Кот, бард и маленькое недоразумение

***

      Снег шел всю ночь, поэтому утром Джисон чувствовал себя особенно отвратительно, пробираясь по свеже-выросшим сугробам к зданию администрации в невозможные семь утра. Ноги увязали в снегу, мороз щипал щеки и кусал за нос, а холодный ветер продувал глаза до слез, и Джисон ежился, дрожа в своей зимней куртке, обхватив себя руками, и матом проклинал и сраную зиму, и сраную работу, и обещание Чану зайти к нему в кабинет до начала дежурства, и…       Короче, Джисон был не в духе, и никто не смеет его осуждать.       На лестнице к администрации он чуть не улетел носом вперед, вовремя сбалансировав руками, потому что лестницу никто не почистил, а в потемках и слабо горящих фонарях лед блестит тускло и ехидно, хуй его увидишь под настеленным белым покровом, и Джисон со злостью отряхнул ноги у порога, лишний раз стукнув подошвой о дверь — уже для собственного удовлетворения, а не для того, чтобы сбить снег и не топтать мутную возню в здании.       В администрации в такую рань тихо и сонно. Даже охранник на дежурной сонно моргнул на него, кутаясь в плед, больше с вопросом, какого черта кто-то приперся так рано, чем в попытках отследить приходящих.       Джисон ему сухо отсалютовал и прошел в здание, дергаясь в плечах от холода.       В здании было тепло. Естественно, волна окутывающего тепла немного расслабила Джисона, но не потушила весь его пыл утреннего негодования, которым он преисполнялся, когда его будили слишком рано и не по своей воле, а Джисон не очень-то хотел вставать за час до своего регламентированного рабочего подъема, но он обещал, потому что вечером Чан — очень занятой и бегающий по коридорам — поймал его у выхода и попросил зайти к нему с утра, когда еще никого не будет, так что…       Джисон даже не дождался приглашения в кабинет. Просто скомканно постучал пару раз — для проформы — и открыл дверь в кабинет начальника полиции, как к себе домой.       Чан — как обычно — уже сидел за своим столом, обложенный бумагами, как дракон драгоценностями.       Он поднял на него взгляд и торопливо поманил присесть в кресло, едва оторвавшись от бумаг.       — Я надеюсь, это действительно что-то важное, а не новая сплетня про столичную политику или что-то в этом духе… — пробурчал Джисон, расстегиваясь в кресле. Резкий контраст температур между зимним холодом и теплотой кабинета обдал шею и грудь жаром, и Джисон поспешил открыть больше кожи, чтобы проветриться и не употеть с самого утра. Он все еще был раздражен, потому что накопленные за утро триггеры — дурацкая вибрация магического будильника на тумбочке, остывшая вода в душе, сугробы по колено и холодный ветер со снегом в лицо — это не то, что отпускает так просто, и Джисон правда надеялся, что он преодолел всю эту мерзкую полосу препятствий не ради того, чтобы послушать о новостях из Парламента или что-то такое. Чан был другом Джисона, его товарищем и начальником, и Джисон многое готов был ради него сделать.       Но не вставать в шесть блядских утра.       Чан на это ухмыльнулся, не отрываясь от бумаг, но его ухмылка быстро сошла на нет. Он поднял глаза на Джисона, откладывая перо в сторону.       И точно хотел что-то сказать.       — Что? — не выдержал Джисон, внутренне напрягаясь от странного утра и не менее странного поведения. Он поерзал в кресле, стягивая куртку с плеч, потому что в тепле кабинета, согреваемого камином, становилось жарко, и жар прибавляла нарастающая тревога, потому что Чан не стал бы вызывать его к себе вне рабочее время из-за какой-то ерунды, особенно с утра и особенно зная, как Джисон ведет себя, когда не высыпается. Но он молчал, задумчиво жуя губу, смотря прямо Джисону в глаза, и это заставляло ворот увлажниться от нервного пота.       Наконец, Чан прочистил горло.       — Да вот думаю, — он дернул плечом, задумчиво крутя большими пальцами в замке, и покачал головой туда-сюда, примериваясь к мыслям, — как бы тебе сказать…       И замолчал. Снова.       Джисон со стоном рухнул на спинку кресла.       — Я ненавижу, когда ты так делаешь, — он проныл, в раздражении дернув ногой, вздыхая и чувствуя, как его тело напряжено, несмотря на удобную позу, которую он принял. Чан снова озадаченно покачал головой, будто встряхивал мысли в черепной коробке, чтобы они выстроились в более приемлемую для понимания структуру, и Джисон громко фыркнул. — Хен, серьезно, сказал А — говори Б, я так не люблю, когда ты пытаешься…       — Минхо возвращается в город, — ровно перебил Чан, поджимая губы, и Джисон замер как есть, не договорив, даже дышать перестал на какое-то время, кажется. Впрочем, Чан не дал ему обмозговать этот мыслительный кульбит, который ебнул его молотом по башке, и забил еще один гвоздь ему в черепную коробку, спросив прямо: — Встретишь его?       Треск поленьев в камине на время стал единственным звуком в комнате, единственным наполнением пространства, в котором и Джисон, и Чан замерли, молча уставившись друг на друга. Чан — в смиренном ожидании человека, понимавшего, что на осознание нужно какое-то время, Джисон — в этом самом осознании.       Оно приходило медленно, липко и через пустоту обрывочных, ошеломленных мыслей.       В конце концов — он ничего не понял, поэтому спросил:       — Когда?..       Голос получился хриплым, осипшим, и дело явно не в том, что зимняя стужа пронырнула ему в складки шарфа по пути к администрации. Джисон чувствовал себя нормальным и здоровым еще полчаса назад — да, недовольным, невыспавшимся, вялым и хмурым, но вполне работоспособным, мыслящим и точно не простуженным.       Сейчас же Джисон чувствовал себя так, будто его контузило разрывающим заклинанием в метре от него, и хотя комната перед глазами не плыла, в голове все смазалось, как в лихорадке.       Чан говорил серьезно, прямо и с пониманием — сегодня вечером. Его нужно будет встретить у границы в том же месте, где он и уходил, потому что в семь часов коты откроют Минхо барьер, и лесные попросили у полиции сопровождение своего собрата. Чан объяснял не торопясь, с расстановкой, тихо и спокойно — и что об этом его уведомили только вчера вечером, и что у него не было времени разбираться с этим, потому что из столицы снова навалились запросы по всей той же истории с Паком и коррупционными схемами, и что там еще какие-то вопросы, которыми Джисону точно не нужно забивать голову, и о том, что…       «Ты точно будешь в порядке?» — спросил его Чан, когда Джисон на негнущихся ногах выходил из кабинета, чтобы кое-как отслужить свое дежурство по расписанию (как — непонятно, потому что после этого разговора Джисон все воспринимал через какую-то рассеянную дымку, переспрашивая одно и то же по несколько раз и не слыша собственное имя в обращении), и Джисон хрипло ответил, что да, хен, конечно.       Он будет в порядке, разумеется.       В конце концов — это ведь просто небольшое задание по сопровождению. Что могло пойти не так?       Кроме того, что у Джисона сердце разорвется от собственного стука.       Слава Богу, что Чан обо всем подумал заранее и попросил Феликса пойти с ним — мол, для лучшей охраны, чтобы точно все было в порядке. Впрочем, все понимали, что это похоже на правду от силы процентов на пять — не в обиду Феликсу, но не то чтобы он лучший телохранитель в их подразделении.       Просто Джисону нужен был рядом кто-то, кто подхватит его под руку, если он вдруг не выдержит и умрет. Ну, или просто попытается.       Джисон не очень себе доверял, пока ковылял сквозь сугробы до той проклятой точки у барьера.       Они с Феликсом приехали заранее, до семи оставалось почти целых полчаса, и Джисон сам себя ругал за такую ненужную расторопность, потому что он так боялся опоздать, что свернул свое дежурство раньше положенного и даже Феликса вытащил из библиотеки в разгар его работы — тот как раз занимался сведением данных по численности новорожденных в текущем году и сравнивал с прошлогодней статистикой. И вот они здесь, в темноте леса, возле холодных, резонирующих в воздухе потоков барьера, почти по бедра в снегу, замерзшие и продрогшие, топчутся на месте, чтобы отогреть ноги, выдыхают молочный пар себе в ладони и перекидываются хихикающими, абсолютно нелепыми фразами, потому что им слишком холодно, чтобы стоять спокойно, а Джисон слишком нервничает, чтобы держать рот закрытым, и вообще…       Вообще, он и так дрожал от холода, но когда они с Феликсом уловили звуки чужих шагов — не скрываемые, четкие, оповещающие о своем присутствии, — то замер, чтобы затрястись не только продрогшими от лесного холода мышцами, но и всем своим нутром.       Сердце замерло.       Это было быстро и как-то слишком скомканно — они обернулись, увидев две фигуры, выходящие из-за деревьев, а затем Джисон каждой клеткой своего тела почувствовал ту самую рябь энергии, когда полотно барьера растянули барьерным ключом, и вот одна из фигур пошла к ним напрямую, и сердце Джисона запрыгало под ребрами, в истерике прося его выпустить из клетки, чтобы броситься навстречу, и вот он смаргивает набежавшие от холодного ветра слезы, сквозь мутную завесь рассматривая знакомое, улыбающееся лицо…       Они почти ничего не сказали друг другу — это было не то место, время и условия, чтобы спрашивать друг у друга о жизни и все такое, потому что ночной лес — это, все-таки, ночной лес, а еще зима, минус двадцать и колотящий кости холод, и как только они поздоровались друг с другом (первый открыл рот Феликс, пробасив теплое и дружеское «с возвращением, хен»), они неловко поволокли ноги по сугробам обратно, туда, где у дороги привязали лошадей, и Джисон онемевшими пальцами отвязал своего скакуна, поправил сбрую и поджал губы, подавляя в себе волну чувств и плача (опять, Господи, ну когда он перестанет быть нюней?), когда Минхо так знакомо и привычно вспрыгнул на его лошадь с присущей ему кошачьей грацией — и подал сверху Джисону руку.       Его рука все еще была небольшой, холодной, но для Джисона она казалась самой теплой и безопасной на свете.       Они двинулись в путь, как только все наездники заняли свои места, и сквозь летящий в лицо снег помчались обратно в город.       Всю дорогу они молчали.       Джисон понимал, что это не потому, что им нечего друг другу сказать — сказать им было много чего, как минимум Джисону, потому что всю дорогу до города, каждый поворот и каждый скрип снега под лошадиными ногами его голова разрывалась от вопросов, от желания спросить, как и почему, от необходимости развернуться, посмотреть в зелено-лесные глаза, от почти болезненной нужды снова взять Минхо за руку и хотя бы просто сказать ему, что он скучал, но ветер был таким завывающим, пар из ноздрей лошади таким плотным и густым, а собственное тело так дрожало в седле от холода и переполняющих эмоций, что Джисон просто не мог говорить.       Не тогда, когда они старались скорее вернуться в теплый, обогретый отоплением город, и тем более не тогда, когда его обнимали знакомые руки, удерживая их вдвоем в седле.       Это было похоже на абсурдный, мутный, но счастливый сон — со всем этим белым снегом, застилающим глаза в черной темноте ночи, с его заходящимся сердцем в груди и со словами, что крутились у него на языке, пока он плотно сжимал губы.       Ехали они недолго.       Они спешились у знакомой конюшни возле администрации, и Минхо спрыгнул из седла первым, подавая руку Джисону, так знакомо и в то же время ново, что Джисон правда запереживал, не ебнет ли его инфаркт от перенапряжения, потому что его рука дрожала, пока он спрыгивал на землю, а ноги зацепились одна за другую, и — видит Бог — не так он представлял себе их новую встречу, совсем не так (а он представлял; его нельзя за это винить, потому что влюбленное сердце вообще нельзя ругать, оно не понимает ругани, и да, он крутил в голове все эти нереалистичные картинки нереалистичного будущего, зная, как он сам себя наебывает, но его мозгу было необходимо представлять это хотя бы в своих розовых мечтах, в которых они с Минхо снова встречаются и у них все до безобразия хорошо, и в этих мечтах Джисон всегда — или почти всегда — был счастливым, уверенным и улыбающимся, сам брал Минхо за руку, целовал его в щеку и клялся, что они победят всех злобных воображаемых драконов, и он лично расквитается со всеми абстрактными врагами, которые мешают им быть вместе)…       Но на деле оказалось все иначе.       В его фантазиях не было летящего в лицо снега, мешающего видеть и слышать, не было скользкой лестницы, по которой они втроем взбирались, как три неуклюжих каракатицы (ладно, Минхо был самой грациозной каракатицей, но даже у него немного разъезжались ноги), в его фантазиях он не поскальзывался, матерясь себе под нос, пока Минхо подтаскивал его на ступеньку за руку, насмешливо, но нежно хихикая, выдыхая облачко теплого пара, и в его фантазиях…       В его фантазиях не было все так реалистично.       От этого было страшно — и до бешеной эйфории приятно.       Наверное, Джисон плохо осознавал происходящее, пока они шли по коридорам пустующей администрации в кабинет начальника городской полиции.       Чан открыл им сам.       Они вчетвером застыли на пороге, смотря друг на друга — Минхо на Чана, Чан на Минхо, Феликс на них двоих, Джисон на всех вместе, — а потом Чан улыбнулся на выдохе, и сделал то, за что мог бы получить по лицу, но все же не получил.       Он обнял Минхо резко, отрывисто, почти по-медвежьи, так, как встречают старого давнего друга, и Минхо в ответ фыркнул, отстраняясь, но все же похлопал по его спине ладонью.       Он улыбался — Джисон достаточно выучил его мимику за проведенное вместе время, чтобы знать, что этот ехидно вздернутый уголочек губ ничто иное, как искренняя, довольная улыбка.       Чан впустил их в свой кабинет, но Феликс извинился, сказав, что ему нужно еще доделать дела в библиотеке, и хлопнул Минхо по плечу, обещая, что зайдет к нему завтра (Джисон на это стыдливо поджал губы; возможно, не выдерни он Феликса с работы раньше положенного, он бы доделал все свои дела и ему не пришлось бы тащиться через метель и холод в ночь корпеть над записями, но Феликс его не обвинял, а Джисон слишком нуждался в поддержке, чтобы искренне жалеть о своем решении). Поэтому перед кабинетом они распрощались, Чан, опомнившись, крикнул вдогонку о том, чтобы Феликс не забыл поменять себе смены дежурств и взять выходной, а потом они втроем зашли в кабинет, где в уютном полумраке камин разгонял тепло и уют по стенам комнаты, и треск поленьев снова стал их фоновым монологом.       Чан заговорил первым — слишком довольный, чтобы скрывать это, облокачиваясь задом на край своего стола.       — Как будто и не уезжал никуда.       Он явно сказал это Минхо, смотря на него так любовно, с такой искренней радостью, что Джисон даже в секунду приревновал — непонятно точно, кого к кому: то ли Минхо, который снимал с себя зимнюю накидку, набрасывая ее на спинку гостевого кресла, то ли самого Чана, который любил уделять внимание своему лучшему другу и младшему по возрасту. Он сам себе дал мысленного леща, промаргиваясь, потому что его голова, видимо, совсем уехала набекрень от переизбытка эмоций, и разделся следом, пока испарина на спине не впиталась в одежду, создавая мерзкое липкое ощущение.       Его ноги, все еще холодные, почти онемевшие, медленно оттаивали в тепле отопленной камином комнаты, и он сел в кресло, аккуратно, стараясь не создавать лишнего шума.       Наконец, он прямо посмотрел на Минхо — раздевшегося до своей обычной, привычной глазу одежды, поправившего сбитые под капюшоном волосы.       С блестящими зеленым отблеском в свете камина глазами.       Минхо хмыкнул, усаживаясь во второе кресло рядом с Джисоном.       — Меня не было два месяца.       — Знаю, — Чан улыбнулся, растягивая губы шире — то ли в стеснении, то ли в какой-то доброй надежде, то ли в облегчении, и, опустив взгляд в пол, снова поднял глаза на Минхо. — Просто ты слишком гармонично смотришься в этом кабинете. Тебя здесь не хватало.       На момент Джисон стиснул зубы и сжал кулаки. Он знал, что это неправильно, что его злость — это тупо и по-детски, и вообще, блять, кого он, нахуй, пытается обдурить, потому что это Чан и Минхо, Минхо и Чан, и, типа, между ними априори не было ничего, кроме какого-то глубокого, дружеского уважения, на грани с какой-то мудростью понимания, еще не доступной Джисону, но он все равно, все равно, блять…       Ревновал? Злился? Завидовал?       Потому что эти слова — их хотел сказать Джисон, эти слова должны были идти от него, это от него Минхо должен был услышать, как по нему скучали и как его не хватало, и как он хорошо смотрится в этом кабинете и вообще просто хорошо смотрится неважно блять где, это Джисон скучал по нему так, что плакал, пуская сопли в подушку, и это Джисон должен быть тем, кто…       — Я не буду отнимать много времени, потому что кое-кто сейчас закипит от нетерпения, так что, — Джисон резко поднял голову; Чан застукал его — естественно — надутого, как пузырь, раскрасневшегося от переполняющих эмоций, и это было так стыдно, что Джисон отвернулся от понимающей улыбки, а Чан продолжил: — давай утрясем все сейчас. Ты ведь не просто так приехал?       Сбоку послышалось понимающее, почти кошачье в своем всезнающем ехидстве хмыканье, но Джисону от этого не было обидно. Наоборот — он немного расслабился.       Он знал, что Минхо не осудит его за нервы и переживания. Только не он. Не тот, кто два месяца провел с ним бок о бок, видя его в таких состояниях, которые Джисон определенно мог вписать в список самых стыдных и неловких моментов его жизни.       Он дернулся, когда его взмокшую от пота ладонь взяли в руку. Минхо не смотрел на него — он по-прежнему держал зрительный контакт с Чаном, но все равно уделил свое внимание Джисону таким простым жестом, общаясь через него и говоря, что все хорошо.       Он здесь.       И он все понимает.       — Лесные попросили меня передать обращение вашему Парламенту, что-то по поводу переговоров и все такое, — прикосновение пропало, когда Минхо завозился в своей сумке, доставая из нее свернутые бумаги, и Чан забрал их, нахмурив брови, разворачивая пергамент и вчитываясь в почерк. Минхо же расслабленно откинулся в кресле, тихо простонав от того, как вытянулись его позвонки после тряски в седле. — Я не лезу в политику, так что не ебу, о чем там речь, но советую передать вашим главным — там что-то важное, так что…       Чан оторвал взгляд, поднимая глаза исподлобья, смотря прямо на Минхо. Затем с сарказмом хмыкнул.       — И все?       Минхо неопределенно дернул плечом.       — И еще кое-что, — он ответил уклончиво, вскользь, так, что недосказанность намеренно повисла в воздухе. Джисон со вздохом принял это на свой счет, но что поделать: он обычный бард королевской полиции, госслужащий, но всего лишь полицейский, и дела политических взаимодействий его на касались, поэтому вполне логично, что от него скрывали некоторую информацию, да и не то чтобы Джисон жаждал лезть туда, куда его не просят.       Уж тем более после происшествия с Паком.       Он наигрался в политические интрижки, ему хватило, спасибо.       Чан молча разбирал бумаги, которые передал ему Минхо, пока сам Минхо не сводил с него молчаливого, внимательного взгляда зеленых глаз. Он странно покачивал ногой, будто нервничал.       Это было непривычно.       В конечном итоге, Чан перевернул еще одну бумагу, вчитываясь в строки, и его брови медленно поползли вверх.       Минхо застыл, перестав качать ногой.       Джисон не понимал абсолютно ничего, но не то чтобы это имело значение.       После короткой напряженной тишины Чан прочистил горло, скручивая бумаги, и отложил их к себе на стол, кивнув то ли самому себе, то ли Минхо, то ли всем присутствующим.       — Ладно, — он выдохнул, в неясном жесте двигая пальцами бумаги по столу, пожевывая губу, а после снова поднял глаза на Минхо. — Разберемся с этим позже. В любом случае, сейчас уже поздно, и тебе нужно отдохнуть с дороги, так что, м-м, комната…       — Я могу остаться у Джисона?       Джисон дернулся и выпрямился под двумя парами глаз, уставившихся на него в ожидании ответа, и проглотил подскочившее в горло сердце.       Может ли Минхо остаться у Джисона.       Да, да, тысячу раз, блять, да.       — Конечно, — он не то булькнул, не то выдохнул, тут же поправляясь, скрывая свою нервозность за выпрямленной спиной и более твердым голосом. — Если ты хочешь, разумеется, оставайся у меня, я… У меня только еды нет, но я что-нибудь придумаю, может, лавки еще не закрыты, или я мог бы сбегать к родителям, взять что-то на перекус, или, э, может, сыр еще не пропал, так что… Да. Разумеется. Если тебе будет комфортно.       То, как Чан смотрел на него, было слишком очевидно и стыдно — Джисон чувствовал себя мелким пиздюком под пристальным, всезнающим взглядом старшего брата, но он ничего не мог с собой поделать. Он тер вспотевшие руки друг о друга, смотрел куда-то в сторону, чтобы отогнать от себя эту волну волнения и трепещущей, почти пугливой радости, и, черт, они все всё понимали.       Включая Минхо — судя по его кошачьей, ласковой и понимающей ухмылке.       Эта пытка закончилась его вздохом и тем, что Минхо наконец-то снова обратился к Чану, поднимаясь с кресла и собирая вещи.       — Тогда я останусь у Сони, — у Сони, пропело противно-нежное нечто у Джисона в груди, и он поспешил встать следом, натягивая куртку на еще не остывшую спину, от чего ткань все же прилипла к влажной коже, но как же это было похуй. Чан смотрел на них двоих с такой улыбкой, что, если бы не обстоятельства и если бы тут не было Минхо, Джисон бы пихнул его в плечо, шипя «хен, блять, заебал», но Минхо все еще был в кабинете, а Джисон все еще был потным и взвинченным, и он мог думать только о том, что Минхо снова здесь, в городе, рядом с ним, и сейчас они пойдут к нему домой, и, может, они снова лягут спать вместе в его кровать, и они…       Господи, Джисон просто надеялся, что он не настолько очевидный в своих торопящихся, сумасбродных и жалких мыслях, чтобы они вырисовывались у него на лбу.       Они оделись, и прежде, чем выйти из кабинета, Минхо с Чаном договорились, что увидятся завтра, чтобы обсудить кое-что, что Джисону — очевидно — знать не стоило, и если его это обижало, то самую малость, и то она блекла перед тем грандиозным чувством неверящего восторга, ожидания и предвкушения, что он катал в своем теле, как шар для боулинга, раскатывая мышцы до состояния вялого, податливого желе.       Конечно, ему хотелось быть серьезнее и тверже в этот момент, как-то поувереннее и посолиднее, но, блять, если уж говорить честно.       Он знал, что так будет, если они все же увидятся снова.       Он будет смущенным, не знающим, куда деть руки и что говорить чмом.       Не то чтобы это было неожиданностью.       — Джисон, — окликнул Чан в тот момент, когда Джисон уже открыл дверь, пропуская Минхо в коридор вперед себя. Джисон обернулся к Чану, вздергивая брови в вопросе, и едва не застонал то ли в благодарностях, то ли в неловком хныканье, потому что Чан — улыбаясь совершенно очевидно, ехидно и довольно щуря глаза, почти пропел: — у тебя завтра выходной, кстати.       Минхо в коридоре на это издал тихий неразборчивый звук, похожий то ли на хмыканье, то ли на смешок, и Джисон поджал губы, находя в себе силы только для того, чтобы кивнуть и выйти из кабинета.       Никакого выходного по расписанию у него не было.       Дурацкий — спасибо тебе, Господи — Чан.              До дома они шли молча хорошо изученной дорогой, хотя это все равно заняло больше времени, чем обычно — коммунальные службы не торопились расчищать дороги, так как снегопад обещали еще несколько дней, и в некоторых местах они увязали в снегу по колено, и Джисон пыхтел, думая, как он нелепо выглядит, пробираясь сквозь эти сугробы, особенно на контрасте с Минхо, ловким, изящным и грациозным, или поскальзывается на наледях, шипя и неловко балансируя красными, обветренными руками, но Минхо над ним не смеялся и ничего не говорил. Там, где надо, подавал руку, терпеливо вытягивая забуксовавшего Джисона, и это делало дорогу до дома еще тяжелее.       Джисону столько всего хотелось сказать, столько спросить, в стольким признаться, но с чего начать, как и когда…       Он не знал.       Знал только, что он потный, нелепый — и несоразмерно счастливый.       Конечно, его рациональная часть мышления еще не отключилась, и он, открывая онемевшими руками дверь в квартиру, все еще понимал, что их встреча — это стечение обстоятельств, временная, короткая история, потому что Минхо приехал к ним по делам и это своего рода некоторая командировка, после которой он снова вернется обратно, так что думать о нечто большем, чем просто о вместе проведенном времени, было глупо и больно, но Джисон сознательно выбрал путь самоуничтожения здесь и сейчас, растворяясь в настоящем и не думая о будущем.       Минхо приехал — на этом все. Остальное не важно.       Остальное будет завтра, или послезавтра, или после-послезавтра. Короче, потом.       Джисон не хочет терять эти секунды туманного наваждения.       Дома Джисон засуетился, невовремя вспомнив, что у него не убрано и в комнате у него бардак, а на кухне снова немытая посуда, которая стоит, кажется, с позапрошлого вечера, и он абсолютно не знал, куда себя деть, разрываясь между потребностью хоть чуть-чуть навести порядок, заботясь о своем госте, между желанием не отлипать от гостя совсем или наоборот спрятаться в ванну, чтобы избежать своего смущения и влюбленной истерики.       В конце концов, он заставил выбрать себя что-то одно, выискивая для Минхо чистое полотенце и пару домашних вещей на случай, если Минхо захочет во что-то переодеться.       — Вот, — он всучил стопку банных принадлежностей и одежды в руки Минхо, надеясь, что дрожь в его конечностях и голосе не настолько очевидна, и сглотнул. — Если хочешь, прими душ, я пока поставлю чайник и придумаю что-нибудь с едой, но… Если ты голоден, давай я сбегаю к родителям, ладно? Это не займет много времени, так что ты успеешь сполоснуться, или, если хочешь, давай сначала я заварю чай, там такая холодина, ты, наверное, сильно замерз… Или нет, сначала горячий душ, да? С водой, к сожалению, перебои в последнее время, так что крути горячий кран на максимум, а шампунь… Черт, кажется, я забыл купить шампунь… Я, м, я тогда возьму его у родителей, чтобы ты смог помыться, так что… Или ты устал и хочешь спать? Если хочешь лечь, все в порядке, ложись и отдыхай, я постелю тебе чистую постель, это максимум пару минут займе-       Его голос дрогнул и пропал, сменившись тихим, почти истеричным вдохом, когда Минхо — молча слушавший его абсолютно несвязный, глупый и суматошный монолог, — в итоге просто отложил вещи на тумбочку в коридоре и взял его за руку.       Наверное, он просто устал от его трепотни, и Джисон мог его понять.       Он становился таким невыносимо-нелепым, когда нервничал.       Минхо смотрел на него молча, поджав губы. Рука в чужой ладони подрагивала и позорно мокрела от нервного пота.       Джисон сглотнул.       — Что такое?       Минхо моргнул — медленно, как умел, абсолютно кошачьим, полным открытости взглядом, — и Джисона пробрало волной дрожи от простого и тихого:       — Я скучал.       Его подбородок снова позорно затрясся. Это был только вопрос времени, когда его размажет, Джисон знает себя не первый день и мог предугадать такую реакцию, но все же было жаль осознавать, насколько порой он слабый в своей мягкой искренности.       И как эту искренность легко из него выбить.       Он несвязно икнул, шмыгая носом, когда Минхо медленно, осторожно приблизился, сокращая между ними дистанцию, и со своей природной плавностью, со всей своей кошачьей аккуратностью едва коснулся кончиком носа виска Джисона, выдохнув тихое:       — Хочу обнять. Разрешишь?       То, как жалобно-позорно Джисон булькнул это «пожалуйста», могло бы быть лидером в списке его неловких и тупых моментов жизни, но в тот момент Джисону было абсолютно все равно на то, как он выглядел и что из себя представлял. Минхо обнял его — осторожно, плавно, и Джисон провалился в его объятия, жмурясь со всей силы, лишь бы не разрыдаться в моменте, как пубертатная девочка в любовно-драматичной истерике.       Не то чтобы Джисон в ней не был.       Он обнимал его крепко, хватался руками за его спину, вжимался лицом в его шею и шмыгал, шмыгал и шмыгал, сердце Джисона захлебывалось в припадке, живя отдельно от него, и Джисон мозгом чувствовал его хаотичное, неровное биение, громкое настолько, как будто оно орало «ВЫПУСТИ МЕНЯ, ВЫПУСТИ И ОТПУСТИ К НЕМУ, ИНАЧЕ МЫ СДОХНЕМ!!!».       О, Джисон сделал бы, если б мог. Он бы просто раздвинул свои ребра, шмыгая соплями, встал перед Минхо на одно колено и сказал «видишь? оно БЬЕТСЯ для тебя».       Какой же розовый пиздец.       В какой же Джисон припадочной жопе.       На самом деле, его мозг плохо обрабатывал информацию, потому что Джисон был уверен, что, встреть он Минхо еще хоть раз в жизни, он умрет на месте, потому что воспоминания об их прощании было таким болезненным и драматичным, ему так тяжело было принимать тот факт, что с ним — и с ними — это случилось, что потенциальная встреча должна была выбить из него весь дух и подкосить веру в человечество и в мир в целом, но он умудрялся стоять на своих двоих и даже что-то говорить, пусть плаксиво и сбивчиво, но что-то осмысленное, про то, как он скучал, как ему Минхо не хватало, как он вспоминал о нем, переживал за него, как он надеялся снова его увидеть и как…       Как он его… Как же, блять… Так невыдуманно сильно…       — От тебя пахнет потом, Джисони, — хмыкнул Минхо ему на ухо, почти равнодушно, но в противовес своему тону — ласково гладя его по мокрой спине. Джисон на это плаксиво заныл, пряча нос у него в плече, потому что, конечно, он потный, он вспотел под курткой и разнервничался как пиздец, и это точно не то состояние, в котором он хотел предстать перед любовью всей его жизни, но он именно такой — потный, разнывшийся, несущий хуйню и…       Если Минхо терпит его даже таким, значит ли это, что он тоже…       — Сходи в душ, — шепнул Минхо ему на ухо, прикасаясь губами к виску и ведя ладонями вдоль его позвоночника, и Джисона затрясло просто от того, что его — почти невесомо, почти незаметно — но поцеловали. Минхо же не обращал внимания на влажность его свитера, хотя это, наверное, было не очень приятное ощущение, особенно учитывая то, что Минхо кот, и к прикосновениям по природе был достаточно избирательным. Джисону захотелось извиниться за то, что он вот такой, он даже подумал отодвинуться, чтобы не насиловать кошачью натуру липкими касаниями (и соплями на плече), но Минхо снова провел рукой ему вдоль позвоночника, снизу вверх, до самой взмокшей шеи, где волоски прилипли к коже, и затем снова — нежно, на грани касания — прижался губами к его уху. — Ты замерз на улице. Погрейся. Я заварю тебе чай.       Совершенно нелепое и иррациональное действие, но в моменте Джисону захотелось упасть перед ним на колени, обнять его ноги и зарыдать в них в голос, но он сдержал этот импульс и сам себя за это похвалил. Не совсем ебнулся на почве гормональной встряски. Молодец, Джисони.       Душ он принимал дольше положенного. Вероятно, потому что какое-то время потратил просто на то, что смотрел в стену перед собой, стоя под горячими струями, пытаясь уложить для себя то, что случилось, и то, что все это реально.       Они снова встретились. Минхо снова в его квартире.       Доказательства тому — звук моющейся посуды с кухни, просачивающийся через стенку.       Мог ли Джисон мечтать о подобном? Мог. Он же идиот.       Не то чтобы он не фантазировал о подобном.       Потом процесс пошел быстрее — опомнившись, что у него дома гость, а он прохлаждается и предается эскапизму в ванной, он быстро ополоснулся, кое-как вытерся полотенцем и скорее впрыгнул в штаны, чем по-человечески их надел. Когда он вышел из ванны, вместе с ним вышло и облако горячего пара, распространившееся по квартире, и первым делом он пошел на кухню, чтобы проявить гостеприимство и заставить гостя быть гостем.       Гость на его кухне уже заканчивал перемывать грязную трехдневную посуду, оставленную в раковине, и тихо мурлыкал себе под нос.       Джисон замял руки.       — Минхо, не надо было, я сам бы… — он осекся, когда на него обернулись через плечо с лукавой ухмылкой и вздернутой бровью, и стыдливо поджал губы. Ну вот, он снова отвратительный хозяин, и неважно, что Минхо столько раз хозяйничал на его кухне. Все равно он должен был позаботиться о чужом комфорте и создать все условия, чтобы Минхо мог отдохнуть.       Минхо, закрыв кран и промокнув руки кухонным полотенцем, только повернулся к нему, пикая его в нос — Джисону пришлось скосить глаза на его палец, потому что этот их маленький жест спустя несколько месяцев казался настоящим чудом, чтобы его упускать, — и протиснулся мимо Джисона к шкафчикам, чтобы достать оттуда заварку и кружки.       — Ты устал и перенервничал, — просто ответил Минхо, бодро и дружелюбно, отыскивая заварник и подготавливая все к чаепитию. Джисон следил за каждым его движением, за каждой мышцей, за каждым сантиметром его тела и волос, сопоставляя это с теми картинками, что он видел как будто бы в прошлой жизни. Они не изменились — Джисон едва сдержал счастливый вздох, разморенный и теплый. — Дай мне поухаживать за тобой.       Брови Джисона напряглись, как и весь он сам.       — Я тоже хочу за тобой поухаживать, — его голос наконец-то приобрел решимость и прямоту, а мышцы — силу, и Джисон выпрямился, ощущая себя в своем теле. — Ты с дороги, проделал большой путь, так что дай мне…       — М, забыл сказать, — Минхо будто невзначай промычал, оборачиваясь через плечо. — Я принес кое-что к чаю, у меня в сумке лежит. Традиционные лесные сладости, ты таких не пробовал. Принесешь?       Традиционные лесные сладости. Джисону нечего было возразить. Еды в его доме все равно не было.       Копаться в чужих вещах казалось немного неловким, хотя раньше — когда они работали вместе в отряде — такого чувства у Джисона не было, потому что они спокойно делили вместе одну дорожную сумку на двоих и даже иногда обменивались вещами. Господи, они спали в одной палатке и делили одну кровать, переплетясь конечностями, но то, что было тогда, как будто все равно отличается от того, что есть сейчас, потому что тогда у них были более простые… отношения, обусловленные одной общей целью и условиями, а сейчас…       Сейчас Джисон перебирает вещи в сумке Минхо, сидя на корточках, и чувствует себя странно, потому что это — его личные вещи, и Джисон их трогает и…       Его рубашка пахнет им. Тот самый запах кожи, порошка и леса.       Джисон не может винить себя за слабость и за то, каким удовольствием отзывается его тело, когда он жмурится и делает жадный вдох, закапываясь лицом в ткань.       Слава Богу, что Минхо этого не видел.       Он этого не видел, но, судя по его взгляду, когда Джисон возвращается на кухню с пакетом сладостей, о чем-то догадывается, потому что тот выглядит каким-то слишком довольным и будто бы знающим. Хотя черт его знает, может, услышал что-то или типа того…       Все же Джисону не стоит забывать, что кое-кто не совсем человек, и примочки у него такие же — не совсем человеческие.       Минхо никак не комментирует.       Они садятся за стол, Джисон разливает им чай по чашкам, а Минхо разворачивает десерты, попутно рассказывая про каждый. Печенье с медом и изюмом, заварные завитки с корицей, елово-мандариновый чизкейк…       — Хвойный? — Джисон с интересом откалывает вилкой кусочек, отправляя его в рот, и замирает, когда мягкая текстура размякает у него на языке.       Действительно — елово-мандариновый, с привкусом терпкой хвои и мандариновой сладкой кислинкой.       Джисон стонет, прикрывая глаза, уже думая о том, как бы рассказать маме о таком рецепте.       — Нравится? — спрашивает Минхо, с улыбкой откалывая кусочек и себе; он кладет десерт в рот, смакует его, щуря глаза, и кивает. — Да, неплохо. Лучше, чем получился в прошлый раз.       Джисон озадаченно моргает, застыв с вилкой, поднесенной ко рту.       Лучше, чем в прошлый раз?..       Он же не…       — Я не очень хорошо готовлю чизкейки, — Минхо пожал плечом, методично жуя свой, видимо, собственноручно приготовленный чизкейк, и Джисону хочется отложить вилку, подобрать ноги к груди и немного посидеть, уткнувшись лицом в ладони, потому что мало того, что Минхо принес традиционные сладости своего края, он еще и приготовил их сам. Джисону довелось их попробовать. Минхо хмыкнул. — Я помнил, что ты любишь чизкейки, так что решил попробовать — это моя вторая попытка в жизни, но в целом… Надо класть больше хвойного экстракта. Я боялся переборщить.       Боялся переборщить.       Он боялся, блять, переборщить.       Единственное, в чем он переборщил — так это в том, чтобы довести Джисона до истерики сегодня. Сначала своим появлением, потом всем вот этим вот.       Он помнит, что Джисон любит чизкейки.       Он сделал ему, блять, ебаный чизкейк.       Чизкейк ему больше не интересен.       Минхо прекращает жевать, когда Джисон откладывает вилку и встает из-за стола, и смотрит на него, не мигая. Джисон абсолютно не ебет, какие эмоции написаны у него на лице, потому что Минхо смотрит на него настороженно и явно в ожидании какого-то подвоха, но у Джисона нет абсолютно никаких сил ни на какие подвохи, а еще нет воли, ума, стыда и совести, и ему нужно просто…       Просто немного контакта. Вот и все.       