Петля

Когда Дилюк просыпается, в комнате еще темно. Рассветное солнце только-только начинает раскрашивать небо за окном. Он открывает глаза и замечает, что что-то не так. В полусне он не может понять, где находится. Что-то важное ускользает от него. И тут он вспоминает. Вчерашний вечер, разговор, Кейю, секс. Он вспоминает и не может поверить, что все это действительно происходило. Дилюк садится и видит лежащего рядом Кейю. Тот спокойно спит на самом краю большой кровати. Надо уйти. Тихо, чтобы не разбудить. Очень остро Дилюк осознает, что не сможет сейчас смотреть брату в глаза. Что он ему скажет? Страх парализовывает. Вдруг, проснувшись, Кейя сочтет произошедшее ужасной ошибкой? Вдруг ему это покажется мерзким и неприятным? Дилюк ведь почти заставил его. Он шантажировал его. Что если Кейя согласился вопреки своей воле? Может, он совсем не хотел всего этого? Дилюк тихо встает. Кейя говорил, что ему тоже хотелось. Что он был влюблен уже давно. Он сказал бы, если бы ему не нравилось. Так ведь? Дилюк старается верить. Ему безумно хочется, чтобы это было правдой. Он выходит из комнаты, прикрывая за собой чуть скрипнувшую дверь. Заходит к себе и падает на кровать. Вдруг что-то изменилось? Даже если в моменте Кейе и правда хотелось, вдруг сегодня он подумает, что они все-таки поступили неправильно? А может, Дилюк сделал что-то не так? Он ведь совсем ничего не умеет, ничего не знает. Его опыт сводится к одному лишь случаю, вспоминать о котором невозможно противно. Дилюк едва не потерял голову от желания. Слышать чужие слова в тумане было ужасно тяжело. Вдруг он где-то ошибся? Вдруг сделал неприятно или больно? Что если Кейя разочарован? А даже если нет… Дилюк утыкается лицом в подушку. Никуда не уходит простая правда: то, что они совершили, неправильно. Так не должно было быть. Они должны были быть братьями, которые любят друг друга, как родственники. А не спать вместе. Дилюк вдруг понимает кое-что. Понимает, и от себя становится тошно. Он лишь хотел проверить. В тайне даже от себя он надеялся, что испытает отвращение. Он надеялся, что ему это не понравится. Ему казалось, что тогда он убедится, что с ним все нормально. Это просто временное помешательство и на самом деле секс с братом его никогда не интересовал. Какая же он мразь. Он ведь просто использовал Кейю. Игрался его чувствами, рассчитывая потом выкинуть на помойку. Лишь бы оказаться нормальным. И хуже всего то, что ему понравилось. Он был целиком поглощен своим удовольствием. Больше всего ему хотелось только зайти еще дальше. Просто чувствовать чужой запах, просто доставлять наслаждение — этого недостаточно. Этого мало, невыносимо мало. Дилюк сжимается на кровати в комочек и едва может дышать. Он мерзкий и отвратительный, и ничто этого не изменит. Его грязную душонку не излечить. Как он может смотреть на Кейю теперь? После всего, что произошло, разве может он сказать ему “доброе утро” и сделать вид, будто все нормально. Если бы брат только знал, какой Дилюк внутри безобразный, никогда бы не сказал, что любит. За что его любить? Кейя всегда любил упрекнуть его в глупости, вспыльчивости и излишней педантичности. Дилюк сильный, только толку в этом? Лучший фехтовальщик Мондштадта, а решения за него всегда принимал брат. Когда они работали вместе, лишь Кейя мог составить такой план, чтобы все сработало идеально. Когда Дилюк стал путешествовать один, то чувствовал, будто лишился рук. Его стратегии не работали хорошо, тактики часто шли коту под хвост и приходилось действовать по ситуации. Он был на волосок от провала миллионы раз. А вот