Woodstock

Я не привык к тому, что меня любят, я не знаю, что делать. Ф. Скотт Фицджеральд

Утро второго июня началось странно. Сал открыл глаза из-за невыносимо яркого, слепящего солнца. Оно протягивало свои белые лучи через прореху в занавесках и падало в прорези протеза. Если бы Ларри мог видеть его сейчас, то он бы подметил, как красива голубизна его глаз. Вернее, только здорового глаза, второй неестественно блестел, словно глянцевый попрыгунчик. Салли зажмурился. Ларри крепко спал. Его лицо выражало изнеможённость, брови были сведены к переносице, а уголки губ опущены вниз. Сал приподнялся и тихо позвал его по имени, но Ларри просыпаться не собирался и продолжал отнимать у летнего утра драгоценные солнечные часы. Наверное, так он восстанавливал силы после вчерашнего. «А что было вчера?» Салли резко садится. Воспоминания накрывают его беспощадно подробно, не давая ни секунды, чтобы всё осмыслить. Вот почему утро началось странно: он не чувствовал себя разбитым после ночи. Он чувствовал себя… нормально. Так, как, наверное, миллионы здоровых людей ощущают себя после крепкого сна. Небывалая или давно забытая роскошь. Он начинает распутывать клубок странных образов, являвшихся ему во сне. Собаки, птица, тени, цветы, рожь и облака — теперь, когда он сидел окружённый вездесущим дневным светом, всё это казалось лишь фантазией. Простой игрой воображения. Но он знал, что это не так. И первым порывом было разбудить Ларри, что так трогательно обнимал подушку, завернувшись в ситцевый плед. Накинуться на него с расспросами о том, что, чёрт возьми, происходило в мире грёз. Но укол совести не позволил этого сделать. Ведь Салли знал, кому обязан спокойному сну. Поэтому он осторожно сполз с лежанки, которая, кстати, оказалась всё же просто сваленными вместе матрасами и одеялами. Завязал хвостики, кое-как справляясь без расчёски, и тихо вышел, чтобы не потревожить спящего Ларри. Утренний лес встретил его пением птиц, невероятно громким, проникающим под каждую ветку, под каждый листок — везде был слышен щебет. Роса блестела под ногами и грозила намочить тряпичные кеды. Сал не знал, сколько сейчас времени, телефон лежал в заднем кармане джинсов на беззвучном, и не было никого желания его включать. К аромату свежести и цветов примешивался аппетитный запах чего-то съестного. Последний его приём пищи был в столовой, который быстро закончился опрокинутым подносом. А потом и побегом. Он даже сэндвич не успел доесть. Пробираясь через недлинный ряд припаркованных фургонов и трейлеров, Сал прислушивался к голосам. Люди на поляне уже занимались своей утренней рутиной. Кто-то разливал чай из походного чайника в жестяные кружки, кто-то перебирал струны гитары, кто-то смеялся и что-то оживлённо обсуждал. Сал замер в тени деревьев, отделяющей его от них. Он нерешительно стоял на месте, не зная, как себя вести и что сказать. Он наблюдал за ними, и они всё больше казались ему нездешними существами, чудными и мифическими. В Нокфелле мало хороших людей, а те, кто есть, свою доброту и свет не выпячивают, потому что знают — сорвут и растопчут. Хиппи же не боялись улыбаться ярко и завтракать тут, в городском лесопарке, не ожидали недовольных местных или придирчивых полицейских. И Сал почему-то подумал, что дело тут не в том, что они наивные, просто верят в хорошее. Стоило хиппи заметить Фишера, они замолчали, уставились на него. Не враждебно. Не зло. Просто слегка растерянно. — Привет, — первой подала голос девушка с длинными дредами, сцепленными в высокий хвост. — Иди к нам, не бойся. Хочешь позавтракать с нами? — Привет. Да, спасибо, — Сал сел за край деревянного стола и сцепил руки. Люди любопытно рассматривали его, но не шептались, не тыкали пальцем, как обычно, происходило, стоило Салли оказаться в новом месте. Никто не спрашивал и про протез, то ли им хватало такта, то ли Ларри попросил их не лезть. Вскоре они поняли, что голубоволосый парнишка особого интереса не представляет, и продолжили свои дела. С ним осталась только девушка с дредами. Она налила ему отвар из веток малинника и дикой мяты, поставила перед ним чашку каши. — Не обожгись. Всё очень горячее, ребята только что приготовили. В каше орехи, у тебя нет на них аллергии? — девушка села рядом, подпёрла голову рукой и уходить, кажется, не собиралась, ждала, что Салли расскажет о себе. Сал смущённо опустил взгляд. — Ты очень добра, но я не могу есть в протезе. — Вот я идиотка! Прости, что не догадалась, — девушка хлопнула себя ладонью по лбу. — Хочешь, подыщем тебе тихое местечко, где ты сможешь позавтракать? Сал кивнул. «Доброта вводит меня в ступор, как ребёнка, который услышал незнакомое слово и не знает, что на него отвечать».