Не нужно его осуждать.       Сегодняшний день прополоскал Джисона в стирке.       Он вообще, если уж на то пошло, ебнутый.       Он садится прямо на пол, подбирая под себя ноги, и кладет голову на колени Минхо, обнимая его голени и зарываясь лицом в ткань его штанов. Его сердце снова колотится где-то в висках, на этот раз не во взвинченной истерике, но уверенным, почти мягким набатом, внушающим ему одну простую мысль.       Ему нужно побыть с Минхо вот так. Просто немного вот так побыть. Это то, что просят его тело, сердце, душа и разум вместе.       Он выдыхает, когда Минхо под его объятиями шевелится и проскальзывает пальцами ему в волосы, мягко шкрябая кожу головы.       — Котенок, — он говорит почти шепотом, и Джисон на это разморено мычит, не желая даже на секунду высовываться из своего убежища. Ему тепло и хорошо, ему спокойно и тихо, ему пахнет Минхо, он чувствует тепло его тела, мягкость и упругость его мышц и вообще его — этого более, чем достаточно, чтобы почувствовать себя несправедливо счастливым. Минхо вплетается ему в волосы пальцами, пропуская их, влажные после душа, и снова зовет. — Сквозняк по полу, не сиди так. Заболеешь.       Джисон не может ничего другого, кроме как буркнуть «не заболею», и плотнее вжаться в теплое укрытие.       Он не хочет даже шевелиться.       Он чувствует себя так хорошо прямо сейчас, что — опять же — пусть в него хоть стреляют, он с места не сдвинется.       Минхо считает иначе.       Он подтягивает Джисона наверх — Джисон, совсем разморенный долгим днем, переживаниями, горячим душем, чаем и заботой, — ноет, позволяя утащить себя в положение стоя, и Минхо ведет его в его собственную спальню, где уже мягко горит ночник, а одеяло услужливо откинуто уголком в сторону, приглашая в свои мягкие, сонные объятия. Джисон снова ноет, когда Минхо укладывает его в кровать, тянет руки, чтобы повалить его рядом, уже одной ногой в дреме (кажется, он и правда устал, и его правда разморило, да и время много, а встал он в шесть утра, и еще целый рабочий день и потом поездка к барьеру с этими переживаниями…), но Минхо выворачивается прямо из его скрюченных слабых пальцев, и Джисону могло бы быть стыдно за свое поведение, если бы он хоть немного понимал, что делает, потому что он открыто канючит, но если бы да кабы…       В итоге Минхо просто накрывает его одеялом, пикая в нос и обещая, что скоро вернется. Он так и не принял душ с дороги.       Джисон обещает, что дождется его в кровати и не уснет.       Это тяжело — сопротивляться уюту, расслабленности и счастью, когда телу так хорошо, а разум плывет в приятной тянущей дымке. Джисон лежит в постели, лениво моргая и едва-едва открывая глаза, периодически ерзая щекой по гладкой, мягкой ткани подушки, комкая в пальцах одеяло, в уютном полумраке, пока сам прислушивается к звукам за пределами спальни — Минхо не закрыл дверь за собой, поэтому Джисон хорошо слышит звук защелки в ванной, шум льющейся воды, слабое, почти неслышное в тишине, но все же отдаленное шуршание ткани.       Чего Джисон не слышит — так это шагов, потому что Минхо все еще лесной кот и передвигается бесшумно, и когда матрас прогибается за спиной Джисона, он едва вздрагивает и открывает глаза, выныривая из почти полностью захватившего его сна, но сразу же выдыхает, расслабляясь в теле, когда Минхо тянется через него рукой, чтобы выключить ночник, и прижимается к нему под одеялом.       Если бы еще вчера Джисону сказали, что он снова будет лежать с Минхо в одной постели, что он будет чувствовать его тепло, его легкий, почти неслышный человеку запах, что у него будет хотя бы маленькая возможность снова почувствовать то, что он чувствовал рядом с ним и только с ним — он бы ебнул этого человека, ей-богу, ебнул бы без чувства сожаления, потому что это жестоко — издеваться вот так.       Но вот он здесь, в своей кровати, в которой несколько месяцев назад не мог заснуть, потому что ему было плохо, больно и одиноко, и вот Минхо, прижимающийся к его спине, оплетающий его руками и дышащий ему в шею, вибрирующий грудью в тихом, утробном мурчании. И вот Джисон.       Бессовестно счастливый в своей беспечности и наивности.       Без каких-либо мыслей о том, что же принесет ему грядущее завтра.

***

      Первый магический будильник сработал по привычке в семь утра, и Джисон наощупь тянулся к нему, шебурша рукой, чтобы заткнуть эту блядину раз и навсегда, проклиная утро, свою работу, свой будильник и весь белый свет за то, что это происходит. Он плохо понимал, кто он и что он, знал только то, что если его кто-то попробует сейчас потревожить — он вцепится уебку в горло зубами, и ему без разницы, кто осмелится к нему подойти, потому что это утро, это ебаное утро, у него не разлепляются глаза, он хочет спать, а снилось ему что-то такое теплое, прекрасное и невероятное, и ему было так хорошо, и его постель такая мягкая и удобная, прямо как гнездышко, и вообще он…       Какая-то сила тащит его обратно в уютный кокон тепла и мягкости, и он поддается ей, заворачиваясь в одеяло до самого подбородка, ерзая ногами и опадая в дыхании, прижимаясь к теплу, комфорту и эпицентру тихого, мягкого, уютного счастья.       Любой синоним к слову «хорошо» подошел бы к тому состоянию, что испытывал Джисон в эти секунды, когда проваливался обратно в мягкий сон своей кровати.       В следующий раз он открыл глаза сам, выныривая из сна самостоятельно.       Только тогда он понял, что утащил его в одеяло Минхо.       Во сне они перевернулись, и теперь Джисон обнимал его со спины, и он лениво моргал, собирая в голове мысли в более осмысленные конструкции, на которые был способен в полусонном состоянии, и складывал их по кирпичику. Это он. А это Минхо. И он рядом с ним. Спит. В его постели.       Теплый, мягкий, спокойный.       Прямо в его руках.       Осознание ткнулось ему в темечко булавкой, от которого он едва не подорвался, насильно удерживая себя в горизонтальном положении, и ему захотелось скулить, потому что, блять, это был не сон, Минхо действительно вернулся на людскую сторону, и Джисон правда встретил его вчера на границе, и они вернулись в город, а потом пошли к нему домой, и попили чай, и легли вместе спать, и Джисон…       Джисон обнимает его так крепко и осторожно, чтобы не потревожить чужой сон, и не может справиться с нахлынувшими чувствами.       Даже если он снова заплачет, у него не будет к себе ни одной претензии.       Он просто беспомощен перед этим.       Он не плачет — осторожно приподнимается на локте, чтобы посмотреть на спящего Минхо сверху, на его расслабленное лицо, приоткрытый во сне рот, розовые, мягкие губы, линии стройных ресниц, разметавшиеся по постели пряди. Если бы нежность была осязаема, Джисон бы чувствовал ее именно так — как спящего перед ним Минхо.       Такого спокойного, расслабленного, медленно дышащего и близкого.       Комок в его груди шебуршался и мялся теплотой, прося сделать хоть что-то, и Джисон нагнулся, стараясь дышать как можно тише, не шуршать одеялом, только чтобы прижаться поцелуем к виску с мягкими волосками. И еще одним — на скулу и острый кончик брови. На мягкую щеку, на очерченную линию челюсти, на уголок рта, на подбородок, снова на щеку.       И еще. И еще. И еще.       Блять, Джисону было этого мало, если бы он мог, правда, он бы целовал его все утро, часами, днями, неделями, если бы ему дали возможность. Он опускал губы на его лицо, касаясь так осторожно, чтобы не потревожить чужой сон, потому что меньше всего ему хотелось тревожить такого Минхо, спящего, нежного, расслабленного, но он просто не знал, как оторваться, как он может этого не делать, когда он, кажется, просто создан, чтобы целовать Минхо по утрам, пока он спит.       Его губы касались его раз за разом, осторожно опускались на каждый кусочек кожи, на каждый миллиметр — любой, абсолютно без разницы какой, потому что каждый миллиметр — это Минхо.       Это все, что ему было нужно.       Он всерьез, без шуток создан для этого.       Бог вдохнул в него жизнь, позволил явиться на этот свет только для этого момента.       Он сбился со счета, сколько поцелуев он оставил на чужом лице, да и не то чтобы Джисон считал — он просто знал, что пошел уже какой-то по счету произвольный круг, когда он вновь и вновь смаковал губами гладкость, тепло и нежность кожи, на каждом участке прижимаясь, прикрыв глаза, чтобы впитать в себя это ощущение, оторваться и вернуться к нему вновь.       А потом он услышал хриплый, едва различимый смешок.       — Как котенок тычешься.       Минхо проснулся — он все еще лежал без движения, с закрытыми глазами, но Джисон запоздало заметил, как его дыхание участилось, грудная клетка стала бодрее раздаваться на вдохах, и ресницы трепетали каждый раз, когда он опускался с новым поцелуем к его лицу.       Впрочем, Джисон не сильно расстроился.       Минхо проснулся.       Это значит, что он все еще рядом с ним.       — Не нравится? — хрипло шепнул Джисон дерущим ото сна горлом, прижимаясь к углу челюсти губами — уже увереннее, не так скрытно, более ощутимо, чтобы сполна раствориться в этом чувстве и дать его почувствовать Минхо. Минхо на это завозился, шебурша ногами под одеялом — он задел голой ступней голень Джисона, и от этого его позвоночник стрельнуло мурашками, и он сместил губы, целуя щеку, более весомо и дольше, чем до этого.       Минхо снова фыркнул со смешком — хрипло, сонно, разморено, — и улыбнулся уголочком губ.       — Я такого не говорил.       Джисон промычал в ответ что-то несвязное и неопределенное, ему, на самом деле, вообще в этот момент слова были как-то до пизды, он их и не то чтобы помнил, ему просто надо было целовать Минхо дальше — мысль о своем настоящем предназначении захлестнула его не на шутку, и он полностью отдавался своему благословенному долгу, ведя под одеялом ладонью по крепкой теплой груди Минхо, оглаживая и сцеловывая его улыбку с самого краешка его рта.       Минхо на это довольно и блаженно мычал, и его грудь под ладонью Джисона вибрировала в нежнейшем, на грани слышимости различимом мурчании.       Наверное, Джисон готов был уверовать в Бога в эти минуты.       Единственное, что Джисону было жаль в это утро, так это то, что Минхо лежал на боку, и вторая половина его прекрасного, целовательного лица была от него спрятана подушкой, а это значило, что ему в два раза — в два! — урезали наслаждение, мешая выполнять свою священную миссию и мессу.       Наверное, это было немного одержимо, но Джисону насрать. Это было лучшее чувство, что он испытывал. Отказываться от него он точно не собирался.       Поцелуи стали плотнее и дольше — Джисон прижимался, уже ничего не опасаясь, и довольно дышал в теплую кожу, сцеловывая рябь на щеках от мягкой улыбки и утреннего бормотания.       — Обслюнявишь меня.       Джисон хмыкнул. Губы — на скуле. Так идеально и правильно.       — Брезгуешь?       — Не фанат слюнявых поцелуев.       Джисон на это фыркнул, разворачивая лицо Минхо к себе — тот явно ехидничал, довольно щурясь, почти с вызовом глядя в глаза своими широкими, расползшимися по всей радужке зрачками, и Джисон обнял его лицо ладонью, соединяя их губы в мягком касании, аккуратном и настолько ласковом, каким только мог.       Это была даже не смелость — это была непоколебимая уверенность, что так нужно. Им обоим.       Джисон мог поклясться, что это то самое, ради чего он вообще проснулся в это утро.       Касание сменилось еще одним, и еще одним, и еще — их губы прикасались мягко, почти благоговейно, до того момента, пока Минхо не раскрыл рот, делая поцелуй более открытым и немного другим, но этого хватило, чтобы в Джисоне что-то щелкнуло, и он вдруг понял, что это идеально, но мало.       Нужно больше. И можно больше. И они — оба — хотят больше.       Минхо сам повернулся на спину.       Джисон целовался не то чтобы много раз в своей жизни — конечно, какие-никакие отношения у него были, да и всякие истории и в подростковом возрасте, и в полицейской академии оставили свой след в истории, и он, в общем-то, не невинный Божий цветок, ни разу не тронутый греховными руками (и его руки не без греха, если уж в это утро так много говорить о божественном), — но все же целоваться с Минхо точно было чем-то другим, чем-то, что Джисон ощущал всем своим телом, разогревшимся от тепла постели, оставшимся с ночи, и нагревшим его изнутри в это утро. Он был прав в том, что он не сможет оторваться, он просто не знал, как это сделать, потому что касания становились все настойчивей и прямей, дыхание — глубже и быстрее, а рукам стало мало тех прикосновений, что они урывали в коротких столкновениях.       Стало жарко и мокро — процесс стал слюнявым, Джисон запыхтел, зажмуриваясь, когда Минхо прикусил его губу и зализал укус языком, и Джисон в отместку придавил его к кровати, налегая сверху.       Минхо схватил его голову.       О божественном предназначении стало думать как-то неловко.       Они завелись — это было очевидно, потому что ни тот, ни другой не скрывали ни сбившиеся дыхание, ни жажду голода, вылизывавшего их изнутри. Они и друг друга вылизывали — то, что Минхо говорил про слюнявые поцелуи, оказалось откровенным пиздежом, потому что то, как он вылизывал его рот, как прижимался к нему, как пытался огладить языком каждый сантиметр его собственного языка — это точно не было не слюнявым, но Джисон готов был простить ему такое наглое вранье в пользу того, что он не оторвется от него никогда в жизни, и дальше позволит Джисону целовать его, проникать в его рот, слышать его сбившиеся, потяжелевшее дыхание, гладить его грудь, плечи, подобравшийся под касаниями живот…       Мерзкий звук с тумбочки вторгся в их идиллию противной трелью, и Джисон зажмурился, пытаясь мысленно его отключить, только бы не отрываться от касаний, от этого жара, от мягкости теплой, разогревшейся кожи, плавящейся в его руках…       К сожалению, Бог его покинул в тот момент, когда Минхо сам — с разочарованным стоном — оторвался, чтобы прошипеть что-то матерное и прокарабкаться на другую сторону кровати, выключая блядский будильник.       Джисон почти лопнул изнутри от того, как резко все обломалось.       Минхо был лохматым и розовым.       — Это супер мерзко, — сказал он прямо, и Джисону пришлось проморгаться, чтобы понять, о чем вообще речь, потому что его мозг соображал туго. Наверное, его просто отвлекал Минхо — тот выглядел слишком соблазнительно, растрепанный, с бледным румянцем на щеках, ушах и шее, с влажным отблеском на губах, такой, будто он только вышел из его собственных влажных фантазий (не то чтобы у Джисона их не было). Но все же их утреннее наваждение спало, и Джисон вынужден был согласиться — да, будильник у него и правда мерзкий. Потому что под другие он не просыпается.       Он знал, что делал, когда его ставил. Увы и ах.       Минхо сел, вытягивая спину, и снова повернулся к Джисону с намеком на лукавость в улыбке.       Выглядел он — к восторгу Джисона — почти что затраханным.       Как выглядел при этом он сам, Джисон думать не собирался.       Неловкости не осталось — не осталось вообще ничего, кроме совершенно розового, теплого утра, разделенного за умыванием, завтраком и горячим кофе с оставшимися десертами. Джисон снова ел тот самый вчерашний чизкейк, который почти что поверг его в месиво, и стонал над каждым куском, обещая, что он не сможет есть вообще больше никакие чизкейки, если они не будут такими же.       Они касались друг друга, обнимались, целовали друг друга в кровати — на этот раз без внезапного прилива всколыхнувшихся гормонов, сугубо любяще и невинно, и Джисон подумал, что это, пожалуй, лучший выходной за всю его жизнь.       Наконец, рациональное мышление дернуло тумблер в его голове, и он — лежа в объятиях Минхо в кровати — снова вспомнил о том, о чем вспоминать не хотелось.       Он со вздохом вжался носом ему в ключицу, чувствуя нежные касания в своих волосах, и негромко спросил:       — Когда ты возвращаешься?       Рука Минхо, перебирающая его пряди, на секунду застыла.       Реальностью рухнула на их кровать откуда-то с потолка.       — Не знаю, — Минхо прочистил горло, снова закапываясь пальцами Джисону в волосы, и Джисон стиснул объятия плотнее, вжимая Минхо в себя и вжимаясь в него самому. — Мне нужно обсудить кое-что с Чаном, поэтому… Сначала поговорим с ним, а потом… решим.       Джисон вздохнул. Он ненавидел себя за то, что помнил об том — о том, что Минхо в его городе временно (снова), о том, что это не навсегда, о том, что они все еще граждане двух разных краев, и у Минхо есть свой дом и своя жизнь, в которую ему надо будет вернуться, — но он просто не мог совсем не обращать на это внимание. В конце концов, они не подростки, и им придется думать о реальности без их розовых фантазий, и пусть они влюблены, и пусть у них есть чувства, и пусть то, что они испытывают друг к другу, для обоих очевидно и желанно — но есть и другие стороны жизни, о которых они просто не могут забыть, как бы сам Джисон того ни хотел.       Он хотел быть рядом с Минхо — черт, он так сильно этого хотел, он так влюблен в него, он так нуждается в нем, так его ценит, так дорожит, так, блять, привязался к нему, — но этому мешает один такой маленький, ничтожный момент.       Барьер называется.       Блядская, ебаная загородка.       Знал бы Джисон раньше — он бы прямо тогда, во время ремонта, перехуярил все сферы, до которых бы дотянулся.       Хотя не то чтобы вариант с тайными отношениями и перебежками через границу был чем-то лучше для них.       Минхо завозился, укладывая их набок, со вздохом притягивая Джисона еще ближе к себе, хотя куда больше то — они и так сплелись всеми конечностями, между ними лист бумаги не просунуть, Джисон закинул ногу ему на бедра, а вторую просунул между, и они оба как один большой клубок с двумя головами. Тем не менее, Джисон поерзал, почти втирая себя в грудь Минхо, и почувствовал тепло поцелуя у себя в волосах.       — Не думай пока об этом, — Минхо просил это всерьез, пальцами лаская ему заднюю сторону шеи, шебурша волоски у корней, и Джисон на это выдохнул, смазано кивнув. Минхо прав — думать об этом не хотелось и не имело смысла, потому что чему быть, того не миновать, а тратить время на сожаления о неизбежном…       Что ж, они ведь правда не подростки. Они все знают и понимают.       И если у них есть время — они проведут его с пользой, чтобы потом ни о чем не жалеть. Без самокопаний и экзистенциального, удручающего ужаса.       По крайней мере — Джисон очень постарается относиться к этому по-взрослому.

