Глава 3. Долгие проводы — лишние слёзы
9 ноября 2013 г., 22:12
«Чтоб к тебе родственники на все лето приехали!» — цветистое астраханское проклятие. А. Белянин, "Посрамитель шайтана"
***
Вид с широкого плато открывается восхитительный. Так видят землю птицы, парящие в небе. Тишина. Ослепительно яркое солнце прожигает глаза, а небо раскинулось зеркалом бесконечности. Высота ― это обитель мертвых. И сегодня к ним, Вознесшимся, принесли Рейнарда Котфуа, графа Анфлинтанского. Умерший выглядел спокойным, словно давно уже готовился к переходу в вечность. Казалось, что на его губах застыла легкая улыбка. Но лицо как-то неуловимо изменилось, стало чужим, блеклым и каменным. Неподвижность тела казалась противоестественной, дикой, неправильной. Так не должно было быть. Графа одели в лучший костюм. На его голову возложили тиару, спрятавшую ужасную рану. В руки дали жезл, врученный ему самим королем, ныне ставшим Вознесшимся. Могила в скале ждала умершего темной разверзшейся щелью. Возле нее стояла каменная плита ― ей суждено стать дверью, которая отделит старого графа от живых. ― …и пусть встретит его Вознесшийся Король Ксавьер, ― торжественно произнес старый слуга Курдин, вызвавшийся проводить своего господина. ― А теперь пусть каждый скажет Ушедшему свое последнее слово и желания, которые наш господин передаст Вознесшимся. Он оглянулся на собравшихся. Все были в черном, как положено. Графиня Паулита, сестра Ушедшего, куталась в темную шаль, словно ей было холодно. Желания подойти она не изъявляла. Лишь негромко всхлипывала, тяжело навалившись на свою служанку. Лиэль было ужасно неуютно стоять среди этих людей. У некоторых эмоции были настолько наиграны, что смотреть было противно и гадко на всё это лицемерие. Курдин предложил попрощаться с графом, но отчего-то никто не решался подходить, поэтому Лиэль решила первой отдать дань деду, в том числе и желая потом побыстрее уйти от этих неуютных взглядов. И она вышла вперед, склонившись перед его гробом, стараясь не замечать шепотки за спиной. ― Хоть мы и не виделись уже очень давно, ― начала она тихо, стараясь говорить это только ему одному, ― но я запомнила каждое мгновение, проведённое вместе с тобой, дедушка... Ты был самым лучшим и самым добрым человеком на свете, которого я любила. Хоть у нас и разные боги, я всё равно прошу у твоих богов одного: чтобы ты был счастлив там больше, чем был здесь, с нами. И хоть немного вспоминал обо мне. А я уже тебя никогда не забуду... И не говорю "прощай"... ― Девушка поклонилась ему до земли и пошла прочь, не желая слушать, что о ней думают остальные. Всё здесь казалось ей неприятным и чуждым... Следом неожиданно для всех, отодвинув с дороги Аселина, прощаться отправился Морис. Решительно подошел, что-то коротко и отрывисто сказал и вернулся на свое место. Брат, слишком уставший и вымотанный бессонной, посвященной последним приготовлениям ночью, даже не заметил этого. Он не собирался долго говорить, да и сил на это не было. Какой смысл говорить с мертвым, если не смог убедить живого? Аселин совсем не по-благородному присел рядом с гробом и негромко произнес: ― Прощайте, дядя. Хоть вы и не верили, а я всего лишь хотел помочь. И спасибо за то, что заботились о нас с братом. Спасибо... Файрендо, двигаясь неуверенно и неловко, подошел последним из родственников. Он не узнавал отца. Ушедший казался ему неумело сделанной куклой. Не верилось, что это когда-то был живой человек, что он умел двигаться, говорил. И все же это был последний шанс... ― Прости меня, ― осторожно целуя лоб и руки графа, быстро прошептал он. ― Прости, что не знал тебя, что не стремился узнать. Будь счастлив там, где нет