Ордо Фавониус, он уверен, даже не заметили его потери. В конце концов, за них двоих всегда думал Кейя. Дилюк был заметнее: талантливый сын богатейшего человека в городе. Все то, что они с братом делали вместе, приписывали в заслуги одному Дилюку. Но после его ухода вряд ли изменилось хоть что-то. Кейя не сильно хуже, как боец, но значительно умнее. Его планы работали, когда в них участвовал Дилюк, и продолжают работать без него. Талантливый стратег всегда важнее умелого воина. Все, что у него было, Дилюк потерял. Не смог спасти отца, на долгие годы настроил против себя брата. Даже винокурней он больше не в состоянии заниматься. Глядя на него сейчас, что бы сказал Крепус? Ужаснулся бы, да и только. Может, вздохнул бы с жалостью. А после того, что произошло вчера… Дилюк боится думать о том, как отреагировал бы отец, если бы узнал. Трусливо он надеется, что Крепус не смотрит на него с Селестии, кривясь в отвращении. Отец никогда бы не одобрил того, какие чувства его сын испытывает к приемному брату. Крепус растил Кейю, как родного ребенка. Он пришел бы в бешенство. Дилюк не замечает, как встает солнце. То, сколько времени прошло, он обнаруживает лишь тогда, когда слышит стук в дверь. Та открывается, как всегда, без его разрешения. На пороге Кейя в идеально выглаженной одежде, с аккуратно уложенными волосами. Безупречен, как и всегда. Ничто в его внешнем виде не намекает хоть на малейшую растерянность. — Ты утром убежал? — спрашивает беспечно. Молчит несколько секунд и, не получая ответа, продолжает: — Не важно. Я только пришел отвести тебя в ванну. Дилюк старательно отводит взгляд. Ничего не говорит, лишь кивает и поднимается с кровати. Меньше всего ему хочется сейчас куда-то идти, но с положением дел он уже смирился. Если Кейя от него чего-то хочет, он будет делать. В молчании они доходят до ванной. Дилюк закрывает дверь и выдыхает. Рядом с братом ему невероятно тяжело. Кейя ведет себя так, будто ничего не случилось. Следует ли Дилюку делать так же? Он раздевается и шагает в воду. По Кейе ничего не ясно. Почему он вдруг решил делать вид, что ничего не было? Обычно он первым начинает диалог, когда хочет что-то обсудить. Ему все-таки не понравилось? Он хочет забыть это все, будто сон? Дилюка гнетет эта неизвестность. Но и начать разговор сам он не может. Он просто не знает, что сказать. Он заканчивает мыться, зовет Кейю. Тот заходит и, как обычно протягивает бритву. И тут что-то щелкает в голове Дилюка. Он берет лезвие, раскрывает его и понимает, что не может. В его голове картина бритвы у горла. Он ведет ей по коже, медленно разрезая. Расходятся мышцы и сухожилия, не выдерживают хрящи гортани. Не прекращая, бьет наружу кровь из артерий. Он почти чувствует эту невыносимую боль. Страх сковывает его. Он протягивает бритву Кейе: — Я не могу, — хрипит тихо. — Я могу помочь, если тебе сложно. Какое-то время Дилюк думает, потом несмело кивает. Все будет хорошо. Если это сделает Кейя, все будет в порядке. Они становятся друг напротив друга. — Не обещаю, что будет идеально, — говорит брат, нанося на лицо и шею Дилюка средство для бритья. — Я в первый раз брею не себя. — Ничего. Кейя начинает. Очень аккуратно, совсем медленно ведет лезвием по правой щеке. Впрочем, его руки не дрожат и кажется, что он вполне спокоен. Потихоньку расслабляется и Дилюк. Страшные картины больше не стоят перед глазами. Кейя до гладкости выбривает одну щеку, потом вторую. Свободной рукой мягко разворачивает чужую послушную голову в нужную сторону. Дилюку кажется, что он впервые спустя долгое время доверяется кому-то