***

      День они провели совершенно бестолково, но счастливо, не вылезая из теплой квартиры, пока за окном падал снег и дул холодный ветер. К обеду у Минхо заурчал живот, и они нашли на полке что-то, похожее на крупу, и сварили это под смешки с остатками молока, надеясь, что потом они смогут по очереди добежать до туалета, потому что выходить в этот холод казалось чем-то на грани экзекуции.       Каша оказалась просто кашей, и этого было немного, но достаточно, чтобы продолжить наслаждаться их близостью, разговорами и рассказами о том, что же случилось за эти несколько месяцев.       Стеснение Джисона пропало, как и не было, и ничто ему не мешало поджаться к Минхо под бок или поцеловать его в подбородок, закинуть на него ноги или пощекотать под прямой и острый взгляд. Приняв реальность такой, какая она есть, не было ни смысла, ни желания скрывать очевидное, и Джисон демонстрировал это очевидное всеми доступными способами, наконец заимев возможность позаботиться о Минхо так, как он того заслуживал.       Эта была и тактильность, и очевидные жесты заботы по типу добавленного чая в кружку или подстраховки, когда Минхо снова полез на верхние полки шкафа в поисках хоть какого-то годного варенья. Это были и смешные жесты, когда Джисон чесал Минхо за ухом и упрашивал его помурлыкать, на что Минхо закатывал глаза, закрывал веки, но все же вибрировал горлом. Это были и разговоры обо всем и сразу ни о чем, и Джисон сам задавал вопросы, желая впитать в себя не только настоящее, но и прошлое Минхо.       Они поделились историями, обсудили то, что произошло в политических сферах их сторон, не обошла стороной и тема, из-за которой Минхо приехал в их город.       Кажется, стороны и правда нацелены на переговоры и поиск решения текущих проблем, и это, в общем-то, было отлично.       Джисон даже на что-то понадеялся.       Он не хотел давать своему воображению волю, но вот они сидят на кровати, Минхо между его раскиданных ног перебирает фотокарточки из детства Джисона, смеется над его глупой фотокарточкой, где Джисону восемь и его заставили надеть старый мамин пекарный фартук, Джисон улыбается, обнимая Минхо со спины, и думает о том, что если вдруг в будущем, в какой-то из реальности происходящего все же случится, что стороны сблизятся, если вдруг найдется какое-то решение, как людям и лесным жить в мире без предрассудков и взаимного недоверия, если — вдруг — барьер однажды исчезнет… Тогда бы и он, и Минхо… они могли бы…       Джисон одергивал себя от этих мыслей, потому что на Бога надейся, а сам, как говорится, не плошай, так что…       К вечеру, когда же стемнело, а снег за окном улегся, Минхо вдруг коротко его поцеловал, разжал объятия и засобирался на улицу. Сказал, что ему нужно встретиться с Чаном.       Джисон подорвался с кровати, как ошпаренный.       — Я с тобой!       — Нет, Сони, — Минхо нахмурился, пролезши в свой свитер, и оправил рукава. Джисон поджал губы, стоя рядом, но чувствуя, что Минхо будто прямо сейчас от него куда-то уходит, и Минхо расслабился в лице, пикая его в нос. — Там холодно, не нужно выходить. Я ненадолго.       — Но, — Джисон замялся, хвостиком следуя за Минхо по коридору, идя всюду, куда бы тот ни пошел, — почему я не могу?.. Я просто провожу тебя, вдруг ты потеряешься, или вдруг кто-то пристанет и…       Он осекся, когда Минхо смерил его красноречивым взглядом, и простонал.       — Да ладно, я знаю, что у тебя все будет хорошо и ты вообще самый крутой, бесстрашный и все такое, но, блять, почему я не должен…       Он осекся. Минхо подошел вплотную к нему, сплющивая ему щеки ладонями, заставляя рот вытянуться трубочкой, и отрывисто чмокнул его прямо в сморщенные губы.       Он улыбнулся.       — Выключай свою тревожную думалку, — попросил Минхо ласково, приглаживая Джисону волосы на затылке, ясно давая понять, где его тревожная думалка находится. — Я просто сбегаю в администрацию и вернусь, ладно? Я не хочу, чтобы ты морозил задницу в такой холод. Ты ночью храпел, у тебя насморк. Посиди дома.       Спорить у Джисона сил не было — вместо этого он случайно шмыгнул носом. И правда сопли. Он их даже не особо замечал.       Но все же…       — Не хочу даже минуту проводить без тебя, — признался он честно, зная, что смысла юлить нет, и никакие отговорки про несуществующую опасность на улице не помогут в его ситуации. Черт, Минхо лесной, если кому-то и надо опасаться чего-то на темной улице, то точно не ему.       Дело было не в страхе конкретной опасности, дело было просто… в страхе.       Однажды Минхо уже ушел, и Джисон знал, что это произойдет.       Но он хотел быть к этому готовым.       А для этого ему нужно было насытиться Минхо. Хотя бы в то короткое время, что у них есть до его отъезда.       Взгляд Минхо изменился. Стал каким-то просящим — и капельку виноватым.       — Будет лучше, если ты останешься, — он мазнул губами Джисону по щеке, и Джисон прикрыл глаза, впитывая это прикосновение кожей и тепло его дыхания. — Клянусь, я ненадолго, ты даже соскучиться не успеешь, как я уже вернусь. Просто… доверься мне, хорошо?       Джисон не ответил. Только сглотнул, опустив взгляд, потому что смотреть Минхо в глаза было сложно. Они следили за ним слишком цепко и все видели. Кошачьи примочки и все такое.       Да и от любящего взгляда мало что можно скрыть. Особенно — свое расстройство.       — Котенок, — проворковал Минхо, и Джисон прижался в ответ, когда его обняли — нежно, ласково, так, как Джисон точно будет вспоминать, лежа в своей кровати перед сном, так, как будет сравнивать с другими и… Нет, не думать, нельзя думать, это плохо кончается. Минхо даже заурчал, чтобы успокоить его — а люди не умеют мурчать, и…       Блять. Дурацкий мозг. Выкинуть бы его нахуй.       — У нас с Чаном разговор тет-а-тет по всем этим важным штукам, — продолжал Минхо, покачивая его в объятиях, — и тебе — к сожалению или к счастью — не надо в него погружаться. Мы быстро все обсудим, а потом я вернусь, по пути зайду в лавку и куплю нам что-нибудь на ужин, и… постарайся не переживать, ладно? Я вернусь. Я точно вернусь, обещаю. Я никуда не уйду, не сказав тебе.       Только через время Джисон отпустил его, пойдя с самим собой на сделку почти что внутреннего судебного разбирательства, где со стороны обвинения сидело его блядское «не хочу и не буду», а с другой — рациональное мышление, которое через адвоката, аргументированно и с объяснениями по пунктам выдвигало причины, по которым это абсолютно глупо — упираться перед объективностью и логикой, и что ничего страшного не произойдет, если Минхо просто сходит в администрацию по делам, и что Джисон ведет себя как капризный уебок со своими почемучками, и вообще он…       Потребовались определенные усилия, чтобы собрать волю в кулак и отставить самоуничижительные мысли, пришедшие на смену мыслям о тревожном будущем.       Джисон профессионал в том, чтобы накручивать себя до состояния белки в колесе.       Это факт.       Тревожная думалка у него, блять, работала прекрасно.       Поначалу он отвлекал себя бытовыми делами. Время наедине с собой позволило Джисону принять душ, подумать о жизни, вспомнить о том, что ему, вообще-то, завтра на дежурство, а значит снова нужно вставать в семь утра и тащиться сквозь голод и холод по ебучим сугробам, и тогда уже Джисон оставит Минхо почти на весь день одного (Джисон, ну еб твою мать…), потом заняться кухней, выбросить из холодильника все непригодное к употреблению (сыр все-таки пропал), потом вспомнить о том, что некоторые его вещи давно лежат в стирке и что-то с ними нужно делать, потом заварить себе еще чаю, потом помыть оставшуюся после каши посуду, потом снова подумать о жизни, потом…       Потом прошло почти два часа с тех пор, как Минхо ушел, и нервы Джисона начали не выдерживать.       Его не было слишком долго.       Это начинало напрягать.       Наверное, они все еще разговаривают? Тема сложная, хуй его знает, что там в этой политике происходит, если Минхо отправили как посыльного, наверное, они с Чаном просто обсуждают какие-то вопросы на берегу или типа того… Да и Минхо сам говорил, что по дороге он зайдет в лавку за продуктами — это тоже время… А может, в администрации Минхо заболтался с Феликсом, или встретил еще кого-то из ребят, или, например, он решил прогуляться, потому что Джисон за день его подзаебал общением (Джисон, черепная коробка не жмет? Все в порядке? Мозг помещается?), или — ну мало ли — у него еще какие-то свои дела в городе, о которых он забыл (???) рассказать Джисону, или…       Или проходит еще десять минут, и если Минхо не вернется к этому времени, Джисон как есть выбежит на улицу и кинется в администрацию, выискивая его в каждом углу улиц и опрашивая свидетелей.       Это крайние меры, но все же.       К моменту, когда его внутренний таймер уже готов был засвистеть, как закипевший чайник, а сам Джисон беспокойно ходил по квартире, хмурясь и грызя палец, анализируя в своей голове все возможные маршруты к его дому и варианты развития событий (увяз в сугробе, забрел в соседний переулок, Минхо схватили подручные Пака, требовавшего расправы из тюряги — Боже, блять, Джисо-о-он), в его дверь негромко постучали, и Джисон кинулся открывать так быстро, будто от этого зависела его собственная жизнь.       Не то чтобы она не.       На пороге стоял заснеженный, улыбающийся, разрумянившийся от мороза Минхо.       — Твое топотание слышно с улицы, — он ехидно промурчал, закрывая за собой дверь и отряхивая капюшон от снега, морщась на то, как снежинки таяли от тепла, оставаясь холодными каплями на его коже, и Джисон суетливо кинулся стаскивать с него зимнюю накидку так, чтобы минимизировать контакт тела с чужеродными ощущениями, помня о том, что Минхо терпеть не мог дождь, капли и вообще все вот эти мокрые водяные штуки, которых он на себе не ждал. Джисон помог ему раздеться, даже присел, чтобы помочь ему выбраться из грубых, лесных войлочных сапог, не задумываясь о том, как это выглядит — для него помогать Минхо было так же естественно, как и дышать, и это то, что требовалось его телу, разуму и спокойствию.       Ему просто нужно, чтобы Минхо был в порядке и чувствовал себя хорошо, и неважно, что для этого Джисону нужно сделать. Даже сидя на коленях.       Минхо разулся, и Джисон приготовился бежать дальше, заведенный и накрученный своей тревогой и переживаниями, на низком старте для того, чтобы поставить чайник, напоить Минхо горячим, затолкать его в горячую ванну, уложить в постель, накормить с ложки и далее по списку самых абсурдных и дурацких решений, что могли прийти к нему в голову.       Если бы Минхо ему сказал, что у него устали ноги, Джисон бы просто спросил — массаж с кремом или с маслом.       Еще раз — Джисону насрать, как он выглядит со стороны.       Минхо остановил его первее, чем он вылетел фальшстартом на кухню.       — Выдохни, — Минхо все еще улыбался, держа Джисона за руку и подводя к себе, чтобы уже так привычно и естественно прижаться к его губам и приласкать не только рот, но и сердце Джисона. Джисон послушался — выдохнул медленно, глубоко, сдувая себя, как воздушный шар, и — действительно — это немного расслабило его внутреннюю спираль напряжения, позволяя почувствовать свое тело в настоящем моменте. Прекрасном, теплом, нежном моменте — несмотря на холодную кожу Минхо и его морозные после улицы касания.       Минхо оторвался, улыбаясь ему в глаза — Джисон смотрел в его зрачки, вглядываясь, как узкий вертикальный разрез плавно расширяется (Джисон хотел верить, что это из-за него), — и поправил ему прядь, запутавшуюся в волосках брови.       Он смотрел на Джисона так нежно, прямо, открыто, скользил взглядом по его лицу порхающим чувством нужности и любви, что Джисону почти сперло дыхание от того, каким значимым, важным и любимым он себя почувствовал.       Но он все же вспомнил о кое-чем важном.       — Как прошло? — спросил он более хрипло и потекше, чем мог бы, потому что — к сожалению или счастью — он был слаб к Минхо, и он едва стоял на ногах, пока его лицо гладили и отмечали короткими поцелуями в щеки, и ему приходилось удерживать себя в сознании насильно, чтобы не поддаться искушению и не отложить все разговоры, вместо этого наваливаясь на Минхо с ответными поцелуями, которые рано или поздно все равно бы стали слюнявыми. Но рациональность его покинула не до конца, хотя и пыталась съебаться куда-то в забвение, подгоняемое голодным и капризным «хочу» и «надо». И все же — Джисон держался. В сознании, трезвом (кому ты пиздишь) уме и на ногах. — Обсудили с Чаном? Все нормально?       Минхо улыбнулся еще шире — Джисон щекой чувствовал, как его губы растянулись так широко, почти на грани со счастливым смехом, — и это Джисона немного озадачило.       Что же такого хорошего произошло, что Минхо — обычно скупой на эмоции (все, кроме ехидства и сарказма, разумеется), — так фонтанирует?       Минхо не ответил. Только смачно чмокнул его в ухо, создавая хлопок и звон, от которого внутри все зачесалось — Джисон фыркнул, отпихивая Минхо в сторону, прочищая ухо (он все равно улыбался), — и пошел переодеваться.       Единственное, что он сказал ему — что Джисону не о чем волноваться. И все прошло более, чем хорошо.       Просто отлично.       Ну, хотя бы так.       Про его отъезд Джисон спрашивать не решился, потому что ему не хотелось снова погружать их в это тоскливое состояние неизбежной неопределенности, выбирая вместо этого счастливую возню на кухне, совместную готовку ужина и сам ужин (Минхо кормил его с вилки сочным стейком, и Джисон фыркал, потому что это он хотел за ним поухаживать, но ему опять не дали).       Потом Джисон все-таки загнал Минхо в душ, съязвив, что от него пахнет потом (от него не пахло потом, а даже если бы и пахло, Джисону насрать), а после они снова улеглись в кровать, где снова болтали, хихикали с каких-то забавных историй, которые произошли с ними в последнее время, и Джисон лежал в теплой постели, в приглушенном и теплом свете ночника, пока за окном снова поднялась вьюга, а Минхо мурчал от нежных поглаживаний по спине и рассказывал о том, как его мама устроила ему выговор за то, что он даже не прислал ей весточку за все эти два месяца его отсутствия.       — Все они одинаковые, — смеялся Джисон, мягко вплетая пальцы Минхо в волосы, и Минхо ответил ему с фырканьем, что все да не все: если бы его мама была такой же настойчивой, как мама Джисона, он бы…       Он бы ничего не сделал. Потому что мама — это мама. И им обоим просто повезло быть любимыми теми, кто дал им жизнь.       Потом они уснули.              Утром Джисон проснулся один от мерзотного, остоебеневшего будильника, и в моменте он испугался, напрягшись от отсутствия тепла на второй половине кровати, и подобрался на локтях, прислушиваясь к тишине в квартире. Через секунду он выдохнул с облегчением — из ванны доносился шум воды в раковине, скрип полотенца и тихая, почти незаметная слуху возня на полочке с гигиеническими принадлежностями, и Джисон подобрал свое растекшееся за ночь тело, ленивое и вялое, и всунул ноги в тапки, чтобы встать и начать еще один новый день.       Джисон не особо думал о том, что может быть таким — заботливым, хозяйственным ради кого-то, он не представлял себя в роли любящего, э-э, партнера, потому что в его жизни все было достаточно посредственно и однотипно. Он жил один, работал, занимался своими будничными делами, отдыхал с друзьями и сослуживцами, помогал родителям в пекарне (да, не часто, но и его визиты раз в месяц-другой нельзя вычеркивать из списка его рутинных дел), а к отношениям не то чтобы не стремился, просто… не думал о них. У него был кое-какой опыт, но он сводился к тем самым «интрижкам», которые ограничивались приятным времяпровождением в какой-нибудь таверне или на прогулке, редко — с более интимным продолжением у кого-то дома, но Джисон никогда не вставал с кровати утром, думая о том, что ему хочется приготовить завтрак для кого-то важного и родного.       Кроме его родителей, конечно. Иногда на Джисона что-то нападало, когда он жил с семьей, и ему хотелось сделать своим старикам приятно, и он накрывал на стол подобие мягких вафель, подгоревших с одной стороны, и горячих кружек кофе.       Но это же другое.       То, что было сейчас, отличалось от прошлого опыта — и с теми его короткими интрижками, и с родителями. Он старался, он правда старался сделать блинчики румяными и ровными, чтобы они красиво лежали на тарелках, он резал клубнику слайсами, укладывая их полукругом (Минхо откуда-то достал клубнику зимой. Точно магическое существо), придирчиво поправляя каждый кусочек и шипя, когда они ломались, получаясь слишком тонкими. Он бубнил на сковородку, когда тесто не растекалось так, как ему было положено, и старался закончить все до того, как Минхо выйдет из ванны умытый, свежий и хорошо пахнущий, и Джисону тоже хотелось быть для Минхо умытым, свежим и хорошо пахнущим, но сначала ему нужно было закончить с завтраком, дорезать эту ебучую, блядскую клубнику и…       — Мой котенок так старается.       Мурлыканье на ухо оказалось слишком неожиданным, и Джисон подпрыгнул, издав глупый звук, что-то между вдохом и вскриком, и стушевался, глядя на то, как его рука дернулась, разрезая клубнику не так, как нужно. Красно-белая мякоть тоскливо свесилась с ножа, будто спрашивая у Джисона, что же он наделал, и Джисон хотел с ней поспорить, что это не он наделал, а она не давалась нормально в руки, но все его напряжение пришибло нежное тепло, прижавшееся сзади, и тихое мурчание на самое ухо.       Минхо его обнимал, покачивая в руках, и ощущался очень, очень довольным и счастливым.       Джисон не нужно было от жизни ничего больше.       — Если отрежешь себе пальцы — жалеть не буду, — хмыкнул Минхо с издевкой, и Джисон закатил глаза, поправляя кусочек клубники на доске, чтобы попробовать еще раз. Он пихнул Минхо бедром — так, наигранно-недовольно, но только тихо вздохнул, когда ему вернули мягкий толчок и прижались плотнее.       