Woodstock

— Вот, и Эллисон Краузе вставила в дуло винтовки веточку сирени, — Эшли подгибает по себя ногу, садится удобнее, поправляя прядь блестящих волос. Сал поджигает ей сигарету, девушка кивает в знак благодарности и выпускает облачко дыма. Пахнет ванилью и гарью. — А что было потом? — Её застрелили. Сал удивлённо таращится. Ларри лишь пожимает плечами. — Безоружных студентов… жестоко, — доносится его голос с водительского кресла. — А ты думал. Когда им было не плевать? — Эшли валится на груду одеял и прикрывает глаза, наверное, путь её утомил. — Как вы вообще нашли это озеро? — На карте мельком увидел и от местных пару раз слышал, решили свернуть, передохнуть. Наши на фестивале уже вовсю. Не терпится начать репетировать, полдня почти впустую. Сал знал, что это не упрёк ему, просто Ларри любит ворчать. Парень прибавил громкость, и радио выдало ленивый мотив «Clint Eastwood» старых добрых Gorillaz. — А ты, значит, сбежал из дома, Синеглазка? — Эшли щурится, смотрит на него хитро, как вредная кошка. — Ага. — Отстаиваешь своё? Правильно, молодец. Это я уважаю, — она салютует и переворачивает на бок. Окурок летит на пол, Сал поражается её наглости.

***

Эшли просыпается из-за чьего-то тихого болезненного стона. В салоне жарко, воздух липкий, спёртый, радио воспроизводит какую-то безвкусную попсу, странно, что Ларри не переключил. Она задремала всего на час, а по ощущениям провалилась в небытие на сутки, голова была тяжёлой, губы высохли и потрескались, безумно хотелось холодной газировки. Нокфелл — неприятный город. Она здесь уже вторую неделю, а ей так и не приснился ни один полноценный сон, только смазанные бессмысленные кошмары, пустые и однообразные. Нечего было записывать в дневник сновидений, нечего было превратить в эскиз или стих. Девушка снова услышала сдавленный стон, тихий, старательно сдерживаемый, мучительный. «Сал…» Парень лежал к ней спиной, обхватив колени, она не могла видеть его лицо, поэтому быстро сообразила определять состояние нового знакомого по рукам. Фишер сжимал одеяло, комкал его и снова отпускал. Девушка вспорхнула с лежанки. — Во-первых, избавь меня от этой попсы. Во-вторых, твоему другу плохо. Что с ним? Укачало? Или что посерьёзнее? — девушка скрещивает руки на груди, хмурит брови. Не то чтобы она жалела, что увязалась с ними, скорее, переживала, что не знает, как помочь. — Водить умеешь? — устало спросил парень. Из-за пробок каких-то жалких шестьдесят километров растянулись на полтора часа езды и обещали ещё столько же. — Конечно! — Тогда за руль. Ларри сам удивлялся лёгкости, с которой он разрешил Эш везти. Его трейлер — его дом, его крепость, но девушка вызывала доверие, поэтому он уступил ей место. Ларри понимал, что его инфантильность до добра не доведёт и что надо было думать перед тем, как обещать свою помощь мальчишке. Теперь перед ним был парень, хрупкой фигуркой свернувшийся на лежанке, и колотящее сердце чувство вины. Салу было плохо. Ларри знал только один способ помочь. Он опустился рядом, положил ему руку на голову. Сал вздрогнул, но ничего не сказал, продолжил бороться с всепоглощающей тревогой, которая словно паразит завелась под рёбрами. Он ей проигрывал, она как будто бы это понимала и скреблась ещё сильнее. — Ты веришь в призраков? — тихий вопрос. Ларри за своими мыслями его не сразу расслышал. — Почему спрашиваешь? — Я их видел. Ларри ложится рядом. Теперь их разделяет совсем маленькое расстояние, он чувствует, как тот напуган, хочет провести по его волосам, чтобы утешить, но вовремя себя одёргивает. — Расскажи мне. Я поверю. Сал медленно выдыхает, собирается с мыслями. Уже нет никакого смысла что-то утаивать, и он разворачивает правду и преподносит Ларри, пускай парень сам решает, что с ней делать. — Они живут в