настолько сильно. Его жизнь сейчас буквально в чужих руках. Он не успеет даже пискнуть, если Кейя захочет его убить. Умелая рука сделает все так, что Дилюк истечет кровью прежде, чем осознает произошедшее. Но он доверяет Кейе. Доверяет больше, чем себе самому. И движение лезвия на его шее успокаивает, не вселяя и толики страха. Все заканчивается. Дилюк умывает лицо и шею. — Что-то случилось? — спрашивает Кейя, когда они выходят из ванной. — Нет, — едва не сорвавшимся голосом врет Дилюк. — Все нормально. Кейя смотрит на него каким-то нечитаемым взглядом, но ничего не говорит. Они расходятся. Еще полчаса Дилюк проводит, лежа на своей кровати и разглядывая потолок. Ну и зачем он соврал? Это ведь был их шанс поговорить. Но Кейя молчит о произошедшем. Вдруг он и вспоминать не хочет? Это мучает похлеще любых других мыслей. Брат приходит за ним. Они идут на завтрак в полной тишине. От тревоги Дилюк не может засунуть в себя и кусочек еды. — Съешь хоть что-то, — хмурится Кейя. Дилюк пытается. Кладет в рот кусочек яичницы, жует. Проглатывает через силу. Есть не хочется. Ничего не хочется. Только лежать и, желательно, спать без лишних мыслей. Но Кейя смотрит на него пристально, и Дилюк делает новую попытку поесть. Кусок застревает в горле, он кашляет. Когда, наконец, может сделать вдох, Кейя выглядит слегка встревоженным. — Обещай, что поешь в обед, — говорит строго. — Хорошо. Они встают из-за стола, идут наверх. Когда Кейя уже собирается заходить в свою комнату, Дилюк неловко хватает его за рукав: — Подожди. — Что такое? — оборачивается брат. — Мы… можем поговорить? — слова с трудом выходят из горла. — Все-таки что-то случилось? — качает головой Кейя. Они заходят в комнату Дилюка. Как и прежде, садятся на кровать. На несколько секунд затягивается молчание. Кейя вздыхает: — О чем ты хотел поговорить? У Дилюка перехватывает дыхание. Он должен. Иначе он сойдет с ума. — Тебе… не мерзко? — Из-за чего? — брат выглядит удивленным. — Я о том, что произошло вчера, — Дилюк прячет взгляд. — Ты опять придумал себе какую-то глупость? — в голосе слышится улыбка. — Посмотри на меня. С трудом Дилюк оборачивается, смотрит на красивое лицо. Кейя кладет руку ему на щеку, гладит нежно. — Я сделал вчера хоть что-то, что могло бы заставить тебя так думать? — Нет, — все-таки Дилюк снова отводит глаза. Ему тяжело об этом говорить. — Но ты мог проснуться и подумать, что все же ошибся. — Послушай, я не считаю это ошибкой. Я рад, что это случилось. Дилюк выдыхает. Он хочет верить. Медленно он учится снова доверять чужим словам. Они молчат какое-то время. Дилюк потихоньку успокаивается, но легче ему не становится. Слишком многое еще тревожит его. К несчастью, это замечает Кейя: — О чем ты думаешь? Дилюк вздрагивает. Он не хочет говорить об этом с ним. Но все-таки выдыхает: — Отец не простил бы мне то, что я сделал. Я так не могу. Кейя молчит неестественно долго. Спокойное, мягко улыбающееся до этого лицо чуть искажается печалью. Он вздыхает так, будто старается справиться с собой. — Мы не можем знать, что сказал бы отец. — Я точно знаю, — Дилюк слегка отстраняется. — Ты не помнишь, тебя еще тогда не было на винокурне. У одного из виноделов были… близкие отношения с работником склада. Все знали об этом. Я был еще маленьким и, не понимая ничего, спросил отца. Он сказал, что ему жаль таких людей. Что они больны и никогда не увидят истинного семейного счастья. Он не ненавидел их, но считал ущербными. Тогда он и сказал, что желает мне найти хорошую девушку, чтобы продлить род Рагнвиднров. Дилюку больно вспоминать об этом. Кейя