***

Салли сел прямо на мягкий мох, уже подсушенный солнцем, опёрся спиной на дерево и расстегнул протез. Девушка опустилась за ним с другой стороны ствола, она обещала не поворачиваться и не тревожить его, пока он ест. Она тихо напевала что-то себе под нос, плела браслет из разноцветных мулине, чтобы как-то занять руки. Нитки скользили по её тонким пальцам, завязывались в узелки и снова распускались. В утреннем лесу было как-то по-особенному тихо. Они сидели близко, если бы Фишер захотел, то мог бы коснуться её руки, слегка поддавшись назад. Она же могла просто повернуться и увидеть его лицо. Но девушка не ставила своё любопытство выше его чувств. В этой доверительной обстановке Сал наконец-то находит в себе смелость задать вопрос о вчерашней ночи, а значит, обличить всё произошедшее в слова, поверить, что это и правда было. — Сегодня ночью со мной происходили странные вещи. Я хотел узнать, можешь ли ты рассказать мне. — Рассказать о чём? — девушка замерла, нитки повисли на её пальцах и браслет чуть не распустился. — О снах. Сал прислушивается к её дыханию и движениям, но ничего не выдаёт в ней замешательства. Она отвечает не сразу, взвешивает слова, делит их на те, что можно произнести и на те, что стоит утаить. — А что конкретно странного произошло? Салли показалось, что девушка задаёт вопрос, на который знает ответ. — Я очень хорошо помню образы, пришедшие во снах. Обычно, мне снятся только кошмары, но по утрам они смазываются в одно сплошное состояние боли и отчаяния. А в этот раз всё было не так, всё было… реальным и светлым. Девушка шепчет что-то, слишком тихо, чтобы разобрать. Сал ждёт, что ещё она ответит, но она молчит. Только шелест листьев и пение птиц. Тогда он продолжает: — Но даже это не самое странное. Ларри разговаривал со мной, он находился в моём сне и защищал меня от кошмаров. Салли знал, что девушка ему верит, понимает, о чём он говорит. Оставалось надеяться на её честность. — Хорошо помнишь сны, говоришь? Неужели Ларри не позаботился о том, чтобы ты проснулся с пустой головой? Так было бы проще. Зачем какому-то мальчишке помнить сюжеты грёз, знать их тайны… Хотя, может, он углядел в тебе чего… Девушка замолкла, опять задумалась о чём-то своём. Солнце падало на её лицо сквозь густые ветки сосен причудливыми узорами, она зарылась пальцами ног в мох. Чуть поодаль виднелись ещё пока зелёные и твёрдые ягодки черники, но листья уже можно заваривать в чай. Утро переходило в день, становилось теплее. На секунду она даже позабыла, что говорила, — таким завораживающим был лес вокруг. — Тебе очень повезло снискать расположение Ларри настолько, что он решил создать для тебя целую грань сна. Знаешь, он ведь отличный художник, но одно дело рисовать на полотнах, а другое — чужие сны. Неудивительно, что он всё ещё спит. Это выматывает. — А что будет с моими снами теперь? Кошмары вернутся? — Сал торопливо застёгивал протез. — Постарайся не думать о том, что происходило ночью. Ты же вот знаешь, что Вселенная бескрайне огромная, наверняка даже не все созвездия в школе заучил, не все процессы космические понимаешь. А если не только астрофизиков слушать, а ещё астрологов или других каких эзотериков, то получается, что эта громадина и совсем нам не ясна. Но ты с этим фактом живёшь, вроде как в панику не впадаешь. Есть звёздная бесконечность и есть. Вот так же и со снами. Видел ты сегодня единорогов или русалок, вот и оставь их в ночи. Не забивай свою голубоволосую голову. А если Ларри захочет тебе что-нибудь объяснить, то он объяснит, не сомневайся, — девушка, не поворачиваясь, протянула ему разноцветный браслетик. — Вот тебе оберег наудачу. В честь знакомства. Она встала, отряхнула белый свободный сарафан и пошла в сторону поляны. Салли остался сидеть под деревом один, он думал про все странные стечения обстоятельств, приведшие его сюда. На его бледной раскрытой ладони лежал радужный браслетик из мулине. Если всё закончится, он вернётся домой, то эта вещица останется напоминанием о людской доброте и волшебном мире снов.

