Кот, бард и маленькое недоразумение

***

      Он проснулся в тишине.       Проснуться в тишине, без командного голоса над ухом, призывающем вставать и отправляться по делам всю последнюю неделю, ощущалось как манна небесная, и Джисон выныривал из своего сна медленно, с оттяжкой, каждой клеткой тела выбираясь из уютной, теплой темноты. Он чувствовал все свое тело таким приятно-тяжелым, таким утопающим в матрасе (хоть и грязным с дороги), и с наслаждением погружался в настоящую реальность, где он просто Джисон, проснувшийся в своей родной кровати, в родной квартире, в родной теплоте.       В объятиях — и сам обнимающий в ответ.       Он открыл глаза лениво, медленно — потому что полусонный мозг хотел убедиться, что ему все это не чудится; тепло чужого тела, тихое утреннее спокойствие, отсутствие какой-либо угрозы, — но все, что он увидел — это мутное темное пятно перед глазами.       Его собственное дыхание отражалось теплом ему же в лицо, потому что его нос был закопан в чужом вороте, и ноздри заполнял мягкий запах чужого пота, дороги и теплоты кожи.       Минхо рядом. Все позади.       Джисону этого достаточно.       — Доброе утро.       Глаза прикрылись от хриплого, урчащего шепота, и Джисон зажмурился, елозя телом, чтобы прижаться плотнее и закопать себя в это обволакивающее чувство, в котором хотелось пробыть подольше — примерно вечность. Он чувствовал себя хорошо, так хорошо, что одна мысль о том, чтобы нарушить эту идиллию, была преступной — Джисона не волновало собственное грязное тело, которое, вообще-то, хорошо было бы отмыть от дорожного пота, не волновал песок в глазах, колющий веки после ночной истерики, не волновало ничего в этом мире; честно, если бы к нему в спальню прямо сейчас ворвался бы деловой и заведенный Чан, он бы просто попросил его самому приготовить себе кофе на кухне, лишь бы не покидать этот оплот спокойствия и тишины как можно дольше.       Даже сведенный мочевой пузырь ныл слабо и скромно, разделяя желание всего остального Джисона просто остаться в кровати.       Пальцы на его затылке описали мягкий полукруг.       — Проснулся?       Джисон хрипло угукнул в ответ. Открывать рот и напрягать связки не хотелось абсолютно, мышцы просили только одного — покоя и тепла, и Джисон заерзал ногами, переплетая их с чужими и еще глубже погружая себя в кокон умиротворения.       Тепло, исходящее от Минхо, казалось бесконечным и необходимым, а место, где оно теплилось между ними, было колыбелью мира, в которой Джисон мог бы уснуть навсегда.       Пальцы в его волосах продолжали выписывать мягкие узоры, успокаивающие и ленивые.       — Голоден? — опять хрипнул Минхо, и Джисон коротко мотнул головой, потираясь носом о его шею; он не удержался — вдохнул полной грудью, забирая в себя каждую полуноту его запаха, все, чем он пах, и медленно выдохнул, обдавая кожу своим жаром.       Возможно, если Джисона пристрелят в этот момент, он даже не заметит. Ему слишком лень реагировать на что-либо извне.       Ему — наконец-то — по-настоящему хорошо и спокойно.       Грудная клетка, прижатая к его ключицам, тихо вибрировала от урчания — Джисон чувствовал, как ребра лениво раздаются вширь на вдохе, как опадают на выдохе, как мерно и спокойно сердце отбивает свое «тудум» где-то в глубине.       Запах, голос, ощущения кожи.       Он бы правда не заметил, ворвись к нему хоть вся городская администрация.       Джисон нашел свое пристанище в своем маленьком мире, очерченным контуром их расслабленных тел.       Больше ничего не существовало.       Чужая грудь отдалась недовольным урчанием. И хриплым вздохом:       — Я хочу есть.       Джисон глубоко вздохнул, жмуря глаза, и досчитал в голове до трех.       На десятом счете он поднял глаза и отодвинулся.       Минхо лежал рядом — сонный, но вполне себе бдящий, со своими следящими зелено-лесными глазами с узким вертикальным зрачком. Сквозь неплотно прикрытые шторы просачивался дневной свет — на улице, наверно, уже часов одиннадцать утра, — и освещал комнату достаточно, чтобы разогнать полумрак сонной спальни. Зрачки Минхо рефлекторно сузились на свету — Джисон выучил этот рефлекс, он находил его милым.       Совершенно кошачьи — но такие человечные глаза.       Он пожертвовал одной рукой, выпутывая ее из объятий, чтобы убрать с чужого лица непослушную прядку.       — Можно сварить кашу.       Голос прорезался хрипло и скрипуче, тяжело, но он лег в тишину утренней комнаты так гармонично и правильно — будто только таким голосом и следовало разговаривать в подобной обстановке. Интимно. Горло осипло, казалось несмазанным и просило пить — Джисон почувствовал острую необходимость хоть чем-то смочить задеревеневшие за ночь связки. Но вставать все еще не хотелось.       В утренней тишине, с фоновым шумом бодрствующего города, доносящегося из окна, Джисон чувствовал себя счастливым и целостным. Прерывать это не хотелось.       Минхо пикнул его в нос.       — Чур ты варишь.       Джисон усмехнулся, забирая его ладонь и вжимаясь в нее щекой. Тепло соприкоснувшейся кожи огрело друг друга с такой нежностью, что ресницы сами собой затрепетали — веки снова норовили прикрыться под тяжестью припечатающего уюта, но Джисону не дали провалиться в новую волну дремы, настойчиво и громче повторяя:       — Джисони. Надо вставать.       Глупый кот.       Джисон фыркнул, открывая глаза и хмурясь.       Впрочем, недолго. Он не был обижен по-настоящему.       Он правда был счастлив.       Минхо по-прежнему смотрел на него прямо, немного опухший, немного прибитый, но все еще красивый и родной.       Сердце Джисона оттаяло в ту же секунду.       — С тебя кофе.       Он перекатился на спину, разрывая объятия и вытягивая позвонки, урча от чувства растяжения в сбитых и уставших мышцах, даже вытянул руки над головой, закатывая глаза от того, как шея и плечи растягивают остатки недельного напряжения. Он наполнил легкие воздухом и выдохнул в потолок, опадая обратно в мягкость матраса, и поежился, когда одежда врезалась ему в кожу напоминанием, что он все еще грязный, пыльный и потный.       И даже это не сделало его утро хуже.       Ни это, ни ноющий мочевой пузырь.       Матрас прогнулся на второй половине кровати, каркас тихо скрипнул — Джисон повернул голову, наблюдая за тем, как сонный Минхо лениво поднимается на ноги, вытягиваясь телом, будто каждая его мышца состоит из эластана. Абсолютно грациозно в своей утренней лености.       Минхо протер глаза, проморгался — зрачки рефлекторно отзывались на каждую вспышку света, подбирая правильный разрез — и в итоге прямо посмотрел на Джисона.       Джисон, распластанный по кровати с закиданными наверх руками, с раскиданными ногами, лохматый, опухший и весь покрытый остывшим потом, улыбнулся в ответ.       Они просто жили свое тихое совместное утро.       Каша кипела на плите, кофе вихрами пара грелся в чашках, в ванной то включалась, то выключалась вода. Минхо пошел в душ первым, пока Джисон разбирался с завтраком, и потом они молча поменялись, и Джисон расслабленно стоял под теплыми струями воды, подставляя под них лицо, и каждой мышцей тела боготворил это утро.       Спокойное, тихое утро. Без ебаных Паков, нервов, каких-то недомолвок и неясностей.       Хотя одна неясность все еще оставалась нерешенной.       Он вышел из душа чистый, переодетый в домашнюю пижаму, пахнущую порошком, наконец-то чувствующий себя дееспособным человеком, а не его подобием, и прошел на кухню, где Минхо накладывал кашу им в тарелки, тоже чистый, переодетый, с мокрыми волосами. В утреннем солнечном свете, на кухне Джисона, в его домашнем свитере он смотрелся на ней так хорошо, так гармонично, что Джисона выбросило из реальности в розовые, сладкие мечты.       