стенах, в щелях плитки в ванной, под облупившимися краями обоев, в дальних углах шкафов и столешниц. Они приходят ночью, реже днём, шепчут страшные вещи и предрекают конец, проникают в мои сны и облепляют их кошмарами. Они неупокоенные души апартаментов. Я не знаю, чего они от меня хотят. Но я точно знаю, что вижу их не один, что иногда они нарушают свою осторожность и показывают свои жуткие лики другим жителям апартаментов, но об этом никто в открытую не говорит. Их боятся. От них развешивают чеснок, им плевать, они продолжают пакостить. Ты думаешь, что я сумасшедший? Я сам так думал, списывал на таблетки… Теперь, когда я так далеко от апартаментов, когда я больше не принимаю лекарства… я продолжаю их видеть, как только закрываю глаза и засыпаю. Собаки и тени, люди и шёпот. Спишешь всё на синдром отмены после антидепрессантов? Давай, только тогда скажи сразу, что считаешь меня чокнутым. Ларри молчит, переваривает услышанное. Всё ещё серьёзнее, чем ему казалось. — Уже начинаю думать, не стоят ли апартаменты на древнем индейском кладбище, как в лучших традициях ужастиков. — Тебе стоит перестать зачитываться книгами Стивена Кинга, — советует Ларри. Сал вымученно улыбается. — Пока пытался отвлечься от тревоги, рассматривал твои картины. Они невероятные, Ларри, правда. — Их неплохо скупают, хватает, чтобы добывать деньги на еду. Хочешь, я подарю тебе? Любую, можешь выбрать несколько. Сал внимательнее всматривается в полотна разных размеров. Они развешены и расставлены, некоторые лежат на полу — их рассмотреть сложнее всего. На одном нарисована Фрида, он узнаёт её по дредам и сияющей улыбке, она держит в руках букетик из сирени и ромашек. Веет маем и счастьем. На другом горный пейзаж, на третьем быстрый скетч чьего-то лица, совсем набросок, и от этого какой-то искренний и динамичный. — Знаешь, будет лучше, если я нарисую что-то специально для тебя. Что-то особенное. Сал замирает, смотрит в его глаза, карие и блестящие, кивает. — Я могу помочь тебе с призраками. Только это будет тяжело, опасно и больно. — Мне или тебе? — Нам обоим. Сал думает. Почему вообще всё это происходит? Почему Ларри так хочет ему помочь, жертвует и жертвует ради него? Наверное, по той же причине, по которой он подбирает незнакомку, чтобы подбросить её до фестиваля, собирает вокруг себя людей, потерянных и несчастных, объединяет их и даёт смысл жить. Пытаться разгадать Ларри — задача не из простых, потому что это человек совершенно другой системы ценностей. Что для Салли кажется бездумным альтруизмом, для него обычное дело. Ему нужно кому-то помогать. И Сал провёл с ним достаточно времени, во всём этом эзотерическом безумии, чтобы начать понимать — неспроста. Просто так не уходят из дома, просто так не бегут из штата в штат, просто так не тянутся к искуплению. Сал начал замечать, что во всём присутствует логика. Он сосредоточение боли и отчаяния, единственное, что держало его здесь, — обещание, данное матери, что смерть её не напрасна, и осознание, что он может стать одной из тех страшных тварей, живущих в апартаментах. Горько живётся, когда знаешь, что после смерти нет спасительного «ничего», горько живётся, когда веришь в призраков. Ларри — Буддой целованный. Когда-то в нём было так много боли, что она известью осела на костях, а потом он её вымыл смехом и мантрами без остатка и сожалений. Теперь он обязан помочь и ему. Сал хочет знать, почему. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Этого не избежать. — Но ты не обязан. — Обязан. — Почему? Ларри прикрывает веки и устало выдыхает. Этот вопрос рано или поздно был бы задан, и Ларри приходится на него отвечать. — Любые события не случайны. Чем ярче, чем страннее событие, тем оно предрешённее. Когда ты появился передо мной в том лесу, загнанный и напуганный, когда попросил помощи, я знал, что с этого момента должен тебя защищать. Считай, что вселенная моими руками пытается тебе помочь. — Ты, правда, веришь в это? — Да. Я долгое время не мог растолковать свои сны, но, когда увидел тебя, всё встало на свои места. Ты та часть недостающего пазла, который я собирал долгие годы. Сходится абсолютно всё. Когда ты рассказал про призраков, я не удивился, потому что знал, видел след Тьмы на тебе. Салу становится жутко. Ларри смотрит и видит его насквозь, кажется, знает все его секреты. Грань между простым улыбчивым юношей и провидцем стиралась, и Сал начал замечать. Все эти мантры, все заговоры, все мешочки с травами, подвешенные под потолком трейлера, обереги на его шее и вытатуированные разноцветные руны на его руках — всё это отпечаток, оставленный миром снов. Реальность стремительно стиралась, уступая место чему-то мистическому. — След Тьмы? — Да. Что, если я скажу тебе, что Тьма существует, что есть что-то плохое и злое на этой земле, что-то рождённое из ненависти и страха, что-то, что всегда рядом с нами, что-то, что имеет облик и разум. Но, конечно, о ней догадываются не все, Тьма избирательна. Она просачивается в наш мир только в тех местах, в которых есть для этого почва. В нехороших местах. Как обычно, появились люди, которые научились извлекать из этого выгоду. Такие были во все времена. Они образуют культы, творят жуткие вещи, думая, что обретают силу, но на самом деле Тьма жрёт их души, стирая всё человеческое в них. Сал верит. Сал их видел. Людей со злыми глазами и холодными, дежурными улыбками, которыми они прикрывают своё опустевшее нутро. От одного их вида бегут мурашки по коже, и хочется потупить взгляд, чтобы не встретиться с их наигранно вежливым: «Здравствуй, Салли, как поживает твой отец?». Это ответ на вопрос, почему он как огня избегает кирху, стоящую на отшибе. Потому что самый одержимый взгляд он видел у её пастора, а самый затравленный — у его сына. Страшный человек этот Фелпс. — Причём тут я? — Тьма поселилась в Нокфелле, где-то она чувствуется до головной боли, где-то её и вовсе пока нет. Говорю же — Тьма избирательна. Значит, есть что-то такое в апартаментах, что ведёт к её сосредоточению. Она выбирает восприимчивых. Людей, переживших утрату, горе, страдающих депрессией или шизофренией… — Чего она хочет? — Я не знаю. Наверное, у абсолютного зла нет цели как таковой, Тьма просто причиняет вред, разрушает. Она действует через сны, потому что это самое незащищённое положение нашего сознания. Она тебя запятнала и теперь не отступит, как бы далеко ты от неё ни уехал. Ларри замолкает, понимает, что проговорился и теперь придётся рассказать всё. Правда обжигает язык, хочется поскорее её выплюнуть. — Она забрала моего отца. Мне оставалось два исхода: либо ждать, пока она придёт за мной, либо попытаться сбежать. Но я быстро понял, что бежать бесполезно, она рылась в моих мозгах, порождала страшные образы во снах. Рисунки на моих руках перекрывают шрамы, но я помню про них, а когда смотрю на несчастного тебя, вспоминаю в два раза ярче. Тогда я стал искать тех, кто сможет мне помочь. Так я собрал вокруг себя покалеченных Тьмой. Мы объездили пол страны в поисках знаний, таинств, дневников, древних рукописей — всего, что могло бы нам помочь научиться исцеляться от Тьмы. Так мы узнали про сны. Только я и Фрида сумели использовать эти знания, я не знаю почему, возможно, тьма откусила у нас слишком важные части, слишком близких людей, и вселенная даровала нам шанс. Но это не волшебство, Сал. Есть те, кому я уже никак не могу помочь, ни я, ни Фрида. И я беру их в коммуну, как умирающих принимают в хоспис. Это больно и тяжело, но я не могу их оставить. — А как спастись мне? — Научиться сражаться.