***

Ларри стоит, уперев руки в бока, воинственно уставившись на слишком лениво передвигающихся хиппи. Его волосы, спутанные после сна, то и дело падали на глаза, и он раздражённо смахивал их назад. — Быстрее, чёрт подери, почему вы как сонные мухи? Мы должны были выехать ещё полчаса назад! Вы хотите стоять в длиннющих пробках на такой духоте? Не уверен, — парень, кажется, и сам не успел толком собраться, но организовать людей было важнее. Он внимательно следил, кто что несёт и кто что куда ставит, готовясь в любой момент поправить. Сал наблюдал за этой суматохой издалека, настойчиво игнорируя вибрацию мобильника в кармане, он знал, кто звонит, и не хотел отвечать. Ларри на секунду перестал раздавать указания раздражённым тоном и махать руками, завертелся на месте, словно что-то потерял. — А где голубоволосое чудо? Эй, Фрида, ты видела паренька, гостя нашего? — Ларри сложил ладони рупором, чтобы докричаться до новой знакомой Салли, которая усердно пыталась сложить палатку в брезентовый мешок. Девушка, не отвечая, махнула рукой за его спину, указывая на Фишера. — Ну, и что ты тут стоишь? — Ларри нахмурился. Салли на всякий случай сделал пару шагов назад. — Надо привести себя в порядок и собираться. — Куда? — Мы едем на открытие рок-фестиваля! Ему вручили новую зубную щётку в блестящей упаковке и наполовину полный тюбик мятной зубной пасты. Ларри показал, как пользоваться самодельным умывальником, приколоченным к дереву. Почти все разбрелись по своим трейлерам и фургонам, поэтому можно было не беспокоясь снять протез. — То, что хиппи не моются, — миф, как можешь судить, — Ларри рассмеялся, хлопнул его по плечу и побежал помогать собирать оставшиеся вещи. Его настроение улучшалось по мере приближения к заветному фестивалю. Сал не решался его портить расспросами про сны.