Он не сдержался — подошел со спины, притыкаясь к лопаткам, и опал в это спокойствие, сцепляя руки в замок на чужом животе.       Минхо даже не дернулся.       — Добавить варенье? — спросил он буднично, по-хозяйски лазая в его шкафчиках, и Джисон только мыкнул в ответ что-то неясное ему в плечо, что могло быть трактовано и как четкое «да», и как категоричное «нет».       Минхо решил, что это «да», и шлепнул добротную ложку сладкой субстанции в дымящуюся жаром кашу.       Сели завтракать они в тишине.       Молчание не было неловким, скованным или странным — оно было утренним и самим собой разумеющимся, таким, с которого начинается простой, хороший в своей рутинности день. Джисон смотрел в окно на колышущиеся ветки деревьев, потягивая кофе, а Минхо сидел напротив, и его взгляд был расслабленным, не напряженным, он лениво моргал и подолгу отвлекался на солнечные блики на стенах, доедая свою кашу.       Джисон растворялся в мысли, что им обоим хорошо. Это грело так же, как пятна солнца, падающие ему на чистое, умытое лицо.       Минхо заговорил первым.       — Не спросишь?       Джисон моргнул, медленно переводя на него взгляд, выныривая из своей тихой утренней медитации.       — М?       Минхо отпил из чашки, глядя на него поверх каймы.       — Обо всем, что случилось.       Джисон дернул плечом — мол, если хочешь, рассказывай.       Не то чтобы Джисону не хотелось узнать. Он просто… еще не до конца вернулся в реальность.       Солнце целовало ему щеку и нос через стекло, а перед ним сидел Минхо, и все казалось далеким.       Минхо хмыкнул.       Он начал издалека, рассказывая о том, как отряд выдвинулся в путь, описывая их маршрут и рутинные рабочие перепалки. Джисону было приятно слушать о том, что в его отряде (его отряде; за полтора месяца группа из десяти людей — окей, девяти людей и одного лесного, — стала его отрядом) ничего не поменялось в его отсутствие, что Чонин привычно метал ехидные комментарии, что Уен, как обычно, нес какую-то херню, что Дохен отвешивал ему подзатыльники… В общем, Джисону нравилась мысль, что то, что рассказывал ему Минхо, было привычным и будничным, и ничего страшного в этот отъезд не происходило.       До поры до времени.       Минхо рассказал про нападение. Про то, как ночью он почувствовал, что в лесу они не одни, но не успел даже сориентироваться, как на них напали. Это правда были лесные — только лесные могли передвигаться так бесшумно и скрытно, и только их Минхо не смог засечь заранее, еще до того, как они угодили в ловушку.       Все произошло быстро. Джисон понимал, что несмотря на всю силу Минхо, на всю его ловкость, прыть, магию — ему не тягаться с пятью такими же, как он.       Его обездвижили и забрали.       Ему не давали посмотреть, держа его разум в ментальных оковах, и не отвечали на вопросы. Они утащили его на лесную сторону, Минхо даже не мог запомнить маршрут — чужая магия повязала его сознание, сделав беспомощным, его мысли текли лениво и считывались надзирателями моментально — о побеге не было и речи. Потом его притащили в поселение, там его встретила лесная, представившаяся некой Джию, надзирательницей по миграционным движением, и сказала ему…       Ну, что Минхо числится нелегально сбежавшим с лесной территории, и что его объявили в розыск, и что лучшее, что он может сделать в своем положении — это подписать согласие о невыезде и принять милосердие их правителей, сознавшись в побеге и отблагодарив лесных за то, что те вернули его домой.       Никакие доводы и объяснения ее не интересовали, и Минхо пришлось подписать бумаги. Дальше его сопроводили в его город — почти под конвоем.       Атмосфера располагала к проблемам, если Минхо начнет о чем-то болтать.       Но Минхо разболтал.       Он знал, что это может выйти ему боком, но также он знал, что то, что произошло с ним — это не возвращение на родину, а банальное похищение, и что никакие законы, никакие правила их границ не имеют прав насильно увозить его без суда и следствия.       Он знал, что нападение на человеческий отряд — это преступление, и знал, что он добьется справедливости.       На человечьей стороне остались его котята и — святые леса, — люди, за которых он волновался.       Он пошел с этой бумагой в ратушу.       Он добился приема, рассказал все, что было, от и до, начиная его действительно нелегальным пересечением границы, заканчивая тем, что лесные сами согласились отдать Минхо на «эксплуатацию» во имя общей цели, на что в ратуше недоуменно похлопали глазами и сказали, что такой информации им не предоставляли. Минхо сказал им перепроверить — некий господин Пак договаривался об этом с лесной стороной. Он сам так сказал еще почти два месяца назад.       Никакого обращения со стороны Пака официально не числилось.       После этого, естественно, начали все перелопачивать.       К моменту, когда человечья сторона направила им запрос о сотрудничестве в рамках судебного процесса над Паком, власти уже сами сложили всю ситуацию и отыскали кончики этой системы. Лесные, выкравшие Минхо из отряда, никакие не служащие миграционного ведомства, и никакая Джию в органе у них не числилась.       Это был просто подпольный бизнес одного дряхлого кота-политика в отставке.       Конечно, суды шли и на лесной стороне. Минхо пришлось поучаствовать в заседаниях на обеих кусках площадки.       Впрочем, к людям Минхо поехал добровольно. Никто не заставлял его свидетельствовать в городе, где его — по факту — столько времени удерживали незаконным шантажом.       Вышло как-то так.       Джисон слушал его внимательно, молча, только иногда кивая или задавая уточняющие вопросы, к концу рассказа он весь нахмурился от сосредоточенности, укладывая информацию в голове, и думал, что вот оно как бывает — такие, вроде, разные существа, а такие одинаковые проблемы.       — Везде свои мудаки, Джисони, — хмыкнул Минхо, допивая последние глотки своего остывшего кофе, пока Джисон ковырял заусенец на пальце и прожигал взглядом стол, анализируя услышанное. — Даже среди чистых величественных эльфов есть уебаны. Ни одна раса от этого не застрахована.       Жаль. Может, всему миру жилось бы чуточку легче, если бы хоть где-то было место, где все действительно такие, как в лучших сказках — честные, добрые и правдивые.       Но — увы и ах.       Минхо допил свой кофе и поднялся из-за стола, чтобы убрать грязную посуду, и пока Джисон думал над всем этим делом, которое, наконец, сложилось в полноценную картинку, под шум воды в раковине сказал:       — Я уезжаю вечером, — его голос звучал ровно, без оттенка эмоций, и у Джисона пробежались мурашки по шее. Он вскинул на него взгляд — Минхо мыл тарелки, стоя спиной, подставив взгляду лопатки. — В ратуше сказали, что они будут работать над этим делом совместно с людьми, и мое слово в этом деле имеет вес — так как я потерпевший из первого ряда. Нужно вернуться и передать им документы, да и мне надо наконец оформить мое отсутствие нормально. На работе меня сократили, к сожалению. Надо будет восстанавливаться. И маме все рассказать. Она, оказывается, меня потеряла за это время — хотела увидеться, а меня не было…       Джисон сглотнул. Он смотрел на то, как Минхо методично моет посуду на его кухне — таким привычным действием, как будто так было всегда, — и насильно подавил дрожь в пальцах.       