Конечно, он пиздит — Джисон знает, что коту нужно просто немного поиздеваться, чтобы восполнить свою потребность в кошачьих повадках и потребностях, поэтому зла не держал.       И еще он знает, что, конечно же, он будет его жалеть, если Джисон отрежет себе палец.       (И ладно, окей, он ничего себе не отрежет. Он не настолько беспомощный, чтобы не управиться с ножом. Он взрослый человек и не такой уж бытовой инвалид, к слову).       Дальше Минхо притих, уложив голову ему на плечо и наблюдая, как Джисон расправляется с дурацкой клубникой, и просто стоял рядом, следя за каждым его движением. Джисон почти физически ощущал от него энергию того самого кошачьего любопытства, присущего настоящим кошкам, когда они каждой точечкой своего взгляда сконцентрированы на движущемся объекте. Это было забавно. И кошки, и его собственный кот.       С ума сойти. Его собственный кот.       Его любимое существо во всем своем великолепном воплощении.       За какие такие заслуги…       — Ты не опаздываешь? — наконец, Минхо подал голос, когда Джисон разложил клубнику по тарелке, звуча уже спокойнее и будничнее, и Джисон глубоко вздохнул, поднимая взгляд на часы. Семь тридцать две. Не то чтобы он опаздывал, но ему пора было собираться, если он не хотел получать выговор за опоздание, но они еще не позавтракали…       — Надо идти, — Джисон поджал губы, разворачиваясь к Минхо лицом — тот смотрел прямо, не моргая, внимательно слушая и вычитывая каждую черточку на лице Джисона, как отдельное предложение, а после провел пальцем по его щеке. Джисон снова вздохнул. — Прости, я не успею с тобой позавтракать…       Минхо слабо мотнул головой, приподнимая уголок губ, и сощурился.       — Ты приготовил мне завтрак?       Не оставалось ничего другого, кроме как просто дернуть плечом. Вроде, и так было очевидно, чем Джисон тут утром занимался.       Зрачки Минхо раскрылись так широко и резко, что Джисон озадаченно напрягся.       Почти хищно — и слишком магнетически.       — Советую, — голос Минхо прозвучал тихо и как-то непривычно низко, глубоко, почти утробно, а его взгляд замер во всем своем хищном великолепии, от которого у Джисона что-то дернулось в коленках. Джисон чувствовал, как его просматривают насквозь, и, черт, одна только мысль о том, что Минхо мог его посмотреть, увидеть его не только снаружи, но и внутри, по-настоящему понять то, что Джисон чувствует и думает про себя…       Мягкая, но настойчивая волна жара поднялась в Джисоне от самого живота до кончиков его волос, и он поджал губы плотнее, чувствуя себя так, будто его загнали в ловушку, из которой ему совершенно, абсолютно отрицательно не хотелось выбираться.       — Пойти собираться прямо сейчас, — продолжил Минхо, звуча еще ниже и утробнее, и Джисон жадно вдохнул. В моменте мысль о том, чтобы никуда не пойти, показалась ему слишком заманчивой, слишком сладкой, и никакие доводы разума о том, что это неправильно, безответственно, наивно, не помогали в его состоянии. Он просто стоял, облокотившись поясницей на столешницу, а волна жара и притяжения вылизывала его мышцы изнутри, сводя сладкой судорогой все под кожей.       Маленькая, крохотная, вертлявая мысль о том, что он может остаться дома вместе с Минхо, касаться его так много, как он захочет, прижиматься к нему так сильно, как только возможно, извивалась в его мозгу, и Минхо, смотрящий на него абсолютно невменяемым, хищным, почти плотоядным взглядом абсолютно не помогал мыслить здраво.       Он выглядел, как кот в секунде от хищного броска, как охотник, стерегущий свою наивную добычу, и лишь одна мысль, что Джисон и есть его добыча, желанная и манящая…       Пожалуй, Джисон не так уж и боится выговора за прогул и сокращения оклада, если уж говорить прямо.       Притяжение оборвалось резко, когда Минхо моргнул, возвращая взгляду ясность мысли и трезвость ума, и просто поцеловал Джисона в губы — коротким, невинным прикосновением.       Он отстранился, оставляя Джисона в своем подтекшем состоянии, и завозился на кухне.       — Я положу тебе с собой, — просто сказал Минхо, выуживая из шкафчика небольшой судочек, и принялся как ни в чем не бывало накладывать в него блинчики с тарелки. Джисон так и не сдвинулся с места, ощущая свое тело застывшим и кукольным, туго соображая, что произошло, кто он такой и куда делось притягательное тепло, что Минхо делает и что ему нужно делать, и он просто таращился на Минхо, упаковавшего завтрак ему в судочек до тех пор, пока тот не метнул на него короткий взгляд. — Джисони, бегом умываться. У тебя осталось не так много времени.       Время. Точно. Джисон, кажется, должен был собираться на работу и что-то такое…       Кем он, блять, вообще работал?..       Прохладная вода в кране позволила немного освежиться и запустить базовые настройки в его мозгу, и к моменту, когда Джисон вытирал умытое лицо, он точно помнил, что он Хан Джисон, бард королевской полиции, у него сегодня дежурство и вечерний патруль по расписанию, а еще они с Сынмином должны зайти на обход в пару контор, чтобы провести проверку и обыск, и, кажется, Джисону правда пора одеваться и вылетать из дома, как пробка из бутылки, потому что он потратил все время своих сборов на готовку завтрака и он…       Боже, ему правда придется оставить Минхо ради какой-то ебучей работы.       Невероятно.       Какая эта жизнь несправедливая.       — Я вернусь вечером, — предупредил Джисон, уже переодевшись и поправляя ворот свитера, перекосившийся от того, как быстро он его натягивал. Минхо к этому времени уже сложил ему завтрак, даже упаковал в пекарскую бумагу, чтобы сохранить тепло, и обвязал не пойми откуда взявшейся ленточкой, и Джисон вздохнул, принимая судочек в руки. А ведь он мог бы позавтракать дома с ним и… — У тебя есть планы на сегодня? Ты хочешь куда-то сходить или…       — Мне нужно будет отлучиться по делам, — Минхо отвечал уклончиво, совсем не в своей прямолинейной манере, и Джисон почувствовал щекочущее беспокойство под кожей от того, что он чего-то не договаривает. Не то чтобы он не доверял Минхо — черт, как он мог ему не доверять? это немыслимо, — просто… Это было странно и непривычно.       Минхо — всегда рубящий правду-матку Минхо — не смотрел ему в глаза и явно не хотел чем-то делиться.       Джисон не мог его осуждать, потому что у всех есть свои личные тараканы в башке и все такое, но все же…       — Ладно, — он просто вздохнул, прекращая это бессмысленное самокопание в своей голове, на которое не было ни сил, ни времени. — Я оставлю тебе ключи. Закрой дверь, когда будешь уходить.       — Конечно, — Минхо проводил его до двери и, пока Джисон обувался, не сводил с него взгляда, привалившись плечом к стене. — Сони.       — М?       — Я люблю тебя.       Шнурок ботинка резко и больно затянулся на пальце Джисона, но он не обратил внимание ни на болезненное натяжение, ни на сам факт того, что он не справился со шнуровкой, вместо этого просто вскидывая взгляд наверх на Минхо и — Боже — переживая один из самых мощных кризисов за всю его жизнь.       Я люблю тебя.       Так просто.       Так прямо — прямо как он умел.       — Ты, — Джисон задохнулся, не шевелясь, все еще с запутавшимся в шнурках пальцем, и сжал челюсти, подавляя эмоции. Он не планировал начинать утро ни со слез, ни с истерики, но все опять шло не по плану. Он резко выдохнул, заставляя себя дышать, и переглотнул. Все внутри дрожало. — Почему ты… говоришь это сейчас? Ты ведь… Ты прощаешься со мной?.. Ты… уходишь сегодня?..       Глаза Минхо раскрылись так сильно, будто его пнули в живот, он даже рот открыл, не издавая ни звука, и за эти секунды Джисон пережил второе — и самое болезненное в своей жизни — расставание.       Он ведь не готов. Он… Он не мог вот так сейчас встать и уйти, будто ничего не происходит, и он не сможет спокойно это воспринять, сделать вид, что все нормально и ничего не происходит, потому что он… Он ведь только недавно приехал, и Джисон приготовил ему завтрак, и он так надеялся провести с ним время подольше и сказать ему много важных и нужных слов, и он… он же…       Он не мог ему не сказать, правда? Минхо бы так не поступил с ним?       Он ведь не собирался уйти молча, не попрощавшись, чтобы сгладить углы?..       — Черт тебя дери, Сони, — Минхо выдохнул напряженно, оторвался от стены, подошел к нему, резко вздернул его за руки — палец Джисона заныл от того, как резко его вырвали из петли, но это была такая мелочь по сравнению с тем, как Джисона затрясло в ногах и с тем, что он переживал в эти секунды, пока Минхо держал его за плечи и вглядывался ему в лицо, нахмурив брови. Джисон не мог ничего сказать, он ничего не понимал, а все силы будто резко высосали из него, и Минхо подавленно вздохнул, и хватка на его плечах стала мягче. — Я просто сказал, что люблю тебя, почему ты… Как ты вообще… Боже, блять… — он закрыл глаза, опуская голову, и немного продышался. Затем снова заглянул в глаза Джисону. — Я никуда не ухожу. Ни сегодня, ни в ближайшее время. Я просто сказал, что люблю тебя, потому что я люблю тебя и я не собираюсь оставлять это невысказанным, потому что ты приготовил мне завтрак, и я счастлив просто быть рядом с тобой, и я просто хочу, чтобы ты знал, что я здесь ради тебя и ради себя, и потому что я, твою налево, люблю тебя, понимаешь? Я чувствую это очень сильно, и я хочу, чтобы ты об этом знал, хорошо? Я, блять, люблю тебя, и это тупо то, что я имею в виду. И ничего больше.       Ничего больше.       Никаких невысказанных прощаний.       Джисон плаксиво икнул, потирая нудящий палец, смотря в пол мутным и мокрым взглядом.       — Прости, я, — он запнулся, подавляя всхлип, и Минхо, обнявший его так крепко, поглаживающий по спине так мягко и тепло, совсем не помогал ему успокоиться. — Я дебил, я испугался, я просто… Я не хочу тебя снова терять, понимаешь?.. Я стараюсь не думать о том, что произойдет, но я-я… Прости, Минхо, прости, что я такой дурацкий, я просто… Ты не… Я просто хочу…       Утро началось со слез — непонятно, каких именно, то ли страха, то ли облегчения, и Джисон закатывал глаза к потолку, пытаясь успокоиться, держа веки открытыми, чтобы глаза высохли и не раскраснелись, потому что это все еще утро и у него еще много дел сегодня, и ему нужно на работу, и он так, блять, заебался ныть по любому поводу…       Ладно, не любому. Повод его слез в последние месяцы был только один — и он стоял прямо перед ним. Живой и осязаемый.       Повод его слез, улыбок, смеха — и самой-самой большой любви.       Он смачно шмыгнул, успокаиваясь, потому что все это вышло по-дурацки и он вообще дурак, и этот цирк пора бы заканчивать.       Обосраться, как смешно.       — Ты не дурацкий, — промурчал Минхо ему на ухо, покачивая его в объятиях, а потом хмыкнул. — Ладно, ты дурацкий, но это ничего не меняет. Ты мой дурацкий человек. Самый дурацкий из всех человеков, которых я видел. Самый дурацкий и…       — Минхо, — проныл Джисон, закапываясь носом ему в плечо, снова кривясь от плача. То ли от того, что он все-таки дурацкий, то ли от того, сколько любви было вложено в эти слова. — Хватит, я… Я уже опаздываю…       — Тогда беги, — просто хмыкнул Минхо, шлепая его по заду ласковым жестом, и оторвался, чтобы заглянуть Джисону в глаза и вытереть ему щеки большими пальцами. Затем лукаво ухмыльнулся. — Если, конечно, не хочешь перед уходом мне что-нибудь сказать.       Что-нибудь сказать.       Да.       Точно.       Джисон, наверное, хотел сказать ему очень многое.       Он шумно шмыгнул носом, чувствуя неприятный комок соплей, хлюпающий в носоглотке — он правда немного простыл от холода, и насморк, усиливающийся от слез, давал о себе знать, — и поджал губы, глядя Минхо в глаза и оглаживая его щеку в ответ.       Он понуро выдохнул сквозь приоткрытые губы.       — Это самое нелепое признание в жизни, — он поджал губы, то ли улыбаясь, то ли сдерживая новую порцию плача. — Я думал, что это будет как-то красивее, презентабельнее… думал, что подарю тебе цветы и отведу в какое-то красивое место, но… Черт, я точно представлял это романтичнее, и точно не планировал быть сопливым, рыдающим и потным…       Минхо усмехнулся со смешком.       Да, Джисон снова вспотел от нервов.       Джисона это немного остудило.       — Ты сведешь меня в могилу, — он слабо толкнул Минхо в плечо, притворно фыркнув, и тут же притянул его обратно. Минхо улыбался так победно, довольно и ехидно, что Джисону захотелось стукнуть его сильнее, но он просто взял его голову, мягко поцеловал в губы и, отстранившись буквально на пару миллиметров, тихо сказал. — Люблю тебя. Очень сильно. Тоже хочу, чтобы ты об этом знал.       Судя по взгляду Минхо — он и так об этом знал, но его зрачки все равно резко расширились, заполонив все зеленую радужку, а глаза заблестели особенно ярко и красиво, и Минхо всегда был красивым, черт, он был самым красивым созданием, которое Джисону довелось видеть, но то, как он преобразился, услышав о том, что его любят, это…       Джисон не знал, чего ему хочется больше — сбежать на работу от переполнявших его эмоций или собственной рукой подписать заявление на увольнение одним днем, чтобы больше никогда не выходить из квартиры.       Он бы запер их с Минхо дома в их маленьком мирке, забетонировал замок и заколотил окна ставнями.       Ни одна сука не проскользнула бы в их кокон уединения и комфорта. Ни одна падла.       Джисон свернул бы шею любому, кто попробовал к ним сунуться.       Тем не менее, они поцеловались еще несколько раз — так сладко, так пьяняще, что Джисон почти физически ощущал свою невесомость, и Бог свидетель тому, как он старался быть правильным и рациональным, уговаривая себя оторваться и закончить начатое, хотя бы обуть второй ботинок, но он просто не мог и…       Да какая, нахуй, разница?       Он был так счастлив, так окрылен своими чувствами и тем, что они наконец-то приобрели правильную форму, честную, открытую, понятную им обоим, что в этот момент он готов был на все, лишь бы остаться в этой секунде, в этом времени, когда он чувствует Минхо всем телом, целует его, теплого, мягкого и открытого в уюте своей квартиры, где они защищены от внешнего мира толстыми стенами, не дающим ни холоду, ни постороннему вмешательство влезть между ними, и…       Минхо — снова — оторвался от него первым, напоследок мягко целуя его в кончик носа.       Он улыбался так открыто, так довольно, он выглядел таким взбудораженно-счастливым…       Бог свидетель, честное слово, Бог сви-       — Давай, котенок, — он снова похлопал его по попе, на этот раз всерьез торопя, потому что отстранился, разрывая объятия, не позволив Джисону потянуться к нему следом. — Тебе правда пора на работу. Ты опаздываешь.       Блядская работа. Блядская, ебаная, сучья работа. Чтоб ее на хую перевернуло, чтоб, блять, ее всю — с низу до низу — обоссали и обхаркали бомжи со Старой улицы, чтоб каждый кирпичик администрации расхуярили молотком, чтоб каждый листочек в здании сожгли в адском пламени…       Примерно так ругался вслух Джисон, пока дрожащими руками, второпях, завязывал шнурки на своих ботинках и надевал куртку.       Минхо смотрел на него с таким довольным и веселым прищуром, как будто…       Что ж. Если Джисон — повод улыбки Минхо, то он только рад.       Пусть веселится вдоволь.       Джисон для него поклоуничает, он это умеет.       На работу он пробирался с матом и ругательствами, потому что коммунальные службы делали что угодно, но не свою работу, и к моменту, когда он все же доковылял до администрации, часы уже перевалили сильно за восемь, и на дежурном посту на него посмотрели красноречивым взглядом, и Джисон был потным, взвинченным с самого утра, неуклюжим и раздраженным…       Но слишком счастливым.       До безобразия витающим в облаках.       Сынмин ему так и сказал, когда они закончили проверку в одной юридической конторе и снова вышли на улицу.       — Ты омерзительно сладко улыбаешься, — фыркнул Сынмин в своей привычной манере, и Джисон неловко поежился, пряча улыбку в шарф, потому что он просто не мог перестать улыбаться — воспоминания о сегодняшнем утре, мысль о том, что он любим и важен, что ему сказали то, что вертелось у него в груди уже столько времени, и мысль о том, что все это взаимно, и вечером он снова вернется к Минхо, делали его слишком растерянным в своих мечтах, и Джисон правда хотел бы быть сосредоточеннее, потому что он на работе, он важный хуй бумажный, он бард королевской полиции и у него есть обязанности, но когда в конторе его спросили про его документы, он забыл, в каком кармане лежит его удостоверение, а в протоколе проверки он сделал несколько помарок, задумавшись не о том, о чем нужно, и в итоге… — Нет, серьезно, — Сынмин скривил лицо, будто ему подсунули говно на лопате вместо тыквенного супа, и передернулся в плечах. — Это потому что твой благоверный вернулся? Чем вы вчера занимались? Вместо тебя на дежурство вызвали Чанбина в его выходной, вы там что, всю кровать растрахали, что ты такой довольный?       Сынмин айкнул, когда Джисон пихнул его в плечо, и покосился на пару шагов в сторону. Впрочем, жирный намек заткнуться он проигнорировал, продолжая всю дорогу до администрации пилить мозги Джисону своими догадками, и никакие доводы, что никакую кровать они не «растрахали», и что Джисон, ну, обычный, просто в хорошем настроении, и что Сынмину лучше бы заткнуться, пока Джисон не напихал ему в пасть обоссаного собаками снега, не помогали.       Он всю дорогу вился в саркастичных догадках, высмеивая Джисона и его, э-э, отношения (?), и Джисон раз за разом заставлял его смеяться своими угрозами и ударами в бок.       Радовался, сука такая. По-настоящему радовался за друга.       Сучий выблядок.       В администрации он не унимался, сплетничая на обеде за столом о том, что «Джисона просто выебали хорошенько — вот и светится», и Джисон испортил свой мандарин, запустив его в голову Сынмина, но промазав и потеряв его где-то за соседним столом (обедавший там сослуживец озадаченно поднял на него глаза, и Джисон неловко пробормотал извинения). Хенджин на это брезгливо морщился, пытаясь сосредоточиться на своем супе, и только озадаченно присвистнул, когда Джисон достал из сумки свой судочек с блинами собственного приготовления.       — Не, это уже серьезно, — протянул он задумчиво, пока Джисон, сгорбившись в плечах, развязывал аккуратно завязанную ленточку на своем обеде. — Хорошо, я понял Сынмина, все действительно движется к свадьбе. Как детей назовете?       — Вы можете заткнуться? Пожалуйста, — прошипел Джисон, абсолютно смущенный и абсолютно контуженный, потому что, черт, он не хотел обсуждать свою личную жизнь за обедом, блять, на работе, тем более, когда и половина из того, что несли эти два олуха, неправда.       Он раскрыл судочек и не сдержал улыбки, потому что поверх аккуратно сложенных блинчиков лежала клубника. Почти вся, которую он утром порезал для Минхо.       Идиот.       — Меня стошнит, — булькнул Сынмин, отворачиваясь в сторону, и снова увернулся вбок, когда в него полетела ложка со стола. — Нет, правда, это даже еще омерзительнее, чем я представлял, прости, Джисон, но это просто…       — Там хотя бы сердечко вареньем не нарисовано, — мыкнул Хенджин, прихлебывая супом, и Джисон спрятал лицо в ладонях, тяжко вздыхая, потому что — м-да.       Они никогда не заткнутся.       Придурки.       — Так что там дальше? — позвал Хенджин, и Джисон поднял на него глаза, молча спрашивая, что он имеет в виду. Хенджин помахал ложкой. — Ну, пропуская ту часть, как вы сладко трахаетесь сексом и все такое…        — Мы не трахались сексом, мы…       — Не хочу знать! — Хенджин торопливо помотал головой, и Сынмин издал звук, похожий на рвотные позывы. — Ваше тело — ваше дело, но я про другое. Как вы, м-м… Собираетесь продолжать отношения? Ну, учитывая то, что Минхо как бы… лесной.       Ох, ну конечно. Они не могли об этом промолчать.       Как будто Джисон, блять, не в курсе.       Он взял вилку в руки и грубо накрутил на нее блинчик, со злостью впихивая его себе в рот целиком.       От хорошего настроения не осталось ничего, оно ушло в минус.       — Не знаю. Ничего я не знаю, — грубо ответил Джисон, работая челюстями. На друзей он смотреть не хотел, потому что, блять, это они испортили ему настроение, а день ведь так хорошо начался — он проснулся дома, в своем теплой уютной постели, дома был Минхо, и они поговорили, пусть и немного драматично, и наконец-то предали осознанную форму тому, что между ними происходит, и Джисон был счастлив, не вспоминая о некоторых неизбежных, но неприятных вещах, и он просто…       Он ведь правда не знал, что они будут делать дальше. Особенно после того, что они сказали друг другу утром.       Джисон физически не знал, что они будут делать со своей любовью, когда настанет день X.       Как же, блять, он не хотел об этом думать…       Блинчик встал поперек горла, и он показался Джисону резко безвкусным, дурацкой консистенции и слишком масляным, и мысль о том, что он приготовил Минхо плохие блинчики и ему пришлось их есть, тоже стала поперек горла, и вообще ему в этот момент все встало поперек горла, потому что ебаные вопросы, ебаные проблемы, ебаные, блять, несправедливости жизни, которые просто не дают ему жить так хорошо, как он бы хотел, и ебаные…       Все эти ебаные препятствия на пути.       Зачем Минхо ему это сказал? Чтобы поделиться чувствами? А что дальше? Он уедет, Джисон останется здесь, и что им двоим делать? Жить от встречи до встречи, пока обстоятельства не соизволят сложиться для них благоприятным образом, чтобы просто увидеться? Караулить друг друга у барьера, обмениваясь пантомимами? Писать друг другу письма, надеясь, что дипломатическая почта согласится отправить частную гражданскую переписку вместе с официальными обращениями?       Что они будут делать, когда Минхо уедет?       Мучаться и тосковать?       Блядство.       Звон откиданной в сторону вилки привлек внимание нескольких сослуживцев, но те быстро отвернулись, не найдя для себя ничего интересного, и Джисон понял, что он больше не хочет ни есть, ни пить, и ему вообще все это нахуй не надо, и единственное, что ему по-настоящему хочется сделать, это просто вернуться домой, взять Минхо за руку и спросить.       Зачем мы это сделали, Минхо?       Что мы будем со всем этим делать?       Вряд ли Минхо дал бы ему ответы.       Он даже не сказал ему, какие у него сегодня дела, и Джисон впервые задумался о том, что, возможно, для Минхо все это было… проще, чем для него. Возможно, Минхо относился к этому просто как к некоему курортному роману, наслаждению чувствами без серьезного подтекста, потому что это могло бы быть тем, что много объясняло, потому что Минхо приехал на людскую сторону по делам, а тут у него есть человек, с которым ему приятно проводить время и с которым можно поваляться в обнимку, но так же легко, как он это начал, так же легко он это и закончит, когда придет пора, и Джисон не мог его за это винить, потому что это, ну, нормально — в некотором смысле…       Хотя, вообще-то, это пиздец как некрасиво.       Он не хотел так думать о Минхо, но в его голове уже закрутился сценарий, в котором Минхо уезжает на родину с чувством выполненного долга и приятным томлением от проведенного времени в приятной компании, может, он даже расскажет своим лесным приятелям о его маленьком романтическом приключении, в красках распишет им, как они вдвоем завтракали, как целовались на кухне, пока закипал чайник, как хихикали в кровати над стремными историями про свои семьи и своих друзей или как шептали друг другу нежности перед сном, и Джисон все это понимал, потому что да, люди так иногда делают, погружаются в момент, живут свою яркую жизнь, не заглядывая в далекое будущее, но в то же время это…       А как же Джисон? А как же его чувства? Что ему надо будет делать с теми воспоминаниями, которые останутся у него? Тоже пересказывать их друзьям за обедом, как какую-то романтическую интрижку?       Чан ведь был прав. Это не было для него интрижкой, не было, нет и не будет, потому что интрижки у него были и он знает разницу, и он…       Он правда его любит. Это случилось не за один раз и не за один день. Это чувство возникало медленно, через знакомство, понимание, принятие, через наблюдение и все эти мелочи, из которых состояла их рутина. Джисон не влюбился с первого взгляда — с первого взгляда у них случился только ментальный магический спаринг, если уж на то пошло, — но потом…       Потом все стало иначе. Джисон не провалился в свою любовь так, как это бывает под действием гормонов, когда ты влюбляешься в кого-то, ничего о нем не зная. Для его любви понадобилось время, время и много мыслей, и в его случае — это самое страшное.       Он влюбился осознанно. В существо, которое узнал и принял, которого подсознательно выбрал тем, кого бы хотел всегда видеть с собой рядом, даже когда тот ведет себя странно или говнится, сыпля сарказмом и ехидностями.       Он полюбил Минхо не потому, что ему хотелось любви.       Он полюбил его, потому что просто Минхо. Весь и целиком.       Называть это интрижкой… Что ж. Удачи.       — Эй, — Хенджин позвал его тихо, слишком мягко для их предыдущего разговора, даже нагнулся, чтобы заглянуть Джисону в глаза. Джисон отвел взгляд в сторону. Ему не хотелось ни с кем разговаривать. — Эй, Джисони, не расстраивайся, мы просто… Мы просто неудачно пошутили, ладно? Мы не смеемся всерьез над тобой и твоими чувствами, мы, наоборот, рады, — Сынмо, мы рады, — что ты влюбился и у тебя все хорошо, и мы во всем тебя поддержим и поможем, и мы… Ну, Джисон, посмотри на нас. Прости, хорошо? Мы заткнемся, если хочешь. Хочешь — вообще не будем поднимать эту тему, да?       Не поднимать эту тему. Как будто, блять, от этого что-то изменится.       Наверное, Джисон поступил не очень красиво, когда встал и обижено фыркнул «да пошли вы все», молча собрал вещи и ушел из столовой, даже не попрощавшись, но ему просто надо было немного побыть одному, остудить голову и — в идеале — еще поработать, потому что вечером у него еще патруль, а потом…       А потом ему надо будет поговорить с Минхо, если честно, потому что с каждым часом неозвученная проблема распирала его грудную клетку тревогой и переживания больше и больше.       В последние полгода у Джисона вообще какие-то проблемы с сердцем. Слишком много переживаний. Он не планировал рано седеть, вообще-то.       Он не планировал вообще ничего из того, что с ним произошло с тех пор, как он встретил в лесу лесного кота.       Остаток дня прошел тяжело и плотно, Джисон занял себя работой, впервые с утра по-настоящему сосредоточившись, и он даже был рад дополнительным вопросам и проблемам, которые на него сыпались, потому что это смещало фокус его внимания с личных проблем на проблемы рабочего плана, и в итоге у него не осталось ни времени, ни сил, чтобы о чем-то переживать и о чем-то думать.       Возвращаться домой он тоже не торопился, хотя еще утром не мог дождаться момента, когда выпорхнет из администрации, окрыленный чувствами, и помчится навстречу своей любви, захватив по дороге им что-то вкусненькое на ужин.       В конечном итоге, когда стрелки часов перевалили за девять вечера, а он уже дважды прошел маршрут патруля, разогнал стайку подростков по домам и даже провел перебравшего мужика из таверны к себе домой, выбора не осталось — пришлось возвращаться. У него онемели ноги от холода, а ушей даже под шапкой он не чувствовал, и его пальцы, сжатые в кулаки, болели в карманах куртки — но даже это не заставило его идти к дому быстрее.       Он оттягивал возвращение как мог, специально идя маршрутом, который занимал больше времени, для себя аргументируя это «вечерней прогулкой». Да, в минус двадцать пять и с холодной судорогой по телу, и что?       Свет на третьем этаже его дома горел в окнах. Значит, Минхо уже вернулся. Наверное, ждал его тоже.       Джисон вздохнул, окоченевшими пальцами открывая дверь.       Он даже не открыл дверь в квартиру полностью — уже видел, как на пороге стоит фигура, блестящая ему глазами, и еще утром Джисон бы поплыл от счастья, раскрывая дверь пошире, падая в объятия и мямля о том, что день такой долгий, а зима такая холодная, и он так соскучился, и вообще он его так любит — представить страшно.       Представить страшно, как больно и плохо будет Джисону, если все, что он надумал в своей голове про Минхо, окажется правдой.       Он чувствовал себя ужасно, думая о Минхо в таком ключе, но остановиться не мог.       Он не видел другого варианта.       Вся реальность сложилась аккуратными кубиками в самый правдоподобный рисунок.       — Как ледышка, — фыркнул Минхо, помогая ему стянуть куртку, и Джисон на это слабо улыбнулся, дергая замерзшими руками, чтобы выскользнуть из рукавов. Минхо цокнул, ощупывая его ладони, морщась от холодного касания, и коротко чмокнул его в губы, так буднично и естественно, будто они и правда в отношениях и все у них будет хорошо. — Чего ты так поздно? Ужин уже два раза остыл, я не знаю, будет ли это съедобно в третий раз.       Минхо его ждал. Грел ему ужин. Джисон так и не зашел никуда, чтобы прикупить что-то к чаю — лавки уже были закрыты в такое позднее время.       Минхо его ждал.       А Джисон не решался возвращаться.       — Сони? — Минхо озадаченно его окликнул, когда Джисон так и остался стоять в коридоре, даже не разувшись, и погладил его по холодной щеке, звуча ласково и озабоченно. — Ты чего, котенок? Что случилось?       — Да так, ничего, — Джисон слабо отмахнулся, наконец разуваясь, и спрятал взгляд в шнурки, развязывая их слишком тщательно и долго. Минхо продолжал над ним стоять, не двигаясь с места. — Все в порядке, просто устал и замерз.       Минхо не ответил. Джисон встал, убирая ботинки в сторону слишком аккуратно для самого себя, и поджал губы, намереваясь уйти в ванну и спрятаться там ненадолго под предлогом умывания. И чтобы немного погреть руки.       Минхо — нахмуренный, с резко проступающими чертами лица, с блестящим сузившимся зрачком почти до вертикальной щелочки, перегородил ему дорогу.       — Ты мне врешь, — даже не вопрос, утверждение, от которого Джисон расстроено шмыгнул и опустил глаза в сторону, потому что он не умел лгать со зрительным контактом, и прекрасно это знал. Мама всегда его палила на вранье по глазам, а Чан вообще говорил, что у него все в них написано, даже мысли читать не надо. Дурацкая черта, если честно. Вообще по жизни не помогала.       Минхо стоял напротив него, такой внезапно большой и необходимый — от слов «не обойти», — и Джисон сглотнул, попытавшись податься в сторону.       — Я, — он двинулся в бок, чтобы разминуться в коридоре и пройти в ванну, но Минхо сдвинулся следом за ним, снова перегораживая ему путь, и Джисон нахмурился. — Я руки хочу помыть, дай пройти, пожалуйста…       Как вкопанный — Минхо даже не шелохнулся, когда Джисон попробовал его сдвинуть рукой, просто продолжал смотреть на него прямо, не моргая, взглядом таким цепким, что он почти впивался в кожу.       — Сначала скажи, что случилось, — без единого лишнего движения, Минхо говорил прямо и четко, и Джисон видел его состояние: Минхо всегда был внимательным и восприимчивым к окружению, ловил каждый шорох и каждое движение, но тут он весь вдруг стал как локатор, вцепился в Джисона целиком, несдвигаемый, как будто Джисон под прицелом наблюдения.       Наверное, это было глупо — надеться, что Минхо ничего не поймет, не уловит перемены в его поведение и все такое, но блажен, кто верует, или как там говорят.       Джисон верил. Самую малость. Не свезло.       Он вздохнул.       — Пожалуйста, Минхо, я правда устал, — он снова сдвинулся в сторону и снова ему перегородили дорогу плечом, и Джисон чувствовал, как начинает злиться. — Черт, Минхо, пожалуйста, я просто хочу помыть руки и переодеться, и потом…       — Нет, — Минхо это прошипел, не просто шикнул, а натурально, почти по-кошачьи прошипел, и окей, Джисон застрял на месте, потому что он и раньше слышал, как он шипит, как было, например, когда его окатили водой из какой-то замшелой речушки на задании или как когда он раздражался на соотрядника из-за глупых вопросов, но он никогда не шипел на Джисона целенаправленно. На секунду Джисону даже показалось, что Минхо оголил зубы, как будто скалился, но это прошло быстро, и Минхо снова стал непроницаемым, сосредоточенным и хмурым. — Ты вернулся хуй знает во сколько, ведешь себя странно, отказываешься со мной разговаривать, и я чувствую, что что-то не так, что ты мне врешь, а я даже, блять, не понимаю, в чем дело, и ты…       Он глубоко вдохнул, прерывая свою речь, видимо, чтобы подпустить нервы и успокоиться.       — Просто скажи мне, что не так. С тобой что-то случилось? Я что-то не так сделал? Ты злишься на меня?       — Нет, Минхо, я не злюсь, я просто…       Джисон осекся. Минхо посмотрел на него так пристально, так, блять, так понятливо и как-будто разочарованно, что в моменте Джисону стало еще хуевее, хотя, казалось бы — куда хуевее.       Он и так накрутил себе нервы за сегодняшний день, а вечером и вовсе опустил свою голову в чан с ментальным говном, где булькал и задыхался от плохих мыслей, но эта разочарованная, грустная улыбка…       Он не знал, что сказать, и Минхо в итоге просто дернул плечом, сказав «ладно» и уйдя в комнату.       Джисон остался один в коридоре. Вроде, он так и хотел, но все равно злился.       На Минхо, на ситуацию и в первую очередь — на себя.       Он выкрутил горячий кран по максимуму, грея руки под тугой струей воды, и не вытаскивал их, даже когда они стали красными и закололись от высокой температуры. Он знал, что поступает тупо, замалчивая и не говоря, знал, что обижает Минхо своим молчанием, потому что — правда — было глупо предполагать, что магическое существо, чья суть состоит из ментальной магии, не почует от него отчуждение и притворство, но с другой стороны — а что он должен был сказать?       Минхо, а правда, что ты просто пользуешься мной как приятным любовником, чтобы скоротать время? А то я уже представил, как ты хихикаешь над историей влюбленного в тебя человечка, который остался по другую сторону непроницаемого, блять, барьера, и, знаешь, что-то это как-то неприкольно мне.       Ты как-то думал о нашем будущем, Минхо?       Для тебя — такого мудрого, опытного и магического — это вообще что-нибудь значит?       Боже, блять, какой же он кретин…       Джисон не знал, что хуже — тишина в квартире, которая еще недавно была наполнена их разговорами, смешками, звуками поцелуев и довольным урчанием, или нетронутый остывший ужин на столе, до которого никому из них уже не было дела, или то, что Минхо ушел в гостиную, закрыв за собой дверь, а Джисон остался в пустой спальне, не зная, куда себя деть и куда выместить обиду на самого себя и на все, что с ним происходит.       Или просто тот факт, что он действительно, абсолютно никак не видел будущее, которое могло бы быть просто их.       Это было так тупо и горько.       Еще недавно Джисон думал, что его главная драма жизни — это прощание с лесным котом после сокрушительного и неебического судебного дела с ебаным коррупционером, из-за которого произошло все то, что произошло, а оказывается — ха, — его главная драма в жизни только начиналась.       Если Минхо все знал, если он хотя бы думал в том же направлении, что и Джисон, это значит, он просто им…       Просто пользовался возможностью?..       Ночью Джисон долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, жмурил глаза и с матерными выдохами гнал от себя все мысли, надеясь просто поспать и подумать обо всем завтра, потому что он знал, что поступил неправильно, знал, что Минхо не заслуживал того поведения, что Джисон ему выдал, знал, что он его обидел и ему нужно извиниться перед ним, взять его за руку, попросить дать ему объясниться и расставить все точки над и — потому что они так и привыкли: разговаривать, спрашивать — они ведь так и делали все это время, пока работали и жили вместе, но в итоге — утром — Джисон открыл невыспавшиеся глаза по будильнику, проклял свою гудящую от недосыпа голову.       И не нашел дома Минхо.