***

Насчитав, кажется, десятый звонок, Сал всё же решается ответить. Ларри оказывается рядом не вовремя, Сал меньше всего хотел бы, чтобы парень слышал поток ругани. Но они остаются на улице вдвоём, все остальные уже разбрелись по машинам. Поэтому крик отца разносится отчётливо. Ларри морщится. — Почему ты не дома?! Сал не отвечает. По опыту знает, что стоит подождать, пока отец выкричит всё, что хочет, и уже потом можно начать оправдываться. Но мужчина молчит и явно ждёт ответа. Сал набирает побольше воздуха в грудь. «Я посреди Нокфелловского лесопарка в компании предводителя хиппи коммуны, который к тому же кажется каким-то шаманом или медиумом… типа того. Ах, да, ещё он намеревается увезти меня на рок-фестиваль, да, на тот самый, на который ты запретил мне идти…» — Сал? — грозный голос обрывает его поток мыслей, и парень не находит ничего лучше, как ответить: — Я в порядке. В безопасности. С надёжными людьми. Он бросает быстрый взгляд на Ларри. Парень одними губами спрашивает: — Хочешь, я с ним поговорю? Сал мотает головой, отчего его хвостики забавно разлетаются в разные стороны. Ларри улыбается. Ему сложно понять, каково это, когда тебя контролируют и что-то запрещают. Но неуклюжие попытки Фишера вывернуться его смешили. — Что значит с надёжными людьми? С кем ты? Где конкретно и почему не дома? Сал не находит что ответить, растерянно смотрит на тихо смеющегося Ларри, но поддержки не дожидается. — Ты принимал свои таблетки? — не дождавшись ответа на предыдущий вопрос, спрашивает мужчина. — Они… могут мне больше не понадобиться… — он смотрит на Ларри, ища подтверждения своим словам. Парень едва заметно кивает. Значит, они вернутся к событиям этой ночи позже, значит, Ларри обещает ему помочь. — Что ты такое говоришь? Ты пьян? Я не понимаю ровным счётом ничего! — мужчина снова срывается на крик, Салли приходится оторвать мобильник от уха как можно дальше, чтобы не оглохнуть. — Не истери! — внезапно для себя выкрикивает Сал. Мужчина замолкает, видимо, тоже не ожидав такого приказного тона от сына. — Как ты должен понять, если не хочешь меня выслушать? Ларри кивает, мол, правильно, вот так его Сал. — Пап, я понимаю, что ты переживаешь. Наверняка очень. Но, послушай, у меня правда всё хорошо. Я познакомился с группой, которая выступает на рок-фестивале, они хорошие люди. Я останусь на какое-то время с ними, — Сал вопросительно смотрит на Ларри, тот незамедлительно кивает и показывает большой палец, одобряя идею, — а когда закончится фестиваль, мы ещё раз поговорим. Секундное молчание. Парни почти верят, что мужчина проникся доверием и пониманием. Ларри даже приближается, чтобы расслышать ответ. Салли замирает с зажатым в ладони телефоном. Но оглушающий крик мужчины, едва не заставляет выронить мобильник из рук. — Какой фестиваль? Ты с ума сошёл? Ты…ты…ты! Если через час тебя не будет дома… — Пап, я не вернусь, — тихо отвечает Сал. — Ты сейчас серьёзно? — мужчина убавляет пыл. — Я повторяю, у тебя час, чтобы вернуться домой, — говорит он холодно, выделяя каждое слово, видимо, чтобы до Сала лучше дошло. — Пап, я не вернусь, — всё также спокойно отвечает Фишер. Снова молчание. Салу вдруг почему-то спокойно и легко. Ларри стоит рядом, ничего не говорит, но и не уходит, словно не может оставить его один на один с этим тяжёлым разговором. Мужчина выдаёт сдавленным голосом: — Если ты не вернёшься, я подам в розыск, я пойду в полицию… Сал ничего не отвечает. — Ты слышишь там? Думаешь, им сложно найти мальчика с голубыми волосами и протезом на лице? Тебе хочется иметь дело с полицией? — А тебе? — не удерживается от едкого вопроса Фишер. — Что это? Подростковый бунт? — в голосе мужчины проскальзывает ирония. У Салли сводит скулы. — Считай, что так. Сал с силой давит большим пальцем на красную кнопку сброса вызова и едва сдерживается, чтобы не запустить телефон в дерево. Ларри кладёт ему руку на плечо, слегка сжимает. — Выдохни, Салли. Парень судорожно выпускает воздух из лёгких, затем делает глубокий вдох, становится немного легче. По крайней мере, злость не так гадко прожигает внутренности. — Всегда он такой? — Нет. Когда погибла мама, он был подавлен, почти не разговаривал, в нём не было сил, чтобы возиться со мной, не то что повышать голос и читать морали. А потом, когда мне исполнилось одиннадцать, где-то так… он словно очнулся. Взялся за моё лечение, стал контролировать приём каждой пилюли, каждый мой поход с одноклассниками, реагировать на каждое моё неверное слово или действие. — Перевоспитывать, когда упустил возможность воспитать, как заниматься хирургией без наркоза. Салли отворачивается, чтобы не выдать внезапно подступивших слёз. — Хэй! Ну, не унывай! Мы едем на фестиваль. Вместе. Понимаешь? Это будут лучшие дни в твоей жизни, я обещаю, — Ларри искренне улыбается и раскрывает руки для объятия. Салли поддаётся вперёд, смыкает руки на его спине. «Всё легко и просто».