Только спросил — как можно спокойнее.       — Ты уедешь насовсем?..       Минхо дернул плечом. Так же спокойно ответил — «не знаю».       Не знаю.       Как будто, блять, там мог быть какой-то другой ответ.       Джисон опустил взгляд в стол. Солнце из окна перестало быть таким теплым и ласковым. Магия нежного утра пропала, как и не было.       Остался только сухой вердикт.       Все закончилось, и Минхо уедет, и все вернется на круги своя — как должно было быть с самого начала.       От этого Джисону захотелось заплакать.       Смотреть на Минхо казалось ему теперь чем-то неловким и неправильным, как будто он зарится на то, что ему не принадлежит и, в общем-то, никогда его и не было, и те утренние объятия стали вдруг нелепыми, смущающими и липкими. Даже тот его жест привязанности, когда он обнял его со спины — наверное, Джисон слишком навязывался со своими чувствами, тогда как Минхо думал уже совершенно о другом, о том, что он пережил, что скоро он вернется к себе домой, о том, что ему нужно будет сделать, чтобы вернуться к своей обычной жизни, о работе, о маме, о своих котятах и буднях, и…       В этих буднях не было Джисона. Джисон это понимал.       Значит, так и должно быть.       То, о чем он думал, о чем переживал и что прогнозировал, наконец, осуществилось, и чувство обиды от того, как несправедливо обходится с ним жизнь, вызывала только злость и усмешку, потому что — ну какого хера? Он ведь знал? Знал. Тогда чего расстраиваться?       Ну, провели время вместе — так случилось. Обстоятельства совпали. В общем-то, побаловались со всеми этими штуками — командными выездами, совместными завтраками, ночевкой в двухместной палатке или в одной кровати, с объятиями, разговорами по душами, с поце-, в общем, со всем — и хватит.       Оно так и должно было случиться. Поздно расстраиваться. Могло быть хуже.       Они все живы и целы — и ладно. Феликса и котят нашли. Семье Джисона ничего не угрожает. Место Чана в полиции больше не под прицелом, а Минхо вернется на лесную сторону, как того и хотел.       Все в плюсе.       (Кроме его сердца).       Джисон не заметил, как стих шум воды, и дернулся, когда заметил на себе прямой взгляд — внимательный и немигающий. Минхо больше ничего не говорил, и Джисон, выдавливая из себя улыбку, решил, что раз у них есть время для вечера — то, наверное, нужно сделать то, что он давно планировал?       Он улыбнулся — как смог — и посмотрел ему в глаза, спросив:       — Заглянем кое-куда перед твоим отъездом?

***

      Наверное, это было немного опрометчивое решение, но Джисон часто делал так, как чувствовал, а не так, как диктовал трезвый анализ. И вот они здесь.       В пекарне, в которой входная дверь переливается мягким звоном подвесных колокольчиков.       Минхо принюхивается, сканируя пространство и людей цепким взглядом, но Джисон идет прямо к стойке, не обращая внимания на удивленные взгляды посетителей — и его матери.       Он все еще не отблагодарил Минхо за всю еду и заботу, которую он давал безвозмездно. Пора отдавать должок.       Джисону казалось это самым подходящим — напоследок привести Минхо именно сюда, в пекарню его семьи, чтобы накормить его всем, что он захочет. И даже немного больше.       Мама сначала застыла, недоуменная, меча растерянный взгляд с Джисона на Минхо, с Минхо на таких же удивленных посетителей (конечно, город уже обо всем прознал; все новостные газеты пестрели заголовками о коррупционной схеме Пака и о том, как он шантажом удерживал лесного кота, заставляя его работать на свои темные темки), потом на подоспевшего отца Джисона с тазиком поднимающегося теста, но Джисон скользнул к ней за прилавок и прошептал на ухо свою просьбу.       Мама засуетилась, вдохновленная, как только услышала, что сегодня — последний день Минхо в их городе, и Джисон хотел бы его на прощание угостить.       — Вот эти с повидлом, эти — с творогом, — металась мама от витрины к витрине, так, что даже Минхо со всей своей грацией и ловкостью едва за ней поспевал, широко раскрыв глаза. — Если хочешь послаще, я добавлю тебе сливочного крема, добавить? О, дорогой, попробуй эти пышечки тоже, это новинка сезона — я только спекла первую партию…       Джисон просто стоял рядом, улыбаясь, привалившись к прилавку, и наблюдал за всей этой забавной, нелепой пантомимой — как его самые любимые создания (не плачь, Джисон) пытаются найти общий язык в таких глупых, но нежных попытках услышать и быть услышанными.       Минхо потерянно соглашался на все, что предлагала ему мама, и только смущенно отвечал на вопросы про то, что он привык есть дома, есть ли у них пекарни и какая выпечка у них пользуется спросом…       — О, милый, это рыбный пирог, — мама резкими, профессиональными движениями нарезала пышущий жаром круг из теста, ароматный настолько, что у самого Джисона выделилась слюна. Папа на фоне нелепо пытался вставить слово, обращаясь к Минхо — он пытался что-то посоветовать или спросить (папа относился к расовым различиям больше с интересом, чем с настороженностью, присущей его матери, и Джисон готов поставить тысячу драгоценных, что он бы с большой охотой устроил Минхо допрос о рыбацком деле в их краю), но мама перебивала каждую его идею своей хлещащей энергией. Блюдо, на которое мама выкладывала выпечку для Минхо, было уже полным, и она раз за разом передвигала круглые пышечки и треугольнички пирогов, чтобы подложить еще какой-нибудь вкусненький кусочек. — Лесные любят рыбу? Я всегда думала, что вы едите ее сырую, но у меня только запеченная, ха-ха. Дорогой, на что смотришь? Круассан понравился? Бери-бери, это с фисташкой, очень вкусный, никто не жаловался…       В конце концов, они сели за один из круглых столов у панорамного окна, с под завязку забитым блюдом и непривычно смущенным Минхо.       — Кофе будешь? — мама возникла у него за плечом, и Минхо дернулся, оборачиваясь и растерянно хлопая на нее глазами. Он не успел даже ответить, как мама погладила его по плечу: — конечно, будешь, что я спрашиваю. К такой вкуснятине обязательно нужна чашечка кофе. Сливочки?       Сливочки.       Ни Джисон, ни сам Минхо не стали ей вдогонку кричать, что Минхо пьет черный кофе без всего.       Минхо молча уткнулся в свою тарелку.       — Ешь, пока горячее, — Джисон кивнул ему на еду, улыбаясь на поплывший, дезориентированный взгляд, и улыбнулся с пониманием. — Не переживай, что не съешь — запакуем с собой. Мама не расстроится. Она знает, что иногда бывает несколько, м-м, навязчивой.       Минхо ел молча, только поблагодарив маму, когда она принесла ему кофе и с явным удовольствием подлила ему сливки в чашку. После она убежала обратно за прилавок, потому что отец снова притащил из подсобки банки повидла, громко спрашивая, куда им ставить новую партию, если старая еще не кончилась, и Джисон наблюдал за всей этой милой суматохой со стороны.       Приходили люди, делали заказы, мама упаковывала хлеб и плюшки, пироги и печенье в бумажные пакеты, где-то по залу бегала заведенная помощница Ханыль — только один раз она обернулась к Джисону и смущенно помахала ему рукой, убегая дальше по своим поручениям.       В воздухе пахло теплым тестом, повидлом, сахарной пудрой и ванилином. Аромат, знакомый ему с детства.       Как хорошо, что все позади.       — Все очень вкусное, — подал голос Минхо, промакивая рот салфеткой, и Джисон вернулся к нему взглядом. Блюдо не опустело даже на половину, некоторые кусочки были только надкусанными — видимо, Минхо пытался попробовать все до того, как не сможет вдохнуть, — и интенсивно жевал с набитыми щеками. Он отпил кофе. — Рыбный пирог отличный, хоть рыба и запеченная, так что…       Джисон улыбнулся, поджав губы, и ударил Минхо под столом ногой. Тот пакостливо хихикнул.       Дальше они снова сидели в тишине.       Наконец, когда они собрались уходить уже ближе к вечеру, Джисон сам ушел за прилавок, чтобы взять пакет и упаковать все несъедененное Минхо с собой; под вечер в пекарню стекся народ после работы, чтобы взять вкусненького домашним к чаю или самих себя побаловать, так что родители и Ханыль крутились по пекарне юлой, перекрикиваясь и умудряясь даже в этом хаосе оставаться в хорошем настроении.       Когда Джисон аккуратно шепнул маме, что им пора, та быстро отдала заказ женщине и, извинившись перед следующим посетителем, выбежала из-за прилавка — как была, в переднике, подлетела к Минхо с чистым и искренним «дорогой, дай обнять тебя на прощание».       Джисон виновато поджимал губы в стороне, пока Минхо смотрел на него с непроницаемым выражением лица, задержав дыхание, и — о чудо, — даже хлопнул ладонью его матери по спине.       Мама нажелала ему всех возможных благ в дорогу — и обязательно добраться до дома целым и невредимым.       Папа с уважительным кивком протянул ладонь.       На улице Джисон нес пакет из пекарни и краем глаза следил за Минхо, посмеиваясь, когда того передергивало в плечах — от излишней тактильности с чужими людьми, — но Джисон не испытывал дискомфорта по этому поводу. Он знал, что если Минхо действительно не хотел бы, он бы не позволил его родителям дотрагиваться.       Он позволил им это сделать. Это было его способом выказать свое уважение — и благодарность.       И, может, чуть-чуть привязанности к Джисону.       Но не об этом.       — Будешь меня провожать? — спросил вдруг Минхо, когда они подходили к дому Джисона.       Солнце уже начинало садиться, окрашивая небо в розово-оранжевые полосы, и Джисон рассматривал подзолоченные светом облака, чтобы не думать о том, к чему все идет.       Вопрос застал его врасплох.       Провожать?..       — А ты хотел бы? — поджал губы Джисон, пиная камешек по дороге. Они почти дошли до дома, и Минхо дернул плечом, говоря, что да, он хотел бы.       — Вообще, — он прочистил горло, — ты не должен, если не хочешь. Я понимаю, что неделя была тяжелой, и тащиться в лес… Тем более, — он споткнулся в словах. — Чан предупредил, что меня проводят до границы — в целях безопасности, ха-ха, — так что…       — Я провожу, — просто ответил Джисон, открывая дверь в дом, и тихо выдохнул. — Я… сам хочу. Все в порядке.       Джисон чувствовал, что им обоим неловко. Вообще все это было неловко. То, как Минхо собирал свою сумку с немногочисленными вещами, проверял документы и окидывал потерянно-задумчивым взглядом квартиру, будто соображая, не оставил ли он в ней чего лишнего и что ему вообще стоит из нее забирать. То, как они в молчании вышли, и Джисон выключил свет, закрывая дверь на ключ, стараясь не думать, что он вернется в нее один. То, как они встретились с его сослуживцами и друзьями — Чанбин и Хенджин были назначенными за то, чтобы проводить Минхо до границы в целости и сохранности, а за ними увязались и Сынмин, и Чонин, и даже Феликс. Только Чана не хватало для полной картины, но он все еще находился в столице и разгребал дела по делу Паку, так что…       Они двинулись в путь, когда солнце уже почти село, и добрались до барьера уже к ночи.       По ту сторону границы Минхо ждали двое лесных по форме их служащих, открыв дырку в барьере.       Прощаться было странно и больно.       — Береги себя и погладь от меня котят, — полез обниматься Феликс, и Минхо — к всеобщему удивлению — даже не смухортился, принимая объятия и поглаживая Феликса по спине. Феликс похлопал его по плечам, улыбаясь. — Надеюсь, еще увидимся?       Минхо фыркнул дружелюбное «может», и переключился на прощания со всеми остальными провожающими.       С Чанбином они просто стукнулись кулаками, с Хенджином — обоюдно скорчившись — попрощались, лениво махнув рукой (удачи, кот, удачи, чел), с Сынмином… Ну, шутка про пипендюрки через трубочки для Минхо, кажется, навсегда стала любимой, а для Сынмина — поводом поработать с психологом, Чонин хлопнул его по плечу, неожиданно для всех шмыгнув носов и замаскировав это под ехидным «не лазь больше в непонятные дырки, хен», а Джисон…       Что ж. Он был последним.       Впрочем, наверное, это просто его кредо.       Джисон неловко заломил пальцы.       — Ну, — он прочистил горло, бегая взглядом по траве, стараясь улыбаться и быть бодрым и жизнерадостным — ведь все хорошо, верно? Все проблемы решились, Пак за решеткой, им ничего не угрожает, дурацкое наказание с выездами в пять утра закончилось, и они все могут вернуться к своим нормальным жизням, а Минхо вернется домой, куда все это время мечтал попасть. Все правда хорошо. Лучше, чем могло быть. Намного.       Тогда почему ему так сложно смотреть в глаза?..       Вдох. Выдох.       Все в порядке.       — Удачи? — улыбнулся Джисон, перебарывая себя и поднимая взгляд с травы наверх. Вот ботинки Минхо, вот его штаны, вот куртка, воротник, шея, подбородок. Вот…       Его глаза. Такие, блять, грустные. Такие молчаливые.       Как, блять, Джисону вообще надо это делать?       Он глубоко вдохнул.       Просто не плакать. Только и всего.       Это не так сложно, когда все в порядке.       — Я рад, что мы познакомились, — горло сжалось, сглотнуть казалось невозможным, дыхание предавало. Захотелось топнуть ногой и закричать «да почему, блять, все именно так?!», потому что так было по-дурацки. Это просто нелепо — это прощание, этот, блять, ебаный барьер, за который Минхо уйдет и больше не вернется — после всего, что с ними было, после всего, что они прошли. Боже, они работали, смеялись, ссорились и мирились, они делили одну палатку, они ели, спали, жили вместе! Джисон познакомил его со своими родителями! Со своей семьей! Он… Он же…       Джисон остановил себя, помня, что они не одни, да и усугублять ситуацию… И без того тяжко. Поэтому просто прочистил горло, подбирая слова.       Выдохни, Джисон.       Это просто прощание.       Просто попрощайся нормально. По-человечески.       Попрощайся так, чтобы было видно — как много все это для тебя значит.       Джисон передернул плечами, облизывая губы. Минхо все еще смотрел ему прямо в глаза.       — Это было весело и… интересно. Иногда опасно. Но больше весело. Так что… Спасибо. За то, чему ты меня научил — прости, я не сдал тебе «кошковедение», ха-ха… В общем, за все, что ты сделал. Для нас и для… меня. Я…       Дыши, Джисон.       Не шмыгай.       Дыши.       — Я очень, — пожалуйста, Джисон, — очень… рад, что однажды ты пересек барьер, и мы… В смысле, я не рад, что ты застрял тут с нами не по своей воле, ха-ха, нет, я просто хочу сказать, что… если бы не застрял… вернее, если бы ты попал сюда иначе, то мы бы… В общем, я просто… Я…       Поток несказанных слов оборвался выдохом — его измученных пальцев, которые он заламывал от нервов то так, то эдак, дотронулось чужое тепло, и Джисон всхлипнул, когда его руку обняли своей.       Тихо, просто и открыто.       Минхо улыбался, глядя на их сцепленные руки.       — Я знаю, Джисони, — сказал он тихо, и Джисон вдруг понял, что все-таки плачет — перед глазами все становилось мутно-расплывчатым. Он поджал губы плотнее, чтобы не проронить ни звука, хотя это бессмысленно — Минхо видел, как он плачет, он сам его успокаивал, он обнимал его и утешал, ревущего, разбитого, уставшего, на том полу, в его квартире, он… — Я все вижу, котенок. Не надо.       