тех, кто постоянно тебя огорчал. И если встретишь своего Короля, если он действительно существует, попроси его обо мне. Я не хочу умирать в одиночестве. Мне хочется, чтобы хоть кто-то проводил меня в Королевство Мертвых... Ренди рывком разогнулся и, низко опустив голову, отошел к скале. Чтобы никто не видел его слезы, он прижался к холодному камню, но ощущение пустоты, потери части себя, продолжало душить его. И, чтобы заглушить это, он боднул лбом скалу, ненароком так сильно, что из раны потекла кровь, заливая лицо. Файрендо, чувствуя себя дураком, достал из кармана платок и принялся вытираться. ― Не надо, ― раздался за спиной грубоватый и немного неловкий голос. ― Так им уже не поможешь. Да и ничем не поможешь. Ренди обернулся, вытирая глаз якобы от крови. Во всяком случае, слез не было видно. Рядом стоял Морис с видом человека, не совсем понимающего, зачем пришел и что собирается делать. Сложив руки на груди и глядя в сторону, он зачем-то пожал плечами и пошел обратно. Ренди порвал платок и попытался перевязать себе голову, но его попытки не увенчались успехом. Краем глаза он наблюдал, как слуги робко подходят прощаться и быстро отходят. Многие плакали, но больше для виду. Или жалели себя. Видя смерть, они начинали понимать, что и их это не минует... ― Господин, позвольте вам помочь и обработать рану, ― прогудел доктор Закир, приближаясь. ― Вознесшиеся! ― шарахаясь, вскрикнул Файрендо. Он не привык к необычному облику дарканца. ― Благодарю, но я лучше так постою. ― Как господин прикажет, ― кивнул лекарь, не привыкший перечить своему знатному своевольному пациенту. Уже бывшему. Гроб приподняли и задвинули в щель. Тетушка запоздало метнулась к нему, но не успела. А вынимать Ушедшего из могилы считалось неправильным. Мертвых нельзя беспокоить. Когда проем принялись заполнять камнями, Ренди не выдержал и отошел к самому краю плато. Он стоял над крутым обрывом, но смотрел не вниз, а вверх. "Один шаг, и я смогу догнать его", ― думал он, не понимая, для чего ему это. Что-то менялось в нем.***
Аселин шел медленно. Со стороны он наверняка казался горделивым и исполненным достоинства, как и подобает дворянину, а на деле же был просто вымотанным. Чем занимались всю ночь дорогие родственники: спали, плакали в подушку или друг другу в плечо, плели интриги ― он даже знать не хотел. А вот свои полуночные хлопоты и потрясения помнил замечательно, словно мозг, издеваясь, запечатлел каждую минутку с того момента, как Аселин ступил в Трофейный Зал и увидел дядю... Потом пришлось много ходить и совсем неподобающе бегать, раздавать указания, следить за их выполнением, вполуха выслушивать соболезнования, а один раз, поддавшись порыву, даже вопить до хрипоты. За последнее юному Котфуа, наверно, будет стыдно. Потом, когда выспится. Пальцы сомкнулись на затейливо выкованной дверной ручке, но Аселин замешкался. Внимательно оглянувшись по сторонам и не обнаружив посторонних глаз, он прислонился лбом к двери. Плечи опустились, на лицо упала пара прядей из идеальной прежде прически. Пару минут спустя он покачнулся, встрепенулся и понял, что засыпает. Дожил ― стоя спать. За распахнутой дверью, в Малом Приемном зале, сегодня было еще светлее, чем обычно: кипенные гардины, задрапированные светлой тканью стены, белые скатерть, посуда, ковер ― все было цвета скорби и смерти. Никто, конечно, доподлинно не знал, но по легенде Вознесшиеся и служащие им Ушедшие обитали в белоснежных заоблачных палатах, называемых Мертвым Королевством. Поминки же с их обрядами всегда казались Аселину скверным намеком ― мол, все там будем. В этот раз ― особенно скверным. За накрытым для знати столом скучал один