***

Вода ледяная. Сал пробует опустить руку по локоть, но озеро словно кусается, кожа покрывается мурашками, и он её моментально вытаскивает, растирает ладонью, чтобы вернуть чувствительность. Не вода — анестезия. — Присоединишься? Ларри по колено в прозрачной воде. Смотрит на него, щурясь от солнца, и даже не дрожит. — Боюсь заболеть, — Сал мотает головой, садится на песчаный берег, наблюдает, как Ларри постепенно привыкает к холодной воде, сначала мочит руки, затем плечи и, сделав глубокий вдох, погружается с головой. Они решают заехать сюда по дороге на фестиваль, одолеваемые июньской жарой и тягучими пробками. Так Ларри объясняет причину остальным, отправляя их занимать хорошие места на поле и договариваться о порядке выступлений с организаторами фестиваля. На самом же деле Салли выматывает дорога. Тревога больше не приглушается привычной сонливостью из-за антидепрессантов, а ссора с отцом только добавляет желания просто свернуться калачиком, поджимая колени к подбородку. «Эй, что с тобой?» «Мне просто плохо. Не обращай внимания, должно пройти». «Должно?» «Раньше всегда проходило». Но он забывает, что проходило-то из-за таблеток. Теперь, когда он остался один на один с тревожностью, его ощутимо потряхивало. Ларри где-то читал про синдром отмены, но не был уверен, что это он. Он не знал, как помочь, и это заставляло его крепче сжимать руль в ладонях. Он судорожно соображал, что теперь делать. Ответственность за паренька лежала всецело на его плечах, но вести того в больницу не хотелось. Кроме очевидной причины, почему светиться нельзя, Ларри чувствовал, что нокфелльские мозгоправы Салу не помогут. До сих пор ведь не помогли. Ларри не верил, что есть болезни, которые не лечатся — есть не работающие методы. Глупо лечить приступы тревоги с помощью белых, вяжущих во рту пилюль, если каждый день — борьба за существование. О каком спокойствии может идти речь? Поэтому Ларри отправляет сообщение Фриде, чтобы та следила за народом вместо него, а сам круто сворачивает с трассы на песчаную дорогу. Сал даже не приподнимает голову. Тошнота сковывает горло, и Фишер стискивает в руках край пледа. Отвратительное состояние необоснованного страха и головокружения. Контуры предметов плывут перед глазом, и сознание Салли отчаянно цепляется за голос парня, который слышится, словно отдалено. «Сейчас, чувак, я знаю одно место, там ты сможешь прийти в себя». Сал же чувствует, что тремор достигает своего пика.

