как в нём что-то ломается.       — Город совсем не изменился. Всё такой же.       Минхо мычит. Город и правда выглядит как и раньше.       — А ты? Ты изменился?       — Ты же знаешь, что да, — бурчит Минхо, глядя на Чана, который по-прежнему смотрел на спокойную как никогда панораму города.       — По мне, так ты мало изменился.       Чан, наконец, смотрит на него. Минхо хочет его покусать, и он не уверен, каких именно укусов ему хочется. Чан выглядит грустным. Он всегда выглядит грустным, когда смотрит на Минхо. Как же невероятно сильно Минхо это ненавидит.       — В смысле? — спрашивает Минхо, отказываясь отводить взгляд от Чана и первым разрывать зрительный контакт.       — Ты по-прежнему ненавидишь проигрывать. Ты до безобразия любопытный. Упрямый. И ты здесь.       Минхо сглатывает и проигрывает: отводит взгляд. Он это ненавидит, ненавидит, что Чан прав, ненавидит проигрывать и ненавидит этот искренний любящий взгляд. А ещё он ненавидит то, что он не… не ненавидит это всё на самом-то деле. И не думает, что когда-либо ненавидел. Просто… граница между ненавистью и чем-то совершенно иным — чем-то таким же сильным — слишком тонка. И Минхо всё перепутал.       — Прости, что прогнал тебя.       — Ты не…       — Прости, что сделал тебе больно, Минхо.       — Перестань! Хватит! — рявкает Минхо, но совсем не так, как раньше. Чан закрывает рот, поражённый внезапным порывом Минхо. Тот делает глубокий вдох. — Хватит. Перестань извиняться. Всё уже сделано и давно прошло, никто из нас ничего с этим не поделает. Ты не виноват.       Минхо впервые признаётся в этом Чану. Тот немного удивлён, и возможно, Минхо знает, что Чан не перестанет себя винить, что бы ему, чёрт подери, ни сказали. Но по крайней мере он может дать Чану знать, что не винит его.       — Ты не виноват, — повторяет Минхо в этот раз чуть тише. — Никто не виноват.       — Но…       — Никаких но. Я устал каждый раз это обсуждать. Меня тошнит от твоих извинений, и с меня хватит того, что ты во всём винишь себя. Это я побежал в то здание, когда ты сказал, что ещё не готов. Либо мы оба виноваты, либо не виноват никто, и ты хорошо меня знаешь, чтобы понимать: я ненавижу тащить на себе такой груз.       Минхо словно признаётся в чём-то важном, и они оба это знают. Его так называемая ненависть была основана на том, что Чан его «подорвал», когда на самом-то деле это не так. Или же подорвал, но там всё равно было замешано множество других вещей. Так что у Минхо теперь нет причины его ненавидеть, и им обоим это известно.       Если то вообще была ненависть. Минхо вовсе не думает, что это была она. То было разочарование, сдуру принятые решения, приведшие к боли, а боль в свою очередь привела к гневу. Это он ушёл и с тех пор ничего, кроме боли, не испытывал. Может, Минхо глупый, чёрт, да не может, а так и есть. Минхо и правда болван и понимает это только сейчас.       — Если кому и нужно извиняться, так это мне, — бормочет Минхо. Он смотрит вниз: не знает, как посмотреть Чану в лицо, вот и не смотрит.       — Нет, не нужно.       — Нужно. Прости меня. Я не… Я не ненавижу тебя, Чан. Не думаю, что когда-нибудь по-настоящему тебя ненавидел.       Ну вот. Минхо чувствует комок в горле, слёзы почему-то щиплют глаза, и он благодарен каплям дождя, что текут по лицу и мочат волосы. Минхо знает, что ему за многое нужно извиниться, и это будет лишь началом. Но это хотя бы начало. Чан ничего не говорит — пока ещё.       Но придвигается ближе, словно сокращая созданную годами пропасть между ними. Они соприкасаются ногами, Чан берёт Минхо за руку. Прикосновение кажется чуждым, словно пересекаешь некую границу, но Минхо не убирает руку. Ладонь Чана тёплая, он переплетает их пальцы, и Минхо ненавидит то, как идеально они друг другу подходят.       Нет. Не ненавидит. Это что-то другое, что-то… приятное, то, от чего Минхо пытался отстраниться все эти годы.       — Как там сердце? — спрашивает Чан. Минхо шмыгает носом, какой же это сейчас абсурдный вопрос.       — В банке. Бьётся.       — Сколько стоило?       — Восемь тысяч.       — Почему ты вообще его купил?       — Не мог вынести мысли, что оно будет у кого-то другого.       Слова срываются с губ Минхо быстрее, чем он успевает их остановить. На самом деле он об этом не думал, но если подумать сейчас… это правда. По крайней мере похоже на правду.       — Помогло? Заменить его? — спрашивает Минхо прежде, чем успевает признаться в том, в чём признаваться не хочет. Чан вновь морщится, чуть сжимая руку Минхо.       — Нет.       — Это ведь химия мозга.       — Ммм.       — Почему ты вообще от него избавился? Ты же всегда говорил, что сердце — это единственное, что отличает нас от роботов. А теперь у тебя механическое.       Чан немного размышляет над ответом, после чего вновь смотрит на Минхо. В его глазах печаль. Взляд тёплый.       — Ты уже слышал. Разбитое сердце.       — Это не ответ.       — Устал из раза в раз собирать душу по кусочкам после того, как ты говорил мне отвалить. В последний раз было больнее всего, когда ты сказал, что ненавидишь меня.       Так Минхо и правда является причиной разбитого сердца. Думать дальше над тем, что это значит, ему не нужно.       — И ещё доктор нашёл у меня что-то в сердце, от чего я мог умереть через пару лет, так что…       — Блять, ты издеваешься? — шипит Минхо со слезами на глазах, он не знает, что ему делать, он, он не знает, что делать, как жить со всей этой виной!       Поэтому он делает то, что делал раньше, — по какой-то странной и до сих пор неведомой ему причине, вот только он чувствует, что так будет правильно. Он поворачивается — совсем чуть-чуть — к Чану и прижимается головой к его плечу, чтобы подавить пробегающую по телу дрожь и грозящие пролиться слёзы. Чан издаёт смешок, отпускает руку Минхо и приобнимает его.       Странное чувство. Правильное чувство. Минхо ужасно растерян и чувствует себя виноватым.       — Прости, — снова бормочет он, вновь и вновь повторяя это слово, ведь в нём что-то наконец-то сломалось. Он извиняется за все эти годы, за все плохие слова, которые говорил Чану, и знает, что этого никогда не будет достаточно, сколько бы раз он это ни повторял. Ему тошно от этого. Тошно от самого себя. Чан обнимает его крепче, чуть поворачиваясь для удобства.       — Перестань, — успокаивает он. — Всё хорошо, оно же в безопасности, у тебя. Там, где и должно быть.       Минхо шмыгает носом. Он ненавидит чувствовать себя таким уязвимым и знает, что Чану это известно.       Чан ждёт, пока рыдания Минхо стихнут, после чего отпускает его, чтобы снова взять за руку. Минхо старается вытереть капли дождя и слёзы, и почему он вообще плачет, он не знает, но Чан вновь так нежно на него смотрит, и Минхо это ненавидит. Нет. Не ненавидит.       — Знаешь, моё предложение всё ещё в силе. Можешь присоединиться к нам в любое время, — говорит Чан с каплей надежды во взгляде. Минхо закатывает глаза, а после шмыгает носом — его холодность напускная, да и давно уже разоблачена, но он ничего не может с собой поделать. Он знает, что за этим предложением стоит нечто большее. Просто знает.       — Ты не хочешь, чтобы я возвращался. Со мной сложно, — всхлипывает Минхо. И это тоже правда.       — Знаю, — очень нежно говорит Чан. У Минхо щемит в груди.       — Я ужасный. Упрямый — ты сам это сказал. Я сделал тебе больно.       — И я бы ничего не хотел менять.       — Неправда.       Минхо пытается отстраниться, но Чан быстрее. Он обхватывает ладонями щёки Минхо, заставляя взглянуть на себя. Металл левой руки холодит кожу Минхо, но правая рука тёплая и мягкая.       — Правда, Минхо. Я знаю, что с тобой порой сложно. Но ещё ты невероятно умный и стойкий, не говоря уже о том, какой ты находчивый. Я знаю тебя, Минхо, и всё равно каждый божий день хочу, чтобы ты вернулся. Без тебя всё не так, просто не так. Мы оба это знаем.       Быть может, и знают. Быть может, Минхо и правда это знает. Эти годы были одинокими. Эти годы были кошмарными.       — Ладно. Но я всё ещё не верю в падение Coretech, — бурчит Минхо. Чан смотрит на него какое-то мгновение и разражается лёгким и полным радости смехом. Минхо давно его не слышал и понимает, как по нему скучал, по-настоящему скучал.       — Знаю. Знаю, что не веришь.       — И я хочу свою прежнюю зарплату.       — Это мы можем организовать, и, может, даже чуть больше.       — И ты будешь помогать мне с моими заказами.       — Если у меня будет время.       — И твоё сердце останется со мной.       Смех Чана медленно сменяется улыбкой. Не грустной — нежной. Счастливой улыбкой, от которой у Минхо в груди порхают бабочки.       Какое-то мгновение он всматривается в мерцающие огоньки в глазах Чана, а после Чан его целует. Минхо почти — почти — пугается, но тут же успокаивается, прикрывает глаза и расслабляется в объятиях Чана. Поцелуй на вкус как дождевая вода и сажа, каким Минхо его и представлял — и да, он представлял, хоть пока и не признается себе в этом. Он хватается за куртку Чана и притягивает его ближе, словно это вообще возможно.       Это… правильно. Минхо чувствует, как внутри что-то встаёт на своё место, словно все эти годы он чего-то искал. Быть может, так и есть. Быть может, Минхо обрёл внутренний покой — прямо здесь, в объятиях Чана, ощущая его губы на своих. Что-то нереальное. У него от этого кружится голова, от Чана кружится голова.       И Чан делает его таким невероятно… счастливым?       Когда они разрывают поцелуй, Минхо тяжело дышит и улыбается. Чан ещё раз целует его губы, потом — лоб, снова заключая в объятия и подтягивая ближе к краю здания. И так и должно быть. Вот где место Минхо. Чёрт, какой же он глупый, что столько лет боролся со всем этим.       — Хорошо, — улыбаясь, говорит Чан, после чего ещё раз прижимается к щеке Минхо в целомудренном поцелуе, словно хотел сделать это уже целую вечность. Возможно, так и есть, думает Минхо. — Хорошо. Моё сердце останется с тобой, а ты останешься со мной.       — Ладно, — бурчит Минхо в объятиях Чана, вздыхая и расслабляясь в его руках. Им обоим потребуется немало времени, чтобы поладить и заново привыкнуть друг к другу, он знает это. И Минхо потребуется немало усилий, просто чтобы… позволить себе быть и подпустить к себе Чана. Но они со всем справятся. Минхо знает, что справятся. — Ладно. Договорились. Я останусь с тобой.