***

— Какого чёрта?! — Ларри был зол как никогда. Сал отпрянул ещё на два шага, когда заметил, что парень сжимает кулаки и хрустит костяшками. Хиппи бросали виноватые взгляды и боялись сказать что-либо вообще. Эшли с удивлением рассматривала его, словно видела впервые, что-то незаметно набрасывала в блокноте, сидела в сторонке, подперев голову рукой, и не выражала никакого желания его успокоить, она тут на правах гостя, пусть сами усмиряют своего вожака. И только Фрида сохраняла спокойствие, пыталась вразумить Ларри, который, кажется, был готов поступиться своими принципами и применить насилие. — Ларри, пожалуйста, не злись. — Не злись?! Ты издеваешься? Фрида, дорогая, какого чёрта? Меня не было всего три часа. Три. Слышишь? Ни сутки, ни неделю, три, блин, часа, а наш басист уже накурился. О чём он думал вообще, как он будет выступать в таком состоянии? И, судя по тому, что он завис с компанией каких-то девчонок и продолжает крутить с ними травку в бумагу, он вообще не собирается выходить на сцену, — Ларри бахнулся на землю, зарывая пальцы в длинные волосы, и уткнул лицо в колени. — Ты же его знаешь, он и ответственность — вещи несовместимые. Может, без него? — Без бас-гитары? Фрида, пожалуйста, иди погуляй. А лучше собери всех, проследи, чтобы все окончательно разместились и никто, я повторяю, никто больше не потерялся. — Ты истеричка, Лар, — девушка обиженно поджала губы и ушла к их лагерю. Ларри простонал протяжное «бляяя» и снова опустил голову. Сал хотел было его как-нибудь утешить, но его опередила Эшли. — Слушай, если нужно, я могу заменить вашего нерадивого басиста. С одним с условием: вы мне подберёте крутой прикид на сцену. Ларри резко вскочил на ноги и в два больших шага оказался перед Эш. — Девчонка, ты умеешь играть на бас-гитаре? — спросил он, тряся её за плечи. — Чего вцепился? Да, умею. На акустической ещё и на классической, но вам, я так понимаю, нужен басист? — Эшли с трудом отцепила от себя Ларри, который, кажется, был готов сойти с ума от неожиданной удачи. — Боже, благослови эту зеленоглазую девушку, храни её до самых кончиков волос. Сейчас зарыдаю от счастья, дай секунду. — Ох, избавь меня от этих соплей, — Эшли закатила глаза и фыркнула. — Ладно, тогда ты точно выйдешь на сцену. Эшли кивнула. Ларри убежал всё согласовывать. До открытия фестиваля оставалось два с половиной часа. Нервничали все, кроме Эш, девушка проводила взглядом удаляющегося Ларри, щёлкнула себя по голове, мол, совсем парнишка чокнулся. Салли улыбнулся. Он опустился на траву рядом с ней. Девушка раскрыла перед ним блокнот, показывая ему рисунок — забавную карикатуру, на которой Ларри со злым лицом извергает пламя изо рта, и маленькая подпись: «Ему бы тоже не помешал косячок, чтобы остыть». Салли рассмеялся. — Только ему не показывай. — Ну уж нет, хочу посмотреть, как у него брови вверх поползут. От смеха покалывало живот, даже не понятно, от чего пробирало на хохот больше — от рисунка или смеха Эшли, такой он был у неё заразительный. «Да, правда, все встречи в этом мире не случайны».