***

И вот они здесь. У воды прохладно, и Салли становится легче дышать. От навязчивых тяжёлых мыслей отвлекает вид абсолютно счастливого Ларри. Его свободные штаны из струящейся красной ткани намокают, становятся бордовыми, облипают его тощие бедра. Сал запрещает себе смотреть. Ничего такого нет. Но от этого ещё страннее: почему его так смущает один его вид? Ларри плавает дольше, чем Сал предполагал. Июньская жара не щадит его на берегу, бесчувственно наваливается на него духотой. Нестерпимо хочется умыть лицо, охладить изувеченную кожу, почувствовать свежесть лесного озера, стянуть толстовку и вбежать сразу по грудь в прозрачную гладь… — Салли, давай со мной! Вода только поначалу холодная. Я научу тебя как правильно заходить. Ларри, поднимая брызги, выбегает на берег, протягивает руку. Сал впервые себе позволяет не думать о последствиях, не рационализировать, он просто скидывает кеды и берет Ларри за мокрую ладонь. — Важно заходить постепенно. А потом, когда больше всего захочется выйти на берег, нырнуть с головой. Салли боязливо жмётся к нему ближе, ступает по каменистому дну. Видит свои дрожащие ступни — настолько чистая вода. Они заходят по колено, Сал не думает о том, что одежда намокнет. Он посреди леса трясётся в ледяной воде невероятно живописного озера, одолевающая его ломка вытесняется почти детским восторгом и осознанием собственной свободы. Парень рядом, словно проводник в новое и неизведанное, и Салли хочется радостно вскрикнуть, но вместо этого он поднимает взгляд на Ларри. — Спасибо. — За что? — За то, что помогаешь. За это, — Сал обводит рукой всё вокруг. Ларри продолжает идти вместе с ним, теперь вода касается его рёбер, намокшая толстовка тяжестью ощущалась на теле. — Ты можешь снять его. В нём нет никакой необходимости. Более того, как ты собираешься нырять? Я не позволю себе выпустить тебя из вида, пока мы на воде. Салли обещал себе быть смелым. Много раз обещал. Обещал отцу научиться спать без света, когда был младше. Обещал себе не выдавать страха, когда его задирали в школе. Обещал не причинять себе боль сверх той, которую его уже заставила вынести судьба. И сейчас он снова обещает себе быть смелым, быть искренним. Честность и мужество всегда идут рука об руку. А разве можно быть до конца честным с пластмасской на лице? Сал думает, что нет. Ларри заслуживает его искренности. Щёлк креплений и тишина. Сал не может открыть глаза, чувствует, как сильно замёрз и что губы наверняка синие, стоит подвигаться, чтобы не словить судорогу от холода, но он замирает. — Всё нормально, чувак. Открой глаза. Голос Ларри доносится из какого-то другого мира. Сал пытливо смотрит на него, ждёт какой-то комментарий, но Ларри по-прежнему улыбается. Берёт протез из его рук. — А теперь ныряй, Салли. Фишер наполняет свои лёгкие воздухом до боли, зажмуривается и приседает, вода смыкается над его головой, звуки меркнут. Он выныривает и смеётся. Так легко всё на самом деле. Холодная вода отрезвляет, и от удушливой тревоги не остаётся и следа. Сал пробует проплыть, мелко перебирая руками. Ларри это забавляет. — Ты похож на выдру! Сал обиженно поднимает сноп брызг, Ларри закрывается руками, но это его не спасает, и он валится в воду, вода расходится мелкими волнами вокруг него. Они обсыхают на солнце, укутавшись в махровые полотенца и плед один на двоих. Сал стучит зубами, но июньская духота обещает, что ему скоро снова станет жарко. Ларри сидит рядом, подставив лицо под лучи солнца, оно путается в его длинных волосах, подсвечивает ресницы. Сал думает. Ларри на первый взгляд ничем особым внешне не выделялся: густые небрежные брови, длинноватый нос, торчащие уши, стоит заправить за них волосы, смуглая кожа, редкая щетина… Но всё это делало его таким очаровательным. Особенно щербинка между зубами, придававшая его улыбке мальчишеский озорной вид. Ответ на вопрос, почему его щеки горели, стоило Ларри поймать его взгляд, начинал обретать форму, но Сал признаваться в чём-то себе не собирался. Не сейчас. Ни за что. — На меня смотришь? — Ларри хитро косится, заставая с поличным. — Нет! — Врёшь… Салли смущённо выдыхает и улыбается. Толстовка и джинсы безнадёжно промокли. Тяжёлая и холодная ткань противно липла к телу, и Сал с радостью согласился одолжить вещи у Ларри. Парень ожидал, что хиппи принесёт из трейлера свободные одеяния на подобии своих, но Ларри вручил ему вполне обычную футболку и шорты. Теперь Сал стоял, придирчиво расправляя складки, Джими Хендрикс улыбался ему на принте, а белые коленки как-то совсем по-летнему невинно выглядывали из-под темных шорт. Ларри думал, что даже синяки, рассыпавшиеся мелкой дробью, плавно переходящие от синего к фиолетовому, их не портят. Достаётся же мальчишке: локти содраны, коленки сбиты, на костяшках затянувшиеся корочкой ссадины. — Ну, чтобы тебе было легче почувствовать себя частью коммуны, держи, — и он аккуратно распустил его хвостики, надел тонкую плетёную бандану через мокрые пряди. Сал задержал дыхание. Сам не зная от чего. Конечно, не от его рук в своих волосах. Совсем не от его карих глаз. Они простояли ещё несколько секунд просто молча. Сал старался снова заставить своё сердце размеренно биться. Ларри придирчиво рассматривал Салли в обновках. Любуясь.