Видит. Если Джисон не может сказать словами, может тогда…       — Можешь… — он всхлипнул, набирая дыхания, заглядывая Минхо в глаза. Они были такими же зелеными и такими же прямо-искренними. А еще нежными и — Господи, помоги ему… — действительно…       Джисон быстро выдохнул, смачивая губы.        — Посмотри меня. Я, кажется, правда… не найду слов, чтобы…       Мир Джисона разбился — или треснул, если не быть таким драматичным. Потому что Минхо медленно, извиняющеся мотнул головой.       Он поджал губы, с улыбкой говоря:       — Не сейчас. Прости. Мне… нужно идти.       Да. Джисон знает. Он все прекрасно знает.       Тогда почему он плачет, мотая головой. Зачем в руку впивается.       Он ведь не может упросить его остаться.       Это бесчеловечно.       Минхо не обязан бросать все ради Джисона.       Краем глаза Джисон видел, как его сослуживцы и друзья отошли подальше — он слышал их тихие разговоры со спины, видимо, обсуждающие, насколько картина перед ними драматична, но Джисону похер. В это время перед ним существовал только Минхо. Существо, ставшее ему и учеником, и наставником. И спасителем, и тем, кого хочется спасать. И другом, и товарищем, и сослуживцем, и приятелем.       И тем, в ком Джисон видел столько прекрасного — и все это прекрасное полюбил.       На свою глупую человеческую голову.       Палец коснулся его щеки — губы Джисона задрожали, когда Минхо стер каплю с кожи, и заглянул в глаза с тихим:       — Если я тебя сейчас поцелую — ты разозлишься?       Пожалуйста.       Пусть хотя бы это останется Джисону на память.       Это было скорее дыхание на двоих, чем нормальный поцелуй — они замерли, соединив губы, и тихо дышали, впитывая тепло друг друга так долго, как позволяло время. Джисону не хотелось ни шевелиться, ни отрываться — прям как этим утром, когда они лежали в кровати, окруженные магией тихого умиротворения, с разницей лишь в том, что утром Джисон не думал, что ждет его ночью.       Сейчас Джисон знает — ночью его ждет бессонница, слезы в подушку и много, много-много тоски.       Как ему, блять, вообще спать теперь в этой кровати? Как разрешать хоть кому-то новому ложиться в нее?       Как ему вообще потом жить со знанием, что тот, кого он не просто полюбил — кого он понял и кто понял его живет за чертой, которую никому из них не по силам пересечь?       Как это физически возможно?..       — Не скучай, — шепнул ему Минхо в губы, обнимая его мокрую, горячую щеку ладонью, и Джисон хихикнул от гремучей смеси эмоций — там даже огонек злости проскочил.       Он хотел ответить так же, как тогда, в квартире — сказать то же самое, чтобы было понятно: не проси невозможного.       Хотел, но…       Он просто зажмурился, плача сильнее, и Минхо спрятал его лицо в своей шее.       — Все будет хорошо, Джисони, — шептал ему Минхо, и Джисон лицом чувствовал, как дернулся чужой кадык — Минхо не плакал, но Джисон знал, что ему тоже тяжело, ему тоже грустно, больно и обидно, и он тоже, наверное, не понимает, почему все так несправедливо и по-дурацки, но…       Они все еще жили свои собственные жизни, и у Джисона она была на людской стороне, в городе, где его родители пекут самую вкусную выпечку на Старой улице, где его лучший друг детства — начальник королевской полиции и его руководитель, где его друзья — его сослуживцы, и где он сам — бард королевской полиции.       А Минхо в этом городе нет. Потому что его жизнь — на другой стороне леса.       И с этим ничего не поделаешь.       «Не проси невозможного». Минхо и сам знает, что просит невозможного, он не дурак. Он знает, что Джисон будет скучать. Он знает, что сам будет о нем думать.       Джисон знает, что им обоим будет тошно, грустно и тяжело.       Но все образуется.       Он вжался в Минхо поближе — пока еще была возможность — и обвил его руками, крепко, и глубоко вдохнул носом, так, чтобы легкие наполнились до предела. Обоняние у людей, по сравнению с котами, паршивое, но Минхо все равно пах своим запахом — кожей, лесом, своей одеждой… Джисон хотел забрать этот запах с собой. Хотя бы его крошку. Хотя бы ненадолго.       Наверное, он не будет стирать постель до тех пор, пока она окончательно не замызгается — просто чтобы думать, что где-то в складках наволочки еще остался запах Минхо.       Этого так несправедливо мало. Но это все, что у него есть.       Воспоминания и благодарность за все, что они пережили.       Он снова его поцеловал — Джисон до боли жмурился, каждой своей клеточкой впитывая чужое тепло, нутро, эмоции — все, что он мог бы с собой унести, — и отдавал все, что было у него.       Если бы Минхо его посмотрел, если бы он заглянул ему не в голову, но в душу…       Наверное, Минхо не хотел этого, потому что так было бы тяжелее прощаться. Умом Джисон это понимал. И без того сложно.       И все же — несправедливо.       — Береги себя, ладно? — сказал Минхо ему в щеку, нежно скользя по ней губами и оставляя то ли поцелуи, то ли намеки на них. Джисон мелко кивал, слушаясь, в голове понимая, что у него вряд ли получится сдержать слово — он постоянно влипает во что-то, и не то чтобы это его воля. — Слушайся Чана, он скоро должен вернуться в город. Родителям передай от меня привет и спасибо за еду. Обещаю, это будет самый вкусный рыбный пирог в моей жизни.       — Даже без сырой рыбы? — хихикнул Джисон, приоткрывая глаза, только чтобы самому вжаться носом в чужую щеку и всхлипнуть.       Минхо хихикнул в ответ, почесывая его макушку пальцами, и надрывно выдохнул.       — Даже без сырой рыбы.       Это так нелепо — смеяться, когда внутри все крошится. Но они смеялись.       Просто чтобы оставить хоть что-то светлое в этом прощании.       Наконец, с той стороны им крикнули, что время поджимает — Минхо пора идти. Дырка в барьере все еще держалась за счет магического ключа лесных, удерживая проход открытым.       Джисон отодвинулся, быстро промокнув глаза рукавом и выдавив из себя дрожащую улыбку.       Глаза Минхо блестели в ночи. От того, что они просто блестят в темноте — кошачьи примочки, все дела, — и от того, что в них стояла влажная пелена.       Джисон неловко шмыгнул носом.       — Спасибо тебе, — он подождал, пока слова в груди улягутся, и добавил, думая, что это самое важное, что он мог сказать на прощание Минхо. — За то, каким ты был со мной. И за то, какой ты есть.       Минхо медленно моргнул в ответ. Уголки его губ задрожали.       Он вытянул палец.       — Спасибо тебе, — он пикнул Джисона в нос — оба шмыгнули не синхронно, улыбаясь. — За то, каким ты был со мной. Самым странным, иногда глупым… но понимающим человеком.       Их еще раз позвали — на этот раз Чанбин сзади напомнил им о том, что все это очень грустно, но время не резиновое, и так долго барьер держать открытым сложно, — и Джисон только пикнул Минхо в последний раз, а потом Минхо моргнул ему, открыл рот, чтобы что-то сказать, но в итоге просто улыбнулся, сжал его руку — и ушел на ту сторону, где его ждали двое его собратьев и где лес встречал своего обитателя густой темнотой, отзвуком сверчков под покровом хвои и шумом высоких деревьев.       Где были его дом, его жизнь, его будни — и где Джисону не было места.       И когда барьер затянулся за ними, и три фигуры быстро пропали в темноте деревьев, ночь наконец-то забралась Джисону в голову.       И — в тот момент Джисону так казалось — забрала у него все.