***

— Держи бейдж, с ним без проблем везде пустят, — Ларри надевает ему на шею ленточку с пластиковой карточкой, поправляет за волосы и улыбается. Салли хмыкает. — Чувствую себя девушкой популярного участника бойзбенда. — Следи за своим пареньком внимательнее, Сал. Заберут симпатичные длинноногие фанатки. Что делать будем без солиста? — Эшли хлопает Ларри по плечу и смеётся. Бесконечно поправляет оборки белого платья, стянутого чёрным кожаным корсетом. Фрида закалывает ей волосы блестящим гребешком, брызгает лак на завитую чёлку, подкрашивает губы блеском — бесполезно, через пару минут стресс берет своё, и Эш снова их обгрызает. Фрида натягивает перчатки без пальцев, сжимает и разжимает кулаки, взвешивает поочерёдно каждую палочку, предложенную стаффом — выбирает счастливые. Ларри и второй гитарист о чём-то оживлённо спорили. Сал предпочитал держаться в стороне, не мешать снующим туда-сюда людям со строгими лицами и чёрными футболками с надписью «Staff». Шатёр, в котором они находились, был разбит перед самым выходом на сцену и служил отправной точкой для всех артистов, местом, где они в последний раз могли отрепетировать и собраться с духом. Со всех сторон его облепила пресса и особо любопытные зрители, что только добавляло мандража группе. Нервничали все. Ларри, кажется, больше всех, от этого он становился невыносимым, и единственный, кому хватало сил вести с ним диалог, — был второй гитарист. Нил с завидной стойкостью выслушивал в десятый раз, когда стоит вступать в партию, чтобы бэк-вокал звучал гармонично, и что не нужно перекрывать его соло на гитаре. Нил отстранённо кивал, но, стоило Ларри отвернуться, закатил глаза, Салли рассмеялся. Нил ему улыбнулся. Когда Эшли в очередной раз съела блеск с губ, Фрида наконец выбрала подходящие палочки, а Нил был готов попросить Сала как-нибудь заткнуть Ларри. Низенькая девушка в чёрной кепке и чёрной униформе фестиваля грозно двинулась на них. Прокричала что-то в рацию и едва ли не схватила Ларри за локоть. — Ваш выход, кавер-группа, поторопитесь. Всё помните? Вы открываете фестиваль. Вы на хорошем счету, так что постарайтесь оправдать все возложенные на вас ожидания, — девушка повела их к выходу, подгоняя руками. — Поддержка может пройти со мной к первым местам или подняться за кулисы. Одно условие: не мешаться, — она кивнула на Салли, и, пока тот решал, что ответить, ребята взбежали по лестнице и скрылись из виду. Два амбала-охранника снова перекрыли вход, а девушка, что-то ворча в рацию, быстро вышла из шатра. Сал растеряно оглянулся. Идти за кулисы было боязно. Толкаться за хорошее место у самой сцены — ещё хуже. Толпа разразилась криками и аплодисментами, Сал слышал обрывки приветственной речи Ларри. Он вдруг невероятно ярко осознал, что должен быть рядом с ним, молчаливой и невидимой поддержкой. Конечно, он не мог знать, что Ларри нервно ищет его голубые хвостики в толпе, сжимая гитарный гриф в дрожащих пальцах. Парень метнулся ко входу, сунул в лицо охраны бейдж, проскочил в коридор, заставленный коробками и оборудованием, и встал в нескольких шагах от сцены. Ближе всего к нему была Фрида, она сосредоточенно смотрела перед собой, прямая как натянутая струна, держала палочки наготове. Эшли стояла в противоположном конце сцены, кажется, она была расслаблена, улыбалась так ярко, что даже он это видел из своего угла. Поправляла струящиеся волосы и впитывала бешеную энергию толпы, которая искренне ждала их выступления. Нил был ближе всего к Ларри, тоже улыбался, но по его слегка потупленному взгляду было ясно, что тот едва сдерживает дрожь. Одно дело выступать на разогревах малоизвестных групп и уличных концертах, другое — перед многотысячной толпой. Много-многотысячной. Ларри