смотрит на него какими-то пустыми глазами: — И что ты будешь делать? — Я не знаю, — Дилюк руками перебирал ткань на рубахе. — Я не могу предать волю отца. Я и так виноват слишком во многом. И в Кейе будто что-то ломается. Что-то злое, и при этом болезненно-отчаянное поселяется в его глазах. — Твой отец мертв, — говорит он жестко. — Он больше не властен над твоей жизнью. Дилюка как холодной водой окатывает. — Да как ты смеешь так говорить… — он смотрит на брата ошарашенно, в собственном голосе слышит гнев. Кейя встает с кровати. Смотрит сверху вниз. — Перестань уже жить желаниями мертвеца. Такое он стерпеть не может. Даже от Кейи, тем более от Кейи. Тот, что даже не явился на похороны, не имеет права говорить хоть что-то о Крепусе. Гнев прорывается наружу: — Ты порочишь память о моем отце, — в голосе нескрываемая угроза. — Память о твоем отце отравляет тебе жизнь, — Кейя отходит, смотрит зло и с презрением. — У тебя вообще есть хоть что-то, кроме нее? Дилюк кипит яростью, но почему-то молчит. Он просто не может ответить. Кейя бросает последнее, будто добивая: — Пора взрослеть, Дилюк. Разворачивается и уходит, резко захлопывая за собой дверь. Дилюк вдруг пугается. Сердце заходится в болезненном ритме. Он хочет позвать Кейю, но слышит удаляющиеся от комнаты шаги. Почему это произошло? Что пошло не так? Он ведь просто хотел защитить отца, почему… Почему Кейя так зол на него? Он ведь всего лишь хотел быть хорошим сыном. Слезы накатывают внезапно. На место злости приходит бессилие. Он падает на кровать и плачет. Почему Кейя так сказал? Неужели ему плевать на отца? Крепус ведь любил его, как родного, так где его уважение? Где ответная любовь? Как он может говорить так? А что он такого сказал? Осознание накрывает внезапно. Крепус мертв, этого не изменить. Кейя видит правду, от которой Дилюк бежит всю жизнь. Отец умер. Его больше нет. Существование его тела и его души давно оборвалось. Дилюк не может прекратить плакать. Слезы текут по щекам, нос забит и приходится рвано хватать воздух ртом. Отец мертв. От него ничего не осталось, кроме могилы на кладбище. Все эти годы Дилюк верил, что память о Крепусе должна жить. Но что это меняет? Это не вернет ему отца. Кому нужна эта память? Отцу она уже ни к чему. Она нужна только Дилюку, чтобы жить дальше. Чтобы знать, как жить дальше. Кейя прав. У него ничего нет, кроме памяти. Он владеет винокурней, потому что так завещал отец. Он защищает Мондштадт, потому что этот долг оставил ему Крепус. Он ненавидит Фатуи, потому что хочет отомстить за отца. Ничего своего у него нет. Кроме одного. Чувств к Кейе. И эти самые чувства его отец назвал бы жалкими и мерзкими. Пора взрослеть. Кейя, наверное, прав. Дилюк бесконечно жалок в своем нежелании жить самостоятельно. Ему не нравится вино, но он продолжает заниматься виноделием. Он презирает Ордо Фавониус, но все еще пытается защищать Мондштадт. И лишь Кейя остается тем, что Дилюк может выбрать самостоятельно. Наверное, брат презирает его. Слабого, глупого, рыдающего по пустякам и неспособного повзрослеть. Насколько он зол сейчас? Дилюк ведь почти сказал ему “я не выберу тебя”. Наверное, это больно. Кейя выглядел так, будто давно хотел сказать то, что вырвалось у него сегодня. Он уже долго наблюдает за тем, как Дилюк рушит свою жизнь. Вдруг дверь приоткрывается. Приходится заставить себя прекратить рыдания. Он не хочет выглядеть еще более унизительно. Но по его красному лицо и опухшим глазам все понятно и так. Заходит Кейя. — Я не собираюсь извиняться, — говорит сразу. — Но оставлять тебя одного опасно. Проходит