Морис. Точнее, он от скуки развлекался: взяв острый ребристый нож и растопырив на белой скатерти пятерню, младший быстро-быстро тыкал острием между пальцами. Раз-раз-раз. И еще три дырки в белоснежном полотне. От одного взгляда на братца и его забаву настроение Аселина немедленно сменилось с устало-измученного на устало-раздраженное. У него даже слов в первую минуту не нашлось. ― Ну давай, ― зловеще прошипел старший брат, наконец обретя дар речи. ― Укрась мне тут скатерть кровавым пятном! Это так оживит поминки!!! Морис, не ожидавший такого взрыва, вздрогнул от неожиданности и промахнулся. Нож полоснул по скатерти рядом с большим пальцем, украсив ткань еще и надрезом, но кожу не задел, и пятна не получилось. ― Какое кощунство! ― разорялся Аселин, нависнув над братом и потрясая кулаками. ― Кровь на поминках! Еще бы по венам себе потыкал, куда веселее вышло бы! ― Хорошая идея, ― притворно оживился тот, отстраняясь. Не боялся, но от такого вот взбешенного брата лучше было держаться подальше. Разбушевавшийся Аселин еще больше покраснел от ярости, и Морис счел за лучшее постараться его успокоить: ― Ну ладно, извини. Все равно нет никакой крови. ― Тебе бы все шею в петлю совать, над пропастью висеть или в руки ножом тыкать! За что мне такой брат достался?! Тебе двадцать, а я должен нянчиться, как с пятилетним. Это что такое? ― Обличающий перст нацелился на неумело оттертое грязное пятно на белом камзоле непутевого братца. ― Ты на себя посмотри. Вылитое чучело. Это возымело должный эффект. Аселин замолчал на полуслове, выдохнул и стал приводить себя в порядок. ― Забегался, ― уже спокойным и даже чуть извиняющимся тоном изрек он, приглаживая волосы. ― До сих пор пребываешь в святой уверенности, что слуги всё делают сами и без приказа всё знают? Морис безразлично пожал плечами, примерился было последний раз повторить трюк с ножом, но под тяжелым взглядом брата раздумал и убрал столовый прибор на место. Дверь неуверенно скрипнула, и в зал вошла бледная Лиэль с красноватыми глазами, одетая в длинное белоснежное платье. Чёрные волосы рассыпались по плечам, лежа в беспорядке, но это не выглядело неопрятно, а как-то даже подчёркивало её не слишком-то прилежный характер. Руки, до сего момента закрытые длинными рукавами предыдущего платья, сейчас были оголены. Голубоватые узоры, вьющиеся от локтя до ладоней, теперь были открыты любопытным взорам, но Лиэль этого не стеснялась. Пусть знают её сущность. Девушка взглянула на дядюшек наполненным горем и тоской взглядом и заговорила немного охрипшим голосом: ― Я... не помешаю тут? Сейчас, перебесившись, она уже стыдилась, что так невежливо ушла с похорон самой первой, поступив как глупая девчонка, не сумевшая совладать с эмоциями. ― Помешаешь, ― грубовато толкая ее плечом, нагло заявил Ренди. Тетушка успела перебинтовать ему голову, и он снова выглядел вызывающе дерзко. Тем более что одет был, вопреки традиции, в черную, распахнутую на груди рубашку и темно-алые штаны, сильно расширяющиеся книзу, к черным блестящим туфлям. Юноша прошел дальше и, сев, вольготно развалился на кресле во главе стола, там, где обычно садился граф Анфлинтанский. Тетушка, шедшая за ним, одобрительно кивнула и торжествующе оглянулась на племянников. Впрочем, поведением Ренди она была не совсем довольна, но делала вид, что он все делает по ее желанию. Бадфео, мальчик, приехавший в замок вместе с хозяином, встал возле стола, чтобы самолично прислуживать молодому Котфуа. ― Сегодня никто никому не помешает, ― парировал Аселин, выдвигая стул для Лиэль и словно бы не замечая вторую даму. ― Если, конечно, не хочет оскорбить графа Рейнарда Котфуа и его память. Тетушка, не