стоял почти на середине сцены, Сал сделал ещё шаг, чтобы лучше видеть его лицо. Он не дрожал, не сбивался, говорил твёрдо, уверенно и очаровательно дерзко. Сал сжимал за него кулаки и скрещивал пальцы. Люди ловили каждое его слово, радостно свистели или аплодировали. Ларри был с ними на одной волне. Не было место страху. Все эти люди пришли сюда веселиться, упиваться молодостью и наслаждаться хорошей музыкой. Что ж, они дадут им это. — И первое, что услышит Нокфелл, будет Майкл Джексон. Конечно же, он. Сал готов был поклясться здоровым глазом, что видел, как Ларри в последний раз потеряно окинул взглядом толпу. Ему захотелось закричать: «Эй! Я здесь». Но Ларри в первый раз ударил по струнам. Прожектора, усилители звука, крики людей — всё это слилось в громкий и слепяще-яркий звук. Фрида, казалось, поджигала барабаны, ритмичное вступление, словно бьющееся с сердцем в унисон мелодия. Нил в лучах подсветки, отбивающий такт ногой и его крепкие руки на гитаре, извлекающие звук, проникающий куда-то под кожу, застревающий в венах, рвущий тело, заставляющий двигаться, танцевать, бежать. Эшли на своём конце сцены сияла как маленькая звёздочка в своём белом платье. Сал невероятно жалел, что видит её так плохо. Но она полностью растворилась в шоу, в их музыке, в криках толпы, в своей отточенной игре. Салу казалось, что если есть рай, то он выглядит так, он отражается в нескольких тысячах горящих глаз, он в игре этих ребят, в их невероятно слаженной игре. Вместе к самым звёздам. Но, когда запел Ларри, земля ушла из-под ног Фишера окончательно. Если и есть песня, способная зажечь сердца всей многотысячной толпы, то это определённо она. И в его голосе было всё, что вложено в этот текст: ненависть, надрыв, страх, гнев, протест, противостояние, любовь и жар. Обжигающий щёки жар. Тогда Салли наконец-то смог обличить это чувство в слова. Наверное, это всё же любовь. Парень с развивающимися от ветра волосами, с прожигающим взглядом исподлобья, с невероятно красивыми руками, уверенно держащими электрогитару. Салли вдруг невероятно жарко. Становится невыносимо смотреть на него такого, но оторваться невозможно. Ларри словно бросает слова, призывает всех их задуматься, выводящей на подкорке сознания каждого строчки: — Я хочу сказать лишь одно: на самом деле им наплевать на нас! И Сал ему верит. Им правда плевать. Он думает про Элисон Краузе, про женщин на женских маршах, про темнокожих, про беженцев, про войны, протесты, бездомных, про тех, кому приходится сражаться за право просто любить, просто жить, просто быть. Думает про Тьму. Несправедливо, тяжело, жестоко. И он кричит вместе с тысячами голосов: — Я не могу поверить, что это место, где я родился. Не хочу об этом говорить, но правительство не хочет ничего замечать… Он готов вставить веточку сирени в дуло, направленное между глаз. Он готов бороться с Тьмой, с каждым клочком ненависти за возможность чувствовать себя живым. Как сейчас. Он так долго бежал от боли, так много страдал, что забыл, какого это — быть просто семнадцатилетним. Просто петь во всё горло, перестать быть вечно тихим штилем и стать штормом. Понять, что влюблён, понять, что живёшь здесь и сейчас. Он пересекается с ним взглядом. И электричество рождается в кончиках пальцев и прорывается к его сердцу. Потому что Ларри рад его видеть, потому что Ларри кажется ему красивым до умопомрачения. Он то и дело ловит его взгляд. Теперь зрителей нет, он играет для него, кусает губу, стараясь не допустить ошибки. Песня кончается. Гулкую тишину прорывает последняя строчка — почти крик, почти отчаяние: — На самом деле им наплевать на нас… До мурашек. До восторженного визга толпы. До слёз восхищения в уголках