внутрь и, наверное, не знает, куда себя деть. Дилюк поднимается, утирает слезы. — Я начал понимать тебя, — произносит вдруг хриплым голосом. — Почему ты не пришел на похороны отца. Теперь я знаю. Кейя бросает на него удивленный взгляд, подходит ближе, но не садится. Дилюк продолжает: — Ты должен был выбирать между родным отцом и приемным, но не мог. А когда Крепус умер, тебя это освободило. Поэтому ты не пришел. Не хотел показательно скорбеть, когда чувствовал лишь облегчение. Лицо Кейи смягчается: — Почему ты заговорил об этом? — Я тоже стою перед выбором. Ты или отец. Только вот тебя его смерть освободила, а меня лишь сковала сильнее. Кейя выдыхает. Наконец присаживается рядом, но не улыбается. — Ты прав в том, почему я не пришел на похороны Крепуса. Но кое-чего ты не знаешь. Я много думал об этом выборе после его смерти и пришел к выводу, что не хочу выбирать. Я буду жить так, как хочу сам. И тогда стало легче. Они молчали какое-то время. Кейя хотел сказать что-то еще, но не мог. Дилюк ждал и, наконец, брат решился: — Недавно я узнал, что мой предок основал Орден Бездны. Скорее всего отец тоже принадлежал этой организации. Подожди! Не говори ничего. Я уже сказал, что не хочу исполнять долг, который кто-то навесил на меня. Мне нравится Мондштадт. Я много своих сил вложил в этот город. И, как и раньше, я с большим удовольствием буду сражаться с Орденом Бездны, если представится возможность. Они молчат еще какое-то время. Дилюк пытается переварить новую информацию и смириться с тем Кейей, которого он, как оказалось, никогда не знал. — Я рассказал тебе это, — продолжает брат, — чтобы ты понял, что слушать нужно только себя. Я уверен, в глубине души Крепус желал только счастья для тебя. Думаешь, он был бы рад, зная, что его наставления приносят тебе лишь боль? — Я не знаю… А если ты не прав? — Скажу прямо: правда не важна. Важно то, во что веришь ты. Лично я уверен, что Крепус не отказался бы от тебя, даже если бы ты забросил виноделие, влюбился в мужчину и уехал с ним в Фонтейн. Кейя улыбается. От его уверенности на душе Дилюка становится теплее. Может быть, брат прав. Может быть нет. Они никогда не узнают. Все, что осталось от отца — это память. А память о мертвых — для живых. Тогда Дилюк будет верить, что Кейя прав. Он слабо улыбается в ответ. Брат касается рукой его щеки, подсаживается ближе и нежно целует в губы: — Давай встречаться? Второй раз за день Дилюк ошарашен. Кажется, у Кейи отлично получается сбивать его с толку. — Но… — он отводит взгляд. — Что такое? — Кейя выглядит обеспокоенно. — Не слишком ли это… Ты уверен? Как-то все быстро… — Тебе нужно время? — Я… — Дилюк не знает, сформулировать свою мысль получается плохо. — Нет, нет. Я согласен, но… Ты-то уверен? — Я бы не предлагал, если бы не был уверен, — Кейя хмурится. — Но что я могу дать тебе? Ты ведь понимаешь, что я сейчас… Я ничего не могу предложить тебе. — Почему ты считаешь, будто что-то мне должен теперь? Дилюку нечего сказать. Он абсолютно не знает, зачем нужен Кейе в таком состоянии. Брат тяжело вздыхает: — Прекращай думать о себе, как об инвалиде. У тебя тяжелый период в жизни, но ты справишься. Я помогу тебе. А пока что мне хватит просто знать, что мы есть друг у друга. Ну? Дилюк молчал. Долго, не в состоянии сказать хоть слово. Он хочет этого. Правда хочет. Но Кейя… Неужели его действительно устроит то, что из себя сейчас представляет Дилюк? Романтика, свидания, совместные планы — вряд ли он может предложить хоть что-то. Он смиряется. — Я согласен. Будь что будет. В конце концов, они оба этого хотят.