обратив на это внимания, села без посторонней помощи. Лиэль благодарно посмотрела на дядю Аселина и, стараясь не замечать наглого Файрендо, умостилась на стуле. Раздражаться сейчас было ни к чему. Дедушке было бы неприятно. В конце концов, "ответить" ему за такое безобразное обращение можно будет и в другой день. Наконец все разместились, но ситуация сложилась двусмысленная: Аселин полагал, что право начать поминки, как прочую организационную работу, тоже свалят на него, и приготовился стоически терпеть. Но главное место занял сын старого графа ― значит ли это, что он решил взять поминальную речь на себя? Однако Файрендо ясно дал всем понять, что пришел сюда покушать. Не дожидаясь, пока рассядутся дамы, он принялся за еду, даже не выслушав последние слова к Ушедшему, которые готовился произнести старый слуга. Когда Бадфео ненароком уронил вилку, Ренди, едва мальчик разогнулся, метнул в него нож. Но тот привычно уклонился. Молодой Котфуа хмыкнул, довольный своим выдрессированным слугой. Эта сценка произвела еще более неприятное впечатление на тетушку, и лицо ее испуганно вытянулось. Она принялась ерзать на стуле и недовольно оглядываться. Старые слуги ничему не удивлялись, но молодые малость перепугались и теперь пятились к двери, опасаясь, что и в них что-нибудь полетит. Ренди это все немыслимо забавляло. Он решил продолжать и, сделав вид, что все это ― его неловкость, уронил на колени Лиэль скользкую жирную рыбину. Коротким повелительным жестом велев слуге убрать безобразие, Аселин поднялся, чтобы сказать традиционную речь об Ушедшем. Место местом, но церемониал на себя брать никто не собирался ― это уже ясно как день. Терпение же девушки начинало подходить к концу. Она сжимала под столом пальцы, пытаясь успокоиться, чтобы не встать и не швырнуть в родного дядю чем-нибудь тяжёлым. Если бы не уважение к дедушке, она бы не выдержала такого непочтения. При этом её больше задевало хамство не к себе, а именно к памяти деда. "Бедный Аселин, как он всё ещё это терпит? Ещё и речь собрался говорить..." ― сочувственно думала она. ― ... и обстоятельства его смерти будут досконально изучены, а убийца, если окажется, что имел место злой умысел, наказан, ― добавил под конец Аселин, обводя присутствующих ничего не выражающим взглядом. ― Также, являясь душеприказчиком графа Анфлинтанского, довожу до вашего сведения: вы как заинтересованные лица не должны покидать замка до оглашения завещания. ― И, отточенным движением расправив полы белого камзола, сел. Файрендо глубоко зевнул и неожиданным резким движением метнул что-то в Мориса, имитируя бросок ножа. При этом он как-то жестоко хохотнул, явно играя на публику. Лиэль всё-таки не выдержала. Так же резко, как тот метнул, она вскочила из-за стола и, схватив свой стакан, метко плеснула его содержимым в дядю, не обращая ни на кого внимания. ― Имей хоть малейшее уважение к памяти отца, несчастный! ― крикнула она. Морис быстро, даже слегка рисуясь, отклонился с линии броска, откинувшись на стуле. И с этим же стулом, не удержавшись, и загремел назад, когда рядом с ним неожиданно вскочила Лиэль. Файрендо достал было платочек, чтобы утереться, но глядя на воцарившуюся суматоху, не удержался и захохотал. Тетушка, побагровев от стыда, выбежала за дверь, не в силах больше выносить это. Аселин смотрел на происходящее и явно хотел не то повеситься, не то удушить оболтусов, устроивших на поминках цирк. На мгновение прикрыв глаза, он приподнялся и коротко, рубя короткими фразами, произнес: ― Постыдились бы. Один ― сын. Другой ― племянник. Третья ― внучка. Его день рождения был вчера. Сегодня ― поминки. С официальной частью можно заканчивать. Если