***

      Первым импульсом было отрицание, потому что Джисон обошел квартиру по кругу трижды, зачем-то заглядывая под диван и проверяя занавески, как будто Минхо мог спрятаться куда-то туда. В моменте это не казалось ему глупым — он свято верил, что Минхо просто решил его проучить и издевается за вчерашнюю ссору, и Джисон на него за это даже не злился, раздумывая, что получает по заслугам, потому что Джисон и правда был неправ и Минхо имел право чуть-чуть отыграться, так что прятки звучали в его голове вполне логично и все такое…       Ни под диваном, ни за шторами, ни даже в подъезде Минхо не было.       Вторым импульсом стал ужас, что Минхо пропал.       Его украли.       Его снова похитили лесные — и прочая ебаная чушь, которая вихрем закрутила его голову, пока он торопливо натягивал на себя штаны (задом наперед), уже мысленно мчась к Чану, чтобы забить во все колокола и подключить резервные группы поиска, оцепить улицы и с ищейками брать след пропавшего Минхо.       Третьим импульсом — когда он не умывшийся, до конца не переодетый, влезал в ботинки в прихожей — стал ужас другого рода, больше похожий на отчаяние подстреленного оленя, когда ему на глаза попался листок, аккуратно сложенный на тумбочке, на поверку оказавшийся запиской.       В ней была написана карандашом всего пара слов, и Джисон сел на корточки, уткнувшись лицом в колени, и затрясся в рыданиях.       Ушел. Люблю.       Он просидел в прихожей так долго, что к моменту, когда он решился встать, ноги онемели и совсем его не слушались, а проплакал он столько, что его горло драло от звуков и сухости, и он опирался рукой о стену, чтобы доковылять обратно в спальню, где на тумбочке привычной мерзкой трелью разрывался его второй будильник, но у Джисона не было никаких сил и желания его выключить, потому что все, чего он хотел — это рухнуть на кровать и умереть.       Потому что он кретин и сволочь, мудак и бестолочь, он самый, блять, тупой человек на свете, потому что он проебал все, что жизнь щедро дала ему в его бесполезные, кривые руки, и он просто просрал все в моменте, упустил то, что было у него вчера, а теперь у него этого нет, и Минхо ушел, и он…       Минхо ушел.       Оставил записку — и ушел.       Потому что Джисон его обидел, и, наверное, Минхо просто больше не хочет его видеть.       Он продолжил плакать в кровати, на этот раз беззвучно, потому что сил дергаться и корчиться уже не было, и будильник заткнулся сам, отзвенев свое мерзкое, бесполезное время, сдавшись перед тем, что его никто не трогает. Джисон лежал поперек своей раскуроченной кровати, уткнувшись щекой в матрас, и бесполезно смотрел в стену, даже не думая вставать и что-то делать, собираться на работу, видеться с людьми — делать хоть что-то.       Потому что — это ведь все бесполезно, верно?       Он же все проебывает.       Так зачем ему напрягаться.       Животворящий прилив воодушевления потух в нем так же быстро, как и зародился, потому что Джисон подумал о том, что, возможно, Минхо еще не доехал до границы, и у Джисона есть шанс перехватить его у барьера, вцепиться в него руками и ногами и умолять его о прощении, ползать на коленях в сугробах и клясться в том, что он все исправит, и даже если Минхо хочет уехать — Джисон не будет его останавливать, потому что Минхо имел на это полное право, но он просто не хотел снова расставаться так — и навсегда.       Не так глупо, не так неправильно.       Просто не так.       Даже если для Минхо это был просто этап — Джисон принял бы это, принял бы его выбор и решение, — но он правда хотел хотя бы одной возможности попрощаться нормально, по-человечески, чтобы показать, как много это для него значит и как он его любит…       По-человечески. Ха. Блядство какое.       Что такое — это сраное «по-человечески»? Джисон, вроде как, человек. И нихуя правильно он не делает.       Ублюдок. Паскуда. Дурацкое подобие адекватного поведения.       Минхо ведь…       Он правда не заслуживал такого.       Лежа в кровати в слезах и разочаровании, Джисон думал о том, что даже если все, что он надумал по поводу Минхо — правда, он все равно больший ублюдок, чем Минхо, потому что Минхо не обижал, он относился к нему с внимательной заботой и трепетом, он нежил его, помогал ему, поддерживал его все то время, что они провели вместе, он был с ним уважительным от и до, каждую секунду своего времени. А Джисон что?       Плюнул ему в ответ на это уважение?       Невербально сказал ему «пошел ты на хуй»?       Позорище. Ебаное, блять, позорище.       Конченый, беспросветный идиот.       Пусть Минхо пользовался их связью, чтобы получить удовольствие, скоротать время, насладиться чувствами — это не делало его плохим, это делало его просто живым и обычным, потому что да, они попали в такие обстоятельства, и что теперь, усраться? Жизнь вот такая, не очень справедливая, не очень правильная, ставит палки в колеса, но это ведь не значит, что нужно быть ублюдком и обижать?       Это ведь не давало Джисону право быть таким скотом, который даже поговорить откровенно не мог, вместо этого кидая игнор тому, кто столько о нем заботился.       Господи, блять, Минхо ведь даже жизнь ему спас.       Он столько для него делал.       А Джисон просто взял и…       Звон ключей в двери заставил Джисона вынырнуть из своего колючего кокона отчаяния, задержав дыхание. Его тело замерло натянутой струной, каждая мышца окаменела, потому что он не ждал гостей. Сколько вообще времени? Сколько он прорыдал в коридоре и на кровати? Боже, блять, в администрации, наверное, его ведь ищут, наверное, Чана уже в известность поставили, что Джисона нет, а если знает Чан, то, наверное, он поднял на уши и его маму…       Точно, это, наверное, мама. У нее ведь есть ключи. Больше никому их Джисон не давал.       Нет, он точно не готов был видеться с мамой сейчас. Только не в таком состоянии — после истерики, разбитый, отчаявшийся, со штанами задом наперед, пускающий сопли в матрас…       Джисон не услышал шагов. Он надеялся, что мама просто передумала и ушла, решив, что Джисона нет дома — в коридоре не было его ботинок, они были у него на ногах, а ноги в кровати, и ему потом придется отстирывать постельное белье и мыть пол…       В комнате послышался глубокий, обреченный вздох. Явно не мамин.       Джисон медленно повернул голову.       — Я не буду ничего спрашивать, ладно? — Минхо стоял на пороге в спальню, глядя на Джисона хмуро и устало, но не обиженно, и Джисону будто по башке ебнули палкой. Он зажмурился, снова открывая глаза, чтобы проверить, исчез ли Минхо в дверях, но он все еще стоял там — в своей зимней накидке, только что вернувшийся с улицы.       Немного уставший, немного расстроенный, но вполне себе очевидный и материальный.       Джисон не знал, что думать, делать и говорить.       Минхо прошел в комнату, садясь рядом с Джисоном на кровати, и провел ладонью по его спине, смотря ему в глаза. В этот момент он заново научился дышать, и он сделал вдох так, как делают свой первый вдох младенцы, расправляя слипшиеся легкие, и ему тоже захотелось закричать.       Какого, блять, черта…       — Ты, — голос прозвучал так сипло и хрипло, будто Джисон всю ночь орал в припадке, а потом накурился, проблевался и вырубился, и он встал на слабые, еле двигающиеся руки, опираясь на локти, и попробовал снова. — Ты же уехал…       Минхо медленно моргнул на него, выглядя достаточно ошарашенным и потерянным. Потом еще раз моргнул. И еще.       Затем спросил.       — Куда я уехал?       Джисон неловко кивнул головой в сторону окна.       — Туда…       С каждой секундой лицо Минхо менялось в выражении, сначала становясь просто озадаченным, а затем — со временем и неким мыслительным процессом в его голове — все более ахуевшим и неверящим.       В конце концов — он просто выдохнул, устало протирая лицо ладонью, и хмыкнул в сторону.       — У меня есть смутное ощущение, что ты меня второй день подряд пытаешься выгнать, — он сказал это со смешком, не то чтобы всерьез, но этого хватило, чтобы Джисон подскочил, ошпаренный ужасом, и схватил его за руки, стоя на коленях на кровати, окончательно пачкая ботинками свою постель.       Он затараторил, как не в себя:       — Нет, нет, Минхо, я не хотел, никогда в жизни, я… Мне так жаль, я такой уебан, я так тебя люблю, умоляю, дай мне шанс, я все исправлю, я… Пожалуйста, не уезжай вот так, мне очень жаль, Минхо, я не хочу обижать тебя никогда в жизни, клянусь, я исправлюсь, даже если ты хочешь уехать, я буду вести себя нормально, я в-все пойму, только, умоляю, не бросай меня вот так, я же… Я чуть с ума не сошел, я думал, как перехватить тебя у границы, Боже, блять, Минхо, я не хочу, чтобы все заканчивалось так, чтобы ты у-уезжал с плохими чувствами, я ведь… я правда тебя люблю, я так сильно тебя люблю, я просто так запутался и напуган, я не знаю, как без тебя все вытяну, но, прошу, просто… Не уезжай, ничего не сказав мне, хорошо?..       Если бы у Джисона оставалась еще хоть капля воздуха в легких, он бы израсходовал и ее, и даже если бы он начал задыхаться, он бы все равно продолжил говорить, потому что, пока он говорил, Минхо смотрел на него в ответ, и Джисону этого было достаточно для жизни.       Но воздух кончился, он высипел из себя все, что мог, а что не мог — уже не успел, потому что Минхо снова тихо вздохнул, глядя ему в глаза, заправил мешающиеся волосы ему за уши.       Он хмыкнул, целуя его в щеку, и от такого простого Джисон задрожал, жмуря глаза до боли.       Как он выживет без этого? Хер его знает.       Но он попробует.       — В умении себя накручивать тебе нет равных, — ласково пожурил Минхо, обнимая его щеку ладонью, и Джисон всхлипнул — опять — закапываясь носом в руку, жадно вдыхая запах его кожи. — Иногда мне так хочется заглянуть в твою тревожную думалку, чтобы понять, что там происходит, но — честное слово — даже страшновато как-то…       — Не надо, — жалобно прохрипел Джисон, жмурясь еще плотнее, потому что, черт, нет, если Минхо увидит его такого, он точно не выдержит.       Дело не в недоверии. Дело в собственных ресурсах.       Джисон просто развалится, если Минхо посмотрит его — по крайней мере сейчас.       — Я помню, что ты такое не любишь, — хмыкнул Минхо, и Джисон захотел возразить, что нет, дело не в том, что он запрещает Минхо смотреть его, и дело не в том, что он не хочет его в себя пускать, просто… просто это сложно, и он бы хотел быть к такому готовым, а сейчас он совершенно к такому не готов и, блять, Боже.       Еще полчаса назад он думал, что заново сгниет в своей постели, умирая в разочаровании и тоске, а сейчас Минхо снова с ним, и все это обретает смысл.       Снова.       Как мало Джисону нужно просто для того, чтобы дышать.       — Прости меня, пожалуйста, — прохныкал Джисон, неуклюже перебирая коленями, утопая ими в скомканном одеяле, чтобы придвинуться ближе к Минхо и обнять его, почти заваливаясь сверху. Минхо обнял его в ответ, и Джисон проморгался, чувствуя, какие у него мокрые и едкие глаза от слез, и какой он вообще жалкий, и как он, блять, нелепо выглядит — разбитый, ноющий, лохматый и в штанах задом наперед, а еще в ботинках прямо в кровати и…       Боже. Вот он — лидер его списка тупых и неловких моментов.       Вот его заслуженное первое место, которого лучше бы не было.       Вот его апофеоз как Хан Джисона — самого дурацкого человека на свете, которого только видела жизнь.       Но плевать.       — Я сорвался на тебя, это было неправильно, мне так стыдно, — ныл Джисон ему в волосы, пока Минхо гладил его бока, спину, оглаживал лопатки и снова возвращался к бокам, пока Джисон обнимал его, стоя на коленях, со своими штанами задом наперед и потекшей башкой. — Я не дружу с головой, когда нервничаю, и вчера я так расстроился, ребята меня спрашивали все эти вещи, и я задумался, а потом уже не мог остановиться и так расстроился и разозлился, и я не хотел возвращаться домой, потому что не знал, что тебе сказать, и потом мы поссорились, и утром…       — Ты правда подумал, что я оставил записку и уехал за барьер? — Минхо оторвал Джисона от себя, чтобы заглянуть ему в глаза, и Джисон виновато кивнул. Минхо на это помолчал, потом закатил глаза с цоком, и его зрачки сузились на свету, а потом снова расширились, когда он снова взглянул на Джисона. — Да как ты… Как у тебя получается… Ох, святые, блять, леса…       Он вздохнул так глубоко и уставше, прижавшись к груди Джисона лицом, что Джисону стало еще совестливее — раньше Чан ему говорил, что Джисон резкий на эмоции и любит драматизировать, на что сам Джисон фыркал и говорил, что все это неправда, и он вообще само спокойствие и рассудительность.       Что ж. Джисон готов извиниться перед Чаном прилюдно.       Он ебаная истеричка.       После сегодняшнего у него вообще никаких сомнений в этом не осталось.       Он успокаивал себя запахом Минхо и его теплом — забравшись носом в его волосы, дышать стало спокойнее и легче, и это время, проведенное в тишине, позволило Джисону наконец-то прийти в себя и выдохнуть, отпуская ситуацию и свои переживания.       Он больше не может переживать, у него физически не осталось на это сил, он все из себя выжал за эти два дня.       Даже если он захочет — у него не получится.       Он уверен.       — Я не злюсь, — спокойно сказал Минхо, прижимаясь щекой к его груди, и сердце Джисона билось как проклятое, пока он вдыхал его запах и слушал его голос. — И не обижаюсь. Уже. Но, пожалуйста, — Минхо поднял на него взгляд, прямой и открытый, и Джисон впервые видел, как Минхо по-настоящему просит, — расскажи мне, что происходит. Я не знаю, о чем ты думаешь, что тебя пугает и расстраивает, и это… Это сводит меня с ума.       Минхо. Его Минхо. Как он, блять, вообще мог…       Джисон сипло выдохнул.       — Просто я… боюсь остаться без тебя, понимаешь? — он неловко усмехнулся, думая, что это и так, вроде бы, очевидно, но, наверное, все равно не до конца понятно, поэтому он попробовал еще раз, убирая прядь со лба Минхо. — Один раз мы уже попрощались, и я, вроде как, принял это для себя — с обидой, чувством несправедливости, с истериками, но принял, — а потом ты вернулся снова, и жизнь как-будто дала мне еще один шанс, но я… Я даже не знаю, как мы будем… Что мы… Как в будущем мы…       Он замялся, подбирая слова — Минхо все это время смотрел на него неотрывно, впитывая в себя каждое слово, чтобы смысл — даже самый маленький и неприметный — не остался незамеченным.       Минхо говорил, что люди такие странные — столько говорят, но при этом столько не договаривают, и это было так странно для его природы, непонятно и глупо…       Минхо ведь заслуживал уважения, правильно? Заслуживал, чтобы с ним говорили на одном с ним языке? Понятно, без утаек, без скрытых смыслов?       Он ведь заслуживал того, чтобы Джисон был с ним честным — полностью и до конца?       Он сглотнул, улыбаясь — от грусти и облегчения.       — В один день ты уедешь, — Джисон огладил Минхо щеку большим пальцем, и его ресницы затрепетали от этого касания, от близости и нежности, и Джисон провел пальцем еще раз, и еще один, даря ласку и нежность, через нее выражая чувства и свое сожаление. — А я останусь здесь. И даже если бы я хотел поехать с тобой — это ведь невозможно, правда? Меня там никто не ждет, да и я не знаю, что ты обо всем этом думаешь, но когда ты приехал снова, я понял, что не хочу, чтобы это было просто… историей, которая однажды случилась и которую можно будет рассказывать на застольях с друзьями. Я люблю тебя не потому, что мне эйфории не хватает в жизни, а просто потому что… Люблю. Потому что это ты. И потому что я хотел бы каждый день жить со знанием, что есть мы. Не как история из прошлого. А как… настоящее и будущее. Вот.       «Вот» прозвучало скорее выдохом, чем полноценным словом, потому что Джисон выжал из себя всю честность и искренность, которую только мог. Свои надежды, страхи, сожаления — он вложил в это признание все, чего стеснялся или чем боялся делиться, но если это то, что делает Минхо довольным — если это то, что нужно Минхо, чтобы он чувствовал себя лучше, — Джисон даст все свои мысли, все переживания до последней капли.       Он покажет ему все, не юля и не таясь, потому что Минхо заслуживал этого больше всех на свете — уважения, сотканного из искренности.       Минхо молчал.       Он смотрел на него снизу вверх, заглядывая в глаза, поджимал губы, и Джисон, чувствуя себя совершенно выпотрошенным в своей исповеди, прижался губами к его лбу, оставляя теплый поцелуй в надежде, что он каким-то волшебным образом сотрет из его головы все печали и переживания, потому что последнее, чего бы Джисон хотел — это чтобы Минхо печалился и переживал.       В конце концов, сейчас все хорошо, и не стоит заглядывать в это странное, туманное будущее, так что…       — Это было сложно, — вдруг сказал Минхо хрипло, и Джисон отодвинулся, чтобы заглянуть ему в глаза и переспросить.       — Что именно?       — Молчать и скрывать. Я, — Минхо прочистил горло, хмурясь в бровях, — не привык к такому.       Джисон тихо вздохнул. Погладил его по щеке — снова.       — Прости, я должен был сказать раньше, но просто…       — Я про себя.       На этот раз Джисон ничего не понял, и он уставился на Минхо, хмурясь от неясности, пытаясь догнать, о чем речь, и Минхо вдруг хмыкнул со смешком, снова прижимаясь щекой к его груди, и провел ладонями его по спине — мягко и бережно.       — Я не сказал сам и просил Чана не говорить, потому что думал, что так ты будешь меньше беспокоиться, но, — он вздохнул, тяжко и длинно, — видимо, я все еще плохо понимаю вашу логику. Прости. Я научусь понимать тебя лучше.       Голова Джисона поплыла — в какой раз за утро — от вопросов и неясности, и он молча уставился в стену, пытаясь воссоздать логическую цепочку их разговора, понять, что же имеет в виду Минхо, и на автомате гладил его волосы, окончательно, блять, путаясь в собственных мыслях.       Минхо что-то ему не говорил? Просил не говорить Чана? Это что-то про письмо для Парламента или…       — Я бы не поехал на человечью сторону только для того, чтобы передать ебаное письмо, Джисони, — усмехнулся Минхо ему в грудь, окончательно сбивая Джисона с толку. Минхо поднял на него глаза. — Прости, но тащить свой зад в ваш город только для того, чтобы передать пару бумажек, которые можно отправить дипломатической почтой — это, м-м… глупо?       — Что? — Джисон сипло выдохнул, не понимая ровно нихуя, и Минхо потянулся к нему лицом, чтобы поцеловать его в шею, в подбородок, в ямку под губой, в приоткрытые в недоумении губы…       — Я приехал из-за тебя, котенок, — промурчал Минхо, и у Джисона подкосились колени, и он осел вниз, на ноги Минхо, смотря на него совершенно потерянно, собирая в голове крупицы информации. Минхо наклонил голову, потираясь о его нос своим, и довольно прикрыл глаза. — Я немного подумал там, у себя на родине, что же мне на месте не сидится, и в итоге я решил — почему бы не попробовать?..       — Минхо, — Джисон жарко выдохнул, переглатывая слюну в иссохшее горло, и мотнул головой. — Я не понимаю… нихуя. Совершенно. Что ты…       Он пикнул его в нос со смешком. Такой ехидный, дурашливый, такой родной и теплый, ласковый и смешной, и такой, такой чертовски любимый…       Джисон любит его, любит его всего, со всеми его заморочками, он полюбил его не как пустой шаблон, а как наполненный смыслом облик, зная его историю, зная его слабые и сильные стороны, зная, каким он может быть противным, но каким добрым и чутким существом являлся для них всех и в частности для него самого, и это…       — Бан Чан помогает мне оформить разрешение на жительство, — тихо промурчал Минхо, и Джисон задохнулся на вдохе, сжимая в кулаках его накидку. — Я хочу пожить здесь, Джисон. Среди людей. Рядом с тобой.       Тишина. Оглушающая и громкая. Такая, что Джисону уши заложило, и все, что он слышал в них — это глухой, ритмичный набат крови, пульсирующий в его висках.       Он не понимает. Нихера не понимает. Это ведь… шутка, да? Это… реально? Что за слова он произнес? Разрешение на жительство, Чан помогает…       Что это вообще…       — Не шути так, — высипел Джисон, и Минхо сощурился, глядя ему в глаза, и мотнул головой.       — Я не шучу.       Боже.              Он притянул к себе Минхо слишком резко, так, что его шея врезалось в плечо Джисона, и тот то ли пискнул, то ли шикнул, то ли и то, и другое одновременно, но Джисон не вслушивался. Он вжимал его в себя, комкал ткань на его спине в кулаках, бегал глазами в какой-то панике, пытаясь то ли что-то высмотреть на стене, то ли от чего-то спрятаться, и в итоге только дрожаще выдохнул.       — Как… как ты вообще… додумался?.. Я же… Ты правда просто решил взять и… Приехать, чтобы… Остаться?.. То есть, не как командировка, не как поездка повидаться, а чтобы… Чтобы ты…       — Не слышу всплеска радости, — хмыкнул Минхо ему на ухо, и Джисон отпрянул, заглядывая в его глаза, моргая так, чтобы все точно встало на свои места. Минхо перед ним никуда не делся, картинка не рассыпалась, слова не забылись — все было так же, как и секунду, и две назад, и три, пять, десять, и…       Это значило, что это правда?..       Что Минхо останется здесь, в их городе?..       Добровольно, сам, он останется на людской стороне, чтобы здесь… жить?.. Рядом с ними?..       Рядом с… Джисоном?..       — Я не хотел говорить, пока мне не дадут разрешение, а это, — Минхо раздраженно закатил глаза, вздыхая, — короче, это долго. Сначала Чан передал мое обращение нотариусу, потом его заверили, потом мы передали его в мэрию, потом — в службу по вопросам миграции, потом они захотели запросить дополнительные документы у лесной стороны, а лесные пока раздуплятся, что от них хотят, и в целом, — Минхо дернул плечом, — я надеялся, что это займет неделю или две, но, наверное, все это выйдет дольше, поэтому… Я просто не хотел говорить тебе, пока не получу доказательства, что могу остаться легально. Чтобы твой мозг не сварил сам себя в переживаниях, что что-то не получится и мне откажут, но ты… Ты такой талантливый, Сони. Это пиздец. Такой самостоятельный.       — Заткнись, пожалуйста, — окей, он снова заплакал, звуча совершенно разбито и жалобно, это можно опустить, потому что он столько плакал и еще, видимо, заплачет, что перечислять каждый такой случай… Короче, неважно. Он сопливо шмыгнул, весь трясясь на коленях у Минхо от переполнявших чувств, и едва ворочал языком, выстраивая звуки в осмысленные предложения. — Я не знаю, что сказать, я… Я счастлив? Спасибо? Я люблю тебя так сильно, что сейчас, Господи, обоссусь?..       — Не надо.       — Заткнись, замолчи, Боже! — нет, вот это жалко, как он заревел Минхо в плечо, стискивая его руками так, что тот зашипел от боли. — Я не верю, это прикол, ты надо мной прикалываешься, ты просто, блять, прикалываешься надо мной, чтобы я снова ревел, как чмо ебаное, потому что тебе нравится, когда я реву как чмо, и ты просто… Минхо, я клянусь, если это шутка, если ты думаешь, что это смешно, и ты просто хочешь поиздеваться, я…       Минхо оторвал его от себя через силу — Джисон тряс головой, вцепляясь в него скрюченными пальцами, и скулил, горбясь и глотая сопли, но в итоге банальная физическая сила победила (не то чтобы Джисон слабак, просто не стоит забывать, что кое-кто не человек, а не так давно он грохнул в лесу ебаного тролля), и посмотрел ему в глаза с нажимом.       — Я похож на садиста?       — Немного, — честно икнул Джисон и айкнул, когда его ягодицу огрели шлепком — звонким и болезненным, но не настолько, чтобы это не понравилось.       Минхо обиженно фыркнул.       — В теории — я еще успеваю забрать прошение из мэрии, так что…       «Не смей» — крикнул Джисон слишком громко, так, что Минхо отодвинулся, морщась в лице, и снова сграбастал его в объятия, еще более крепкие и плотные, покачивая их двоих на кровати. Не то чтобы Джисон поверил в то, что Минхо и правда передумает и отзовет свое прошение о жительстве, просто…       Просто сама мысль о том, что Минхо останется здесь, с ним, творила с Джисоном что-то ужасное. В самом потрясающем и невероятном смысле.       Джисон долго умывался, ослабевшими от тряски руками высмаркиваясь в раковину, потому что он распух как черт от того, сколько, блять, ревел, и видит Бог — если хоть одна живая душа узнает…       Судя по лукавому взгляду Минхо, который все это время стоял позади него и следил за ним через зеркало — узнает, понял Джисон. Причем все, кто только сможет. Потому что Минхо явно думает, что это весело — рассказывать другим, какую истерику закатил Джисон нисхуя, тупо по приколу.       Прикол, блин. Обхохочешься.       Потом они снова сели разговаривать. Джисон во всех подробностях расспрашивал его о том, что его сподвигло на решение перебраться к людям, и, конечно, ему было приятно знать, что он был причиной таких кардинальных изменений в жизни, и что ради него Минхо и правда был готов жить среди людей, со всеми сложностями и странностями их мира, но это было как будто… не очень достаточно, потому что — он знал — это слишком серьезный шаг, чтобы делать это просто из-за одного человека, и все же…       Все же Минхо признался — нехотя — что жизнь среди людей показалась ему достаточно интересной, чтобы попробовать пожить в ней подольше, да и, к тому же, он уже привык к местной еде, а он не очень любит менять пищевые привычки (это кошачьи приколы, Джисон про такое читал, кошки избирательны в пище, если, конечно, голод совсем не мучает), так что какое-то время он побыл на лесной стороне, поговорил с мамой, с парой своих приятелей и решил попробовать…       — Тем более, — говорил он, сидя у Джисона на коленях, потому что после всего этого утра и колоссального эмоционального перенапряжения Джисону нужно было заземлиться, и лучшее, что он мог себе дать — это крутиться вокруг Минхо, как курица-наседка, потакая каждой его прихоти и капризу, одним из которых стало пообниматься с Джисоном, сидя у него на коленях, — это ведь не значит, что мне закрыт проход на лесную сторону. Если я получу разрешение на жительство, у меня будет бумага, по которой я смогу перемещаться туда-обратно, так что все нормально, я даже смогу съездить к маме на затмение и побыть с друзьями. А так… Ничего сложного. Меня ведь не запирают на какой-то одной стороне. Я свободный и мобильный лесной кот.       — Как у тебя все просто, — фыркнул Джисон с улыбкой, прикрыв глаза, растворяясь в долгожданном умиротворении и отдыхе, такому нужному его истощенному телу и мозгу. Он вжался носом Минхо в ключицу, пока тот методично перебирал его волосы, сосредоточив на этом все свое внимание — как кот, нашедший новую игрушку, — и тихо выдохнул, улыбаясь самому себе и всему, что с ними произошло.       Минхо сверху ехидно хмыкнул.       — Зачем усложнять? — муркнул он, целуя Джисона в макушку, выдавливая из него еще один тихий, разморенный выдох, и Джисон чувствовал его улыбку на себе — и тихий, такой ехидно-ласковый шепот. — Кошки гуляют там, где хотят, если ты не знал. Кто им запретит?       Никто. Джисон был с этим полностью согласен. Не то чтобы у него было много опыта с кошачьими, но один кот…              Минхо выпрямился, щурясь на настенные часы.       — У тебя, кстати, сегодня дежурство, не? Или я что-то путаю? — он озадаченно моргнул, поворачиваясь к Джисону, а у самого Джисона мурашки пробежали вдоль позвоночника, когда он вспомнил, что он, блять…       Бард королевской полиции на службе, которая должна идти сейчас.       Ебаный свет.       Минхо смеялся — открыто, заливисто — пока Джисон спихивал его с колен, и с пыхтением, путаясь в ногах, бегал по дому, пытаясь в панике собраться и думая, как исправить положение и какую отмазку ему стоит придумать прежде, чем показываться на глаза Чану, потому что время — е-ба-ный-сВЕТ! — время половина третьего, и он так и не объявился в администрации, и чудо, что ему уже не выламывали дверь с ноги с претензией, какого черта он не на работе, и ему нужно как-то быстро собраться, как-то объявиться в администрации и выглядеть, в идеале, не так хуево, как он выглядит сейчас, лохматый, потный и опухший от слез, и ему…       Ему так похуй, если честно. Потому что он счастлив. Просто счастлив быть таким — несуразным, опаздывающим, с работой, семьей и друзьями, с самым добрым, любимым и волшебным созданием (и это не про магию) — полноценным человеком, проживающим свои взлеты, падения и самые дурацкие моменты, которые только может подбросить ему жизнь.       Такая большая, объемная, многогранная — и такая полная на самые разные сюрпризы. Иногда неприятные — вроде дурацкой стычки с соседом по барьеру в лесу, которая в итоге вылилась в какие-то сложные ссоры с руководством, коррумпированные схемы, суды и разбитое сердце, в кучу самокопаний, обесценивание, потерю смысла, — а иногда — приятные настолько, что просто хочется быть благодарным этому миру.       Благодарным и открытым, честным к себе и к окружающим, искренним и добрым.       Живым — и настоящим.       В своих самых разных — великолепных и несуразных — проявлениях.

***

      Постскриптум.       Чан даже не ругал его, когда Джисон приполз в его в кабинет в начале четвертого, сжавшийся, виноватый и мокрый от быстрого бега по сугробам, только долго и выразительно смотрел на него таким взглядом, как будто перед ним не человек, а обоссавшийся на ковер котенок, и просто махнул ему рукой со вздохом, сказав, чтобы тот шел туда, откуда пришел, потому что он его, сука такая, бесит своим опухшим таблоидом, и это несуразное месиво ему на посту сегодня точно не нужно — и без того забот хватает.       Напоследок попросил прийти завтра на дежурство вовремя и, ну, предохраняться, что ли.       А то мало ли, как это там работает у лесных — Чан не был готов брать под свою опеку еще одного котенка…