***

Ларри замечает её первым. Думает, что мираж. Девушка медленно вышагивает по прибрежному мелководью, подбирает длинную юбку, сверкает белыми босыми ногами. Тёмные волосы достают почти до бёдер, солнце отливает их золотом. Ларри всматривается внимательнее, она направляется к ним. Он не находит в себе сил оторваться и привлечь внимание Салли, который, задумавшись о чём-то своём, смотрел в противоположную сторону. Ларри жалеет, что под рукой нет блокнота и карандаша, чтобы сделать набросок, поэтому он смотрит, жадно ловит детали, любуется незнакомкой, будто ещё секунда — и она испарится, словно та всего лишь порождение жары и утомления. Он обязательно изобразит её на холсте. Потому что она гармония, она природа. Девушка с картин прерафаэлитов. Уотерхаус написал Офелию, не она ли была его музой? Вот только у девушки взгляд не помутнён печальным безумием, он задорный, два камушка изумруда в обрамлении чёрных ресниц. — Эй, Сал, ты веришь в фей? — Ларри толкает его в бок, указывая на девушку. Салли оборачивается и чувствует волнение, какое чувствует любой семнадцатилетний парень при виде девчонки. «Молода и красива, как пела Лана Дель Рей». Только походный рюкзак за спиной и кроссовки в руке выдают в ней простого человека, а не лесную нимфу. Она улыбается, выходит на берег. — Я Эшли. Можно просто Эш. До фестиваля подбросите? — её высокий голос и непосредственность, с которой она садится рядом с ними, дабы натянуть на замёрзшие ноги кроссовки, располагают. — Не вопрос, красотка, — Ларри со всем присущим ему очарованием подмигивает. Сал бросает быстрый взгляд и отворачивается. Слишком уж резко Эш вклинивается в их пространство, слишком уж округлы и обнажены её бронзовые плечи. Но девушка мило улыбается ему и протягивает руку, Салли замечает чёрный лак (приятное совпадение) на её ногтях, кое-где облупившийся, пожимает — никаких формальностей, ни капли кокетства. «Мы точно подружимся».