вам нечего сказать. Девушка молча стояла, теперь понимая, что её, можно сказать, специально вывели. Она надеялась унять нахала, начавшего всё это, а получается, что сама сейчас оказалась не лучше него. ― Простите... Я не хотела, чтобы всё так... ― Она поставила стакан обратно на стол и снова села, прошептав одними губами Файрендо, что ненавидит его. Тот снисходительно улыбнулся и кивнул, словно извинения относились к нему, и обернулся посмотреть, поднял ли Морис небезразличную для него вещицу. Кузен же, стараясь не ухмыляться слишком явно, давно вскочил на ноги, небрежно отряхнул одежду и теперь обратил внимание на закатившийся под стол "снаряд" Ренди, ставший началом переполоха. Не разглядев, чем же таким в него запустили, Морис подобрал злосчастный предмет. Это оказался всего лишь медальон с обрывком цепочки. С одной его внутренней стороны был изображен молодой Рейнард Котфуа, с другой ― печальная красавица с пепельными густыми волосами. ― Я всего лишь хотел показать брату медальон, ― с невинным видом обращаясь к Аселину, издевательски почтительно произнес Файрендо, ― но я был так неловок, простите меня, простите! Выходило так, будто Лиэль его незаслуженно обидела, и что во всем виновата она одна. ― Уронить, протянув, и бросить ― разные вещи, ― все с той же непроницаемой маской на лице ответил кузен. ― Как и неловкость с провокацией. ― Вам виднее, ― скромно вздыхая, ответил Файрендо. Он хотел еще что-то добавить, но тут двери торжественно распахнулись, пропуская в зал горделиво вышагивающую старушку. За ней с самодовольным видом следовала тетушка. ― Мадина? ― потрясенно вскрикнул Ренди. Он-то думал, что она давно умерла, даже слышал что-то такое... Ах да, кто-то рассказывал, что она болеет, вот он и решил, что уже не застанет ее. ― А ты уж решил, что я померла, мамкин носок? Не дождешься, голубь мой. Поди-ка сюда. Голосок у маленькой Мадины оказался громким и неприятным, скрипучим и высоким. Ренди, зная, что она от него не отвяжется, встал и пошел к выходу. Он опасался, что старая кормилица начнет позорить его при всех, но, как ни странно, она молчала, лишь у самого выхода шлепнула его по лбу. Они вышли в коридор. Тетушка с самодовольным видом замыкала зловещую процессию. ― Ты чего это там устроил, голубь ты мой общипанный? ― негромко начала кормилица, постепенно повышая тон. Она пользовалась своим прочным положением, сохранившимся исстари. Дело было в том, что такие страшные истории, как нянька Мадина, никто не умел рассказывать. Маленький Ренди боялся ее до дрожи, и все в замке этим пользовались. Наказывала его всегда тоже исключительно она. ― Я теперь твой господин, ― заявил Ренди, ― а не беспомощный ребенок, которого можно было постоянно избивать... Ай! Больно, ну что ты делаешь! ― Это тебе за рыбу, ― приговаривала Мадина, ― это за хорошие манеры! А это за самозванца! Ну и напоследок от меня, от самой души... ― Не надо! ― А теперь иди в свою комнату и только посмей до вечера нос высунуть! Как только ты приехал ― всюду беды. Проклятым ты родился, проклятым! Ведьма из Загадочных Земель тебя прокляла! Всю жизнь будешь вокруг себя все разрушать и умрешь, как пес, при дороге, и сгниешь там же! И никто слезинки по тебе не проронит... Ренди схватился за повязку, словно собирался сорвать ее и уничтожить всех вокруг, но лишь стиснул зубы и быстрым шагом удалился. ― Может, не надо с ним так строго? ― спросила тетушка Паулита. Она уже была готова броситься жалеть его, но Мадина цепко ее держала. ― С ним по-другому нельзя. Курица ты, графинюшка... Иди к гостям. Девушка ведь к вам приехала, красавица. А ее тут обижают все. Хоть ты с ней поласковей будь, графинюшка...