***

      Возвращаться к обычной жизни было странно. Хотя бы потому, что за эти пару месяцев Джисон уже забыл, как он жил свою «обычную жизнь».       Больше никаких адских подъемов в четыре утра, тряски в седле, дурацких происшествий, которые приключались с ним — с ними — ежедневно. Никаких сраных Паков и ворчливых стариков в администрации. Никаких выездов с кавалерией, никаких странных заданий, никаких ночевок в полях, болтовни у костра, тесных палаток и прогулок под звездами. Никаких… разговоров о том, какая на самом деле большая, разнообразная жизнь, и никаких…       Постель Джисон все-таки поменял. Через две недели. Просто стало уже противно от того, какая она стала затертая и несвежая.       О запахе Минхо он старался не думать. Как, впрочем, обо всем, что касалось его.       Сослуживцы подбадривали его как могли, иногда подколами, иногда хлопками по плечу, когда Джисон замирал, сталкиваясь с чем-то, что напоминало ему о нем. По началу этого было много, потому что все бумажные нюансы еще несколько недель не давали им продыху, и Джисон подписывал заявления, отвечал на дополнительные запросы суда, даже газеты, блять, писали ему, спрашивая о небольшом интервью или хотя бы фотографии.       Не то чтобы Джисон никогда не грезил о славе, но грезил он о славе явно не такой.       Горожане его узнавали. Кто-то хлопал по плечу, поздравляя с большим делом, кто-то расспрашивал, как им удалось так все провернуть. Однажды мужик сквозь ухмылку назвал его «укротителем зверей». Оттаскивали Джисона всей командой.       Правда, он все равно успел ментально его задеть и обеспечить головную боль на ближайшие сутки. Потому что уебок.       Ну и хуй с ним.       Чан вернулся в город спустя неделю, выжатый настолько, что самолично отправился на выходные и пропал с радаров на целых три дня — небывало длинное отсутствие на памяти всей королевской полиции их города. По словам самого Чана, он просто отсыпался, потому что в столице даже покемарить пару часов было для него роскошью. На деле же Джисон нашел в его кабинете допитый пузырь в мусорном ведре. Джисон и не думал его упрекать.       Была бы тяга к алкоголю — он бы и сам пустился во все тяжкие.       Чан молчал.       — Так и будешь хандрить? — спросил он спустя время, когда Джисон в шестой раз пересчитал узоры на ковре под своими ногами; он знал, что там ровно пятнадцать узорчатых бутонов по диагонали и семь по вертикали, но решил еще раз проверить. На всякий случай.       Он фыркнул, закидывая ногу на ногу, но взгляд так и не поднял.       — Я не хандрю.       Чан фыркнул.       — Да я вижу, — он тяжко вздохнул и усмехнулся. — У тебя вся рожа опухшая.       Ну вот. Началось.       — У меня просто такое лицо.       — Не рассказывай, — начальник полиции поднялся с кресла, прошагивая к Джисону и присаживаясь на подлокотник. Джисон поежился, немного отодвигаясь — в последнее время он не очень тактильный, потому что… ну, просто потому. — Я твое лицо знаю с четырнадцати лет. Ты либо банку рассола каждый вечер перед сном выпиваешь, либо ноешь в подушку.       Джисон хмыкнул, прочерчивая носком ботинка полосу в ворсе ковра.       — Люблю рассол.       — Конечно. Я так и думал.       Они снова замолчали.       Джисон понимал, о чем ему говорил Чан, и понимал его беспокойство, потому что да, блять, он хандрил и ныл в подушку по ночам, иногда от бессонницы, иногда от грусти. Несколько ночей он даже уходил спать в гостиную, потому что кровать казалась ему слишком пустой и холодной — он списывал это на то, что с приходом холодов из окна потянул сквозняк, рамы старые, так как и дом старый, но на деле…       Все он понимал. Только сделать с этим ничего не мог.       Он скучал. И это — сука — не проходило.       — Я тоже скучаю, — вздохнул Чан, и Джисон поморщился: вот чего ему не хватало, так это подобных утешений, потому что, конечно, Чан скучал — он тоже человек и тоже может привязываться. Просто их скучание… несколько иного рода. И не то чтобы Джисону было от этого хоть чуть легче. Но Чан пытался: — Иногда думаю, как там у него дела, все ли нормально, как котята…       Котята. Такие маленькие, хорошенькие. Наверное, они уже подросли. Суни уже месяцев восемь должно было стукнуть — Минхо рассказывал, что в год кошки уже считаются взрослыми особями, так что… Скоро Суни станет взрослым котом. Если уже не стал. Джисон не помнил их точный возраст.       Интересно, а когда будет следующее полное затмение? У Минхо будет юбилей…       — Как мама? — резко перевел тему Чан, и Джисон вздернул брови.       Такой себе способ отвлечь человека от грусти. Но Чан никогда не был особо тонким человеком. Скорее, милым в своих неуклюжих попытках подбодрить. Впрочем, Джисону этого хватало.       — Мама нормально, — вздохнул Джисон, смотря в одну точку и в никуда, куда-то по направлению стола начальника полиции. — Готовится к фестивалю вовсю, уже напридумывала с десяток новых рецептов…       — В этом году точно выиграете, — кивнул Чан, и Джисон удовлетворенно хмыкнул.       Конечно, выиграют. Пончик-маг же накрыла налоговая после истории с Паком. Там не то что фестиваль — там и документов-то нет. Пончик-маг прекратил свое существование, а работники ищут новое место, куда приткнуться. Одного пекаря мама Джисона взяла к себе в пекарню — сказала, что таланту грех пропадать, да и он не виноват в том, что у него руководство — мудаки.       Так и сказала.       — Но я имел в виду не это, — уточнил Чан, и Джисон — наконец-то — поднял на него взгляд. Чан неловко улыбнулся. — Ты говорил с ней о… Ну, рассказывал?..       — О чем? — Джисон ухмыльнулся. Не, во дурак, правда, что ли, не понимает? — О том, что у меня была интрижка с лесным, которым она не доверяет? Как-то не довелось обсудить…       Чан нахмурился, строго глядя сверху вниз, и спросил так, что Джисон перестал улыбаться:       — Зачем ты называешь «интрижкой» то, что для тебя не было никакой «интрижкой»?       Сраный Чан. В душу без ножа — или как там говорят.       Без мыла в жопу.       — А как мне это называть? — Джисон оборонительно фыркнул, ерзая в кресле, и поменял ноги местами. Сидеть вдруг стало неудобно. — Это нельзя назвать «отношениями», потому что мы о них не говорили, и нельзя назвать чем-то серьезным, потому что, ну, как видишь — его здесь нет, и…       — Джисон, — Джисон сглотнул. Тон Чана давил на плечи. — Называй вещи своими именами. Ты любишь его.       Джисон прикрыл глаза. Если честно — хотелось снова расплакаться или ебануть Чана с кресла. Но сильнее расплакаться.       — И что? — он шмыгнул, подавляя приступ, и прочистил горло. — От того, как я это назову, смысл не поменяется, потому что я здесь, а он там, и у нас в принципе не было никакого продолжения, потому что, ну… оно просто нереалистично. Я и так пытаюсь себя держать на мысли, что все идет своим чередом. От того, что я скажу «ма, ты знаешь, тот парень, Минхо — помнишь такого? ты еще сказала, что у него с глазами что-то не так, а потом оказалось, что он лесной, которых ты, кстати, всю жизнь за обедом обсуждала в рамках незаконной миграции и дурацкого соседства, — ну вот я его люблю, прикинь? Круто, правда?». Мне вот так ей надо было это сказать, да? Ты так себе это представляешь?       Чан задумчиво поджал губы, посмотрев в потолок. В итоге — он досадливо шикнул.       — Ну… немного иначе.       — Да что ты.       — Я просто думаю, — Чан вздохнул, поправив манжеты на рубашке, — что тебе стало бы легче, если бы это с кем-то… обсудил. С тем, кому бы мог открыться. Не с друзьями, не с сослуживцами, не с Чанбином и даже, на самом деле, не со мной, а с… человеком, который тебе родной. Который очень тебя любит. И который тебя… вот так выслушает.       Джисон отмахнулся.       — Я уже наговорился об этом на всю жизнь вперед.       — О, нет, — Чан хмыкнул, — я не про слезную истерику у тебя дома. Там ты просто ревел и ругался, а я про… Ну, знаешь как говорят — «сбросить камень с плеч»…       — Единственный камень, — шикнул Джисон, дергаясь в кресле, — который давит мне на плечи, это твоя рука, хен. Буквально.       — Фу ты. Какой ты стал колючий.       — Ну так не трогай меня, ладно?! — вскрикнул Джисон, поднимаясь с кресла. — Почему все пытаются мне в душу залезть, я, блять, никак не пойму?!       Он разорался. Да. Не самое взрослое поведение.       Но и не то чтобы Джисон считал себя окончательно взрослым.       — Вы все такие, блять, умные, — он всплеснул руками, крича на Чана — на самом деле, это было неправильно хотя бы потому, что они все еще в его кабинете и все еще начальник и подчиненный, но в моменте Джисону было насрать на степень уважения и субординацию. Он правда устал терпеть. — Что ты, что Чанбин, что даже, блин, Феликс! Джисон то, Джисон это! Вы, блять, давно в моей голове лазили?! Или знаете, как я себя чувствую?! Или вы все разом теряли того, с кем чувствовали себя счастливым и целым, а потом лишались этого, потому что принадлежите к двум разным, сука, мирам, и теперь пытаетесь мне свой опыт передать?!       Он запыхался. Чан сочувствующе молчал. К сожалению, это бесило Джисона еще больше, потому что он понимал — ему можно посочувствовать.       Все видели, как ему тяжело. Даже Чонин, который после происшествия с Паком перешел в штат королевской полиции и стал под руководством Чана.       Даже, сука, Уен из кавалерии пытался его как-то разговорить, когда они встретились в коридоре, со своим нелепым «время лечит».       Да не лечит это ваше ебаное время.       Не-ле-чит.       Или сколько его там должно пройти? Полгода? Год? Десять лет?       Суки.       Джисон вылетел из кабинета, даже не попрощавшись, злой и отчаянный в своих эмоциях. Он снова начинал плакать — ему остоебенило плакать, Джисон никогда не считал себя сентиментальной тряпкой и не так уж много в жизни плакал (грустные книжки и трогательные истории про животных не в счет), — и единственное, что ему хотелось, это просто уйти домой, чтобы закрыться в своей квартире, запереться в ванной и прорыдаться под струями воды, пока сил не останется.       Ему не хотелось быть такой мягкотелой истеричкой — но он таким и был. Мягкотелым и истеричкой. По крайней мере пока.       Он даже думал о том, чтобы подыскать себе другое жилье, чтобы не мучать себя воспоминаниями обо всем, что происходило в этой квартире. Потом, правда, передумал, потому что вот еще — будет он из-за своих истерик сдвигаться с обжитого (и выгодного) места.       Ноги привели его домой. Не к себе. К родителям.       Джисон не сразу понял, почему дверь перед ним не привычно красного цвета, а зеленая.       Совсем ополоумел.       Он хотел уйти — он точно не планировал разговаривать с мамой о том, что ему там насоветовал Чан, потому что его мамы это не касалось; их отношения после всей этой хуйни стали лучше, потому что Джисон стал больше рассказывать маме про работу, а та — в ответ — меньше наседать с вопросами, и их разговоры стали, наконец, более… спокойными, что ли. Отвлеченными. Они больше говорили о жизни, о том, что интересного они прочитали в газете или книге, о том, как дела в пекарне, как старушка Наыль по соседству подобрала бродячую собаку и та гавкает по ночам, как Джисон недавно попробовал дома приготовить суп, но переборщил со специями, и какие приправы больше подходят к похлебке…       Их жизнь правда стала более спокойной и не такой нервной, настолько, что мама даже перестала внезапно вламываться к Джисону в приступах беспокойства, когда тот пропадал на несколько недель.       И все же говорить с ней о Минхо…       Джисон постучался.       Он мялся на пороге, подбирая слова, не зная, с чего начать разговор — зачем пришел, чего хотел, что случилось (мама точно спросила бы его, что случилось; как будто он свою маму не знал), но та открыла ему дверь и… просто впустила его.       — О, заходи, милый, — проворковала она, доставая Джисону его домашние тапочки — специально купила ему отдельные тапочки, которыми пользовался только Джисон, когда приходил в гости. — Я ужин как раз готовлю, ты голоден?       Джисон шмыгнул носом, влезая в тапки и вешая куртку на крючок, и ответил «не очень, ма».       Они прошли на кухню. Папы дома не было.       — Папа ушел на рынок, у нас не хватает клубники и слив к фестивалю, — мама, в домашнем платье, со смешно убранными заколками волосами, прошла к плите, помешивая что-то горячее и хорошо пахнущее в кастрюльке. — Все заказали — а ягоды забыли. Вот, бегаем, добираем… Будешь чай?       — Нет, мам. Спасибо.       Тук-тук-тук — мама обстучала ложку о краешек кастрюли, убирая ее к раковине, и села за стол напротив Джисона. Он не решался смотреть ей в глаза. Не знал, что сказать. Он вообще пришел без какой-либо цели. Сам не понял, почему.       Наверное, просто не хотел идти домой.       А что ему там делать?       — Что случилось, малыш? — спросила мама, накрывая его руку своей. Джисон съежился. — Я же вижу, что с тобой что-то не так, причем давно уже… Ты такой… грустный.       Ох, мама. Проницательная — и настойчивая мама.       Как же Джисон был прав…       — Все в порядке, ма. Просто… устал на работе. После Пака вся эта, — он помотал рукой в воздухе, — ерунда… Долго разбирать. В администрации дел по горло.       Мама понимающе кивнула. Сжала руку Джисона в своей. Джисон сглотнул.       — Да, но, — она пожевала губу. — Раньше работа не делала тебя… грустным. Злым, может, или капризным. Невыносимым иногда. Но не… Грустным.       Если Джисон снова заплачет — третий раз за сутки — он свихнется, ей-богу.       — Малыш…       Он не выдержит. Правда. Он просто не сможет.       Он вдохнул — получилось с дрожью.       — Я скучаю, мам, — выдавил он так, будто из шарика выходит воздух, он почти физически почувствовал, как сдувается. Глаза снова стали подозрительно-мутными. — Я так скучаю, и мне так, так обидно, что все сложилось так. Как будто мне дали какую-то демо-версию счастливой жизни — а потом отобрали. И я-я, — глубокий вдох, — я устал плакать, я устал не спать, я устал от мыслей в голове, я просто устал, и я понимаю, что я просто должен забить и идти дальше, но я н-не могу, у меня не п-получается, я пытаюсь абстрагироваться и каждый день натыкаюсь на что-то, о чем думаю — «а вот он сказал бы иначе», «а вот он понял бы», «а вот ему бы понравилось» или «а он бы сказал что похуй»… я, м-мам, я хочу об этом не думать, потому что я знаю, что все уже случилось и все так, как должно быть, но я просто… просто не понимаю, почему это «должно», — блять, блять, БЛЯТЬ! — такое несправедливое?..       Всхлип истерики встал поперек горла так, что Джисон закашлялся — мама подскочила, наливая воду в стакан, и помогла Джисону попить. Джисон не слышал ее слов за собственными всхлипами и стуком крови в висках, он только жадно глотал воду, пытаясь успокоиться и привести дыхание в норму, и чувствовал, как мама гладит его по голове, что-то мягко приговаривая.       Он не разбирал слов — только слышал интонацию, мягкую, убаюкивающую, такую, какую помнил с детства.       Мама убрала стакан в сторону и дала ему салфетки.       — Он — это тот лесной кот, да? — спросила она прямо, и Джисон поджал губы, снова перебарывая новый поток слез. Конечно, она догадалась, о ком речь. Сложно не догадаться. Но мама не стала черствой. — Малыш, зато он дома…       Истерика в теле Джисона грозилась снова захватить его тело. Он чувствовал, как тряслись его руки.       Он просто плакал, как ребенок, которого несправедливо обидели.       — Я знаю, что он дома, — провыл Джисон, пряча лицо в ладонях. Его трясло, и ему хотелось спрятаться. — Я не понимаю, почему я не могу быть его домом…       На самом деле, «не понимаю» — не совсем верная формулировка, потому что мозгом-то Джисон все прекрасно понимал. И то, как устроен их мир, и то, как живут их расы, разделенные четкой границей, нормами и менталитетом. Он понимал причины, которые мешали Джисону быть для Минхо домом.       Он не понимал, почему это так нелепо и больно.       Мама обнимала его, плачущего, прижимая к своей груди, беспрерывно гладила и баюкала, приговаривая, что все пройдет и все образуется. Что иногда любовь вот такая — несправедливая и обидная, и что ее можно пережить, оставив для себя только хорошие воспоминания и пройдя с ними вперед. Что иногда — да, любить больно, обидно, неправильно, и некоторые вещи действительно сильнее нас, но люди могут учиться жить с тем, что им послано небом, и что из каждого ожога можно вынести урок…       Правда в том, что Минхо не был для Джисона ожогом. Он был пластырем на все его синяки и ссадины. Новым миром, в который Джисон нырнул с головой, в котором вырос не просто физически — в котором окреп морально.       В глубине души Джисон знал, что когда-нибудь — в том самом будущем, которое наступит после ссаного, трижды блядского «время лечит», — воспоминания о Минхо будут для него спасительным кругом, поводом для улыбки, тихой, нежной благодарностью за все, что он приобрел за время, пока были «они», потому что никто не научил Джисона столькому, сколько показал ему Минхо.       И дело даже не в «кошковедении».       Джисон сам многому научился рядом с ним.       И это — одна из причин, по которой Джисону особенно больно.       Остаток вечера — до самого прихода папы — они пробыли на кухне, и мама обнимала Джисона, прижимала его голову к своей груди, гладила и слушала, как Джисон рассказывал ей обо всем, что приходило ему в голову. Он рассказал ей о том, как они познакомились, как смешно и нелепо они оправдывались перед Чаном за «компрометирующие позы», в которых их нашла кавалерия, как отправились на первую совместную вылазку, как они смешно переругивались, как вместе ехали в седле; он рассказал о том, как впервые поговорили открыто и честно, когда Минхо объяснил Джисону, что в их мире коты смотрят внутрь, чтобы понять, и как Джисон поблагодарил его за это и попросил так не делать с ним, потому что он не знал, как к такому относиться; он рассказал про тот случай в таверне с лепреконом, как Минхо рванул спасать чужие деньги, даже не будучи служащим полиции и вообще человеком, и как потом смешно смущался под благодарностью и признанием; он рассказал о тролле в лесу (на этой части мама замерла, но ничего не сказала, продолжив его гладить), о том, как Минхо его спас, как был зол на него и — на самом деле — напуган, как он заботился о нем, как они вместе проводили время дома, как они ночевали в палатке, смотрели на звезды, слушали и поддерживали друг друга — иногда со смехом, иногда всерьез…       Джисон рассказал маме — тихо, уже совсем успокоившись, — что, когда его по дурости вернули из отряда в штат, он действительно готов был рискнуть и своей карьерой, и местом в полиции просто для того, чтобы быть рядом с ним, не просто потому что он влюблен или что-то такое — потому что он не мог представить, как такое доброе, бескорыстное и понимающее существо может… как это вообще возможно, чтобы на доброту и уважение платили пакостью? Как можно помыслить о том, чтобы бить протянутую в приветствии ладонь?..       — Он такой человечный, что не каждый человек таким становится, — тихо хлюпал Джисон, мыльным взглядом смотря куда-то в пространство; мама все еще гладила его, и Джисон просто лежал у нее на груди, чувствуя себя маленьким, но защищенным, в бережном и надежном месте. — Когда мы узнали, что Пак хочет сделать, я так испугался… За вас, за себя, за Чана — за него… Он ведь совсем не при чем, мам. Совсем-совсем. Он шел навстречу во всем, о чем его просили, и терпел столько в свою сторону, а Пак… он просто… использовал его, и я так на это злился… Я так хотел его сберечь — хотя бы в чем-нибудь, так хотел… чтобы он наконец-то почувствовал себя хорошо…       — Я думаю, он чувствовал себя хорошо, милый, — тихо ответила мама, серьезно, по-доброму, и провела еще раз Джисону по волосам теплой ладонью. — Ты так хорошо заботился о нем. Он о тебе — а ты о нем. Это ведь так здорово…       — Да, — Джисон сглотнул с сопливым носом. Помолчал. — Просто жалко, что больше мы не сможем друг о друге заботиться.       Мамин поцелуй в макушку был теплым и бережным — не таким, как от Минхо, но не менее ценным и трепетным, — и Джисон прикрыл глаза, наконец расслабившись не только телом, но и душой.       Возможно — возможно — Чан был прав в том, что Джисону нужно поделиться своими переживаниями с мамой.       Возможно — это именно то, чему все это время учил его Минхо.       Быть честным и открытым к миру, близким и тем, кого действительно любишь.