глаз. Их ждёт двадцатиминутный перерыв, а потом они снова выйдут искриться на сцену. Ларри кланяется и уходит, не попрощавшись. Все нужные слова за него говорит Нил. Сал пугается: мало ли ему стало плохо. Но Ларри выскакивает за кулисы. Дышит тяжело, смотрит ошалело. Откладывает гитару куда-то в сторону, сейчас не важно куда, стафф подберёт. Сал не решается даже пошевелиться. Джонсон опьянён счастьем, эйфория бьёт по вискам, потряхивает руки и дрожит в коленях. Прежде чем Сал успевает высказать слова признания их абсолютному таланту, Ларри хватает его за локоть. Предусмотрительно тащит за ящики и коробки. Сал путается ногами в проводах на полу, нащупывает спиной коробку, чтобы не свалиться. Почему предусмотрительно? Потому что коробки скрывают их от нежеланных свидетелей. Свидетелей необычайной наглости Ларри Джонсона, ловкости его дрожащих рук, в один миг расстегнувших протез. Сал о таком мог только смущённо мечтать. Ларри близко- близко. Нависает сверху, так, что приходится встать на носочки, что тот наконец-то смог коснуться его губ. Решительно и быстро. Сал закрывает глаза. Если это сон — он не хочет просыпаться. Ларри горячий, его футболка влажная, его руки сильные, впиваются в талию. Салли наклоняет голову чуть в бок, цепляется за его плечи, старается ответить, старается показать, что не против. Ларри в поцелуй улыбается, он абсолютно счастлив. Сала окончательно мажет, когда парень скользит по подбородку, целует за ухом, ведёт по шее, он позволяет себе забраться ладонями под его футболку, провести по торсу. Ларри посмеивается, щёки горят у обоих. Сал готов поспорить, что его полыхают больше. Какой-то шорох, чей-то голос опасно близко, не перекрывается шумом толпы. Они отскакивают друг от друга как ужаленные. Сал не знает, как оторвать взгляд от пола. Он наощупь находит протез на одном из ящиков. Собирается надеть и убежать, спрятаться и пережить всё это. Но Ларри его останавливает. — Постой, нам показалось. Тут никого. — Всё равно. Остальные вот-вот начнут тебя искать. — Стесняешься? — Вот и нет, — Салли делает шаг, но тут же оказывается заключён в крепкие объятия. Ларри выхватывает протез, снова откладывает куда-то. — Тогда почему сбегаешь? — Ларри нагло улыбается, сжимая его в своих руках крепче, предотвращая все попытки выбраться. — Потому что берегу своё сердце, — Сал разозлённо смотрит ему в глаза, а в них черти жгут костры. — От кого или чего? Не от меня ли? — Ларри смеётся, проводит по его волосам, распускает хвостики и взъерошивает. — Расслабься, Салли. Твоё сердце в безопасности, я его сохраню. — Ты зажимаешь меня украдкой среди коробок, пока в твоей голове ещё фейерверки от выступления бьют. «Протрезвеешь» и пожалеешь, — Салу всё же удаётся отстраниться. Ларри продолжает улыбаться. — А если я скажу, что ты мне нравишься? — Я тебе не поверю. Они смотрят друг другу в глаза, по классике жанра, кадр сжимается, и нет ничего, кроме их взглядов. Смущённого и раздражённого своим смущением Салли и наглого расслабленного Ларри. Прежде чем бессловесная перепалка заканчивается чьим-нибудь отводом глаз, к ним врывается Эш. — Вот вы где! Мы вас потеряли! А чего это вы тут вдвоём? Салли ахает, осознав, что протез по-прежнему где-то на ящиках. Ларри реагирует быстрее, притягивает к себе, прячет. Сал утыкается лицом в его грудь, чувствует руки на своём затылке, нежно перебирающие волосы. — Эш, милая, исчезни пока. Ждите в шатре, мы придём через пару минут. Она хмыкает, наверняка самодовольно ухмыляется, но и правда исчезает. Сал не спешит отстраняться, чувств так много, что хочется плакать, но он себя сдерживает. Утирает рукой нос, быстро надевает протез и уходит вслед за Эшли